Цветок под инеем

После встречи в чайном домике Отяя что-то изменилось. Не внешне — внешне всё оставалось по-прежнему. Аято по-прежнему уходил рано, возвращался поздно, и те, кто не знал, могли подумать, что между супругами по-прежнему царит холод. Но Фую знала правду. Она знала, потому что каждое утро находила на своём столике маленький подарок. Не роскошный — нет, комиссия следила, и Аято не мог позволить себе ничего заметного. Но что-то такое, что говорило: «Я думал о тебе». В понедельник — засушенный цветок сакуры между страницами книги, которую она читала. Во вторник — новая закладка с вышитой сливой, сделанная чьими-то умелыми руками (Фую подозревала, что Аято заказал её у той же мастерицы, что делала шпильки). В среду — маленький свиток с каллиграфией: всего один иероглиф. «Ждать». Фую смотрела на него полчаса, чувствуя, как сердце замирает. В четверг подарка не было. Фую пыталась не расстраиваться, но внутри всё сжалось. Однако когда она вернулась в свою комнату после завтрака, на подушке лежала ветка — не белой сливы, та уже отцвела, а дикой вишни, с мелкими розовыми бутонами, ещё не распустившимися. — Это принёс Камисато-сама, — сказала Юки, делая вид, что поправляет постель. — Очень рано утром. Он думал, я сплю, но я видела. Фую взяла ветку в руки. На одном из бутонов блестела капля росы.  Значит, он сорвал её сам. В саду. Ранним утром, пока она спала. «Ждать», — подумала она, глядя на иероглиф на свитке. — «Я умею ждать. Я буду ждать». Они почти не разговаривали — при комиссии, при слугах, при тех, кто мог донести. Но по ночам, когда поместье затихало, Аято приходил к её двери. Не стучал. Не входил. Просто садился на пол в коридоре, прислонившись спиной к косяку, и они говорили — тихо, чтобы никто не слышал. — Сегодня комиссия снова давила, — сказал он однажды. — Они хотят, чтобы я отправил вас в поместье Химегиё на месяц. «Погостить», как они говорят. Фую, сидевшая по ту сторону двери, прижала ладонь к дереву. — А вы? — спросила она. — Я сказал, что подумаю, — ответил Аято. — Но я не отправлю вас. Даже если мне придётся сжечь этот мост. — Не сжигайте, — попросила Фую. — Найдите другой путь. — Я ищу, — сказал он. — Каждый день. Она слышала, как он вздыхает — устало, тяжело, как человек, который несёт на плечах слишком много. — Аято, — позвала она. — Да? — Вы сегодня ели? Молчание. — Нет, — признался он наконец. — Подождите. Фую встала, накинула халат, вышла в коридор — и села рядом с ним на пол. Он вздрогнул, когда она оказалась так близко — впервые за долгое время, не через дверь. — Не надо, — сказал он. — Увидят. — Никто не увидит, — Фую протянула ему маленький свёрток, который держала в руках. — Я попросила Юки оставить в кладовой. На всякий случай. На случай, если вы снова забудете поесть. Аято развернул свёрток. Внутри были рисовые Моти с начинкой из несладкого  тофу — его любимые, хотя он никогда не признавался в этом вслух. Фую узнала сама, заметив, как он оживляется, когда их подают на стол. — Вы… — начал он и замолчал. — Ешьте, — сказала она. — Я подожду. Он ел молча, быстро, как будто боялся, что кто-то застанет их вместе. Фую сидела рядом, глядя на его профиль в тусклом свете ночника, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Когда он закончил, она забрала пустую ткань и поднялась. — Спокойной ночи, — сказала она. — Спокойной ночи, — ответил он. — И спасибо. — Не за что, — Фую улыбнулась в темноте. — Я же ваша жена. Она ушла в свою комнату, закрыла дверь и прижалась к ней спиной. За дверью было тихо. Но она знала — он всё ещё там. На пятнадцатый день после их встречи в Отяя случилось то, чего Фую не ожидала. Утром, когда она завтракала с Аякой, Мидори вошла с низким поклоном и обеспокоенным выпадением лица,  сказала: — Госпожа, к вам гости. — Кто? — спросила Фую, откладывая палочки. — Ваша мать, госпожа Химегиё. И… ваш отец. Фую почувствовала, как кровь отливает от лица. Отец не приезжал к ней с самой свадьбы. Он не писал. Не посылал вестей. Фую уже начала думать, что он забыл о её существовании — или сделал вид, что её не существует. И вот теперь они здесь. Оба. — Прими их в большой гостиной, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я сейчас приду. Аяка сжала её руку под столом. — Я с тобой, — сказала она. — Если хочешь. — Нет, — Фую покачала головой. — Это моя семья. Я должна сама. Она надела одно из своих лучших кимоно — тёмно-синее, с серебряными цаплями, чтобы выглядеть достойно, и пошла в гостиную. Мать сидела на подушке у окна, прямая, как палка, с лицом, на котором ничего нельзя было прочитать. Отец — напротив, сжимая в руках чашку с чаем, которую так и не поднёс к губам. Они не пили. Просто сидели и ждали. — Матушка, — Фую опустилась на колени и поклонилась. — Отец. Добро пожаловать. — Фую, — мать посмотрела на неё холодными глазами. — Ты хорошо выглядишь. Брак идёт тебе на пользу. Это была не похвала. Скорее оценка. — Спасибо, матушка, — ответила Фую, не поднимая глаз. — Как вы поживаете? — Мы поживаем, — отец поставил чашку на стол, чуть резче, чем следовало. — Нам сказали, что у тебя проблемы с комиссией. Что ты слишком много позволяешь себе. И что муж отдалился. Фую подняла голову. — Кто вам сказал? — Не важно, — отрезал отец. — Важно то, что ты делаешь. Этот брак — не игрушка. Ты должна рожать наследников, а не развлекать мужа разговорами о книгах и истории. Нам донесли, что ты пытешься влиять на его решения. Что ты вмешиваешься в дела комиссии. Фую почувствовала, как внутри закипает холодный гнев. — Я не вмешиваюсь, — сказала она. — Я просто делаю то, что должна делать жена. Веду хозяйство. Принимаю гостей. Поддерживаю мужа. — Поддерживаешь? — мать усмехнулась. — Ты заставила его забыть о долге. Он больше не слушает комиссию. Он слушает тебя. А это опасно. — Он никого не слушает, — ответила Фую. — Он принимает решения сам. Как и всегда. — Ты перечишь нам? — отец повысил голос. — Ты забыла, кто ты? — Я помню, — Фую посмотрела ему прямо в глаза — впервые в жизни. — Я — Камисато Фую. Жена главы комиссии Ясиро. И я не позволю вам указывать мне, что делать. В гостиной повисла тишина. Мать смотрела на неё так, будто видела впервые. Отец побагровел. — Ты… — начал он, но не закончил. Потому что в этот момент дверь открылась, и на пороге появился Аято. Он был в рабочем кимоно, с мечом на поясе, и вид у него был такой, что слуги в коридоре попятились. — Господин Химегиё, — сказал он, входя. — Госпожа Химегиё. Я слышал, вы здесь. Прошу прощения, что не встретил вас сразу — у меня были дела в городе. Он подошёл к Фую и встал рядом — не загораживая, но обозначая: она под моей защитой. — Мы разговариваем с дочерью, — холодно сказал отец, желваки на его лице ходили ходуном от гнева. — Я вижу, — Аято улыбнулся — той самой ледяной улыбкой, которая заставляла чиновников бледнеть. — И я слышал, о чём вы говорите. Вы пришли в мой дом, чтобы оскорбить мою жену? — Мы пришли, чтобы вразумить её, — мать выпрямилась. — Она забывает, что её долг — служить клану. Сначала клану Химегиё, потом — вам. — Она служит мне, — Аято положил руку на плечо Фую — легонько, почти незаметно. — И она служит прекрасно. Если у вас есть претензии к её поведению, вы можете обсудить их со мной. Наедине. — Камисато-сама, — отец встал. — Мы не хотим конфликта. Мы хотим, чтобы наша дочь помнила, кто она. — Она помнит, — Аято посмотрел на него в упор. — Она — Камисато. Моя жена. И пока я жив, никто не смеет указывать ей, что делать. Даже вы. Особенно вы. Фую чувствовала его руку на своём плече — тёплую, твёрдую, и от этого у неё перехватывало дыхание. — Мы поговорим позже, — сказал отец после долгой паузы. — Когда вы будете более расположены к беседе. — Я всегда расположен к беседе, — ответил Аято. — Но только если она ведётся в уважительном тоне. Моя жена заслуживает уважения. Даже от своих родителей. Отец и мать переглянулись. Потом, не прощаясь, вышли. Фую проследила взглядом за их удаляющимися фигурами нервно сжимая уголок кимоно. Когда дверь за ними закрылась, Аято убрал руку с плеча Фую. — Простите, — сказал он. — Я не должен был вмешиваться. Но я не мог слушать это молча. — Спасибо, — ответила Фую. Голос её дрожал. Она снова опустилась на подушку. — Я… я никогда не перечила им раньше. Ни разу. А сегодня… сегодня сказала. — И правильно сделали, — Аято сел рядом с ней на подушку. — Вы больше не ребёнок. Вы — хозяйка этого дома. И вы имеете право на своё мнение. — Они больше не придут, — сказала Фую. — Я знаю отца. Он не прощает неповиновения. — Тогда это их потеря, — Аято посмотрел на неё. — А не ваша. Фую опустила голову. Слёзы потекли по её щекам. — Фую, — Аято обеспокоенно поднял руку и вытер их — так же, как тогда, в чайном домике. — Не плачьте. Они не стоят ваших слёз. — Я плачу не из-за них, — сказала она. — Я плачу из-за вас. Вы защитили меня. Никто никогда меня не защищал. — Теперь буду, — ответил он. — Всегда. Они сидели в гостиной, рука в руке, и не говорили ни слова. И этого было достаточно. Вечером, когда поместье затихло, Аято снова пришёл к её двери. — Фую, — позвал он. — Да? — Можно войти? Сердце Фую пропустило удар. Он никогда не просился войти. Всегда сидел снаружи. — Да, — сказала она. Дверь отъехала. Он вошёл — медленно, как будто боялся спугнуть — и сел на пол у её футона, не приближаясь. — Я хотел убедиться, что вы в порядке, — сказал он. — После сегодняшнего. — Я в порядке, — ответила Фую. — Благодаря вам. — Я не сделал ничего особенного, — Аято покачал головой. — Я просто… не мог позволить им говорить с вами так. — Вы защитили меня, — повторила Фую. — Для меня это больше чем особенное. Они помолчали. — Аято, — сказала Фую. — Да? — Мой отец… он не простит мне сегодняшнего. Он будет мстить. Через комиссию. Через связи. Он попытается навредить вам. — Пусть попытается, — Аято усмехнулся — не холодно, а скорее устало. — Я пережил и не такое. — Я боюсь не за себя, — призналась Фую. — За вас. — Не бойтесь, — Аято посмотрел на неё. В темноте его глаза казались чёрными, но в них горел огонь — тихий, но упорный. — Я справлюсь. Ради вас. Он поднялся, собираясь уходить. — Аято, — позвала его Фую. Он обернулся. — Вы сегодня не поели, — сказала она. — Опять. — Забыл, — признался он, слегка закусив губу, прячя стыдливую улыбку. — Садитесь, — Фую указала на место рядом с собой. — Юки оставила рис. Я подогрею. — Не надо… — Садитесь, — повторила она твёрже. Он сел. Фую подогрела рис на маленькой спиртовке, которую держала в комнате на случай, если Аято снова забудет поесть. Он ел молча. Она сидела рядом и смотрела, как движутся его руки — длинные, изящные пальцы, сжимающие палочки. Она заметила, что он похудел ещё больше, чем тогда, в Отяя. Тени под глазами стали глубже. — Вы не спите, — сказала она не вопросом. — Не могу, — ответил он. — Мысли лезут. — О чём? — О вас, — он отложил палочки. — О том, как защитить вас. О том, как не потерять. Фую протянула руку и накрыла его пальцы своими. — Не потеряете, — сказала она. — Я здесь. И я никуда не уйду. Аято смотрел на их переплетённые пальцы долго — так долго, что Фую начала думать, не сказала ли что-то не то. — Фую, — сказал он наконец. — Я… — Не надо, — она приложила палец к его губам — легко, почти невесомо. — Не сейчас. Когда всё успокоится. Когда не будет комиссии, отца, угроз. Тогда скажете. А сейчас просто… будьте рядом. Он кивнул. Они сидели в её комнате, на футоне, рядом, почти касаясь плечами. За окном шумел ветер в соснах. Где-то вдалеке кричала ночная птица. — Можно, я останусь? — спросил Аято. — Не до утра. Просто… ещё немного. — Оставайтесь, — ответила Фую. Он сидел, прислонившись к стене, а она — рядом, положив голову ему на плечо — впервые. Он не отстранился. Не замер. Он просто… позволил. Так они и сидели — муж и жена, которые боялись сказать главное, но уже не могли скрывать то, что было у них внутри. Фую закрыла глаза и почувствовала, как его рука осторожно, медленно обвивает её плечи. Не прижимает. Не сжимает. Просто держит. — Аято, — прошептала она. — Мм? — Здесь хорошо, — сказала она. — Да, — ответил он. — Хорошо.