Цветок под инеем

Фую проснулась от шума. Сначала она подумала, что это сон — где-то далеко хлопнула дверь, послышались голоса, глухие удары. Но звуки не стихали. Она села на футоне, прислушалась. Кто-то тяжело дышал в коридоре. Скрипели половицы. Она накинула халат и вышла. В коридоре горел только один ночник, и в его тусклом свете она увидела Аято. Он стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша. Его кимоно было разорвано на плече, на груди темнело пятно. Не кровь, нет — грязь и что-то тёмное, похожее на засохшую кровь, но не его. Лицо было бледным, но глаза смотрели ясно. На руках — ссадины, на щеке — тонкая царапина. — Фую, — сказал он, заметив её. — Я не хотел Вас будить. — Что случилось? — голос её дрогнул. — Нападение в горах, — ответил он, пытаясь выпрямиться. — На нас напали по дороге из города. Пришлось отбиваться. — Вы ранены? — Царапины, — он поморщился, когда попытался сделать шаг. — Но я в порядке. Она подошла ближе и увидела, что он не в порядке. Его руки были покрыты синяками, на предплечье темнел огромный кровоподтёк, дыхание было тяжёлым — не от боли, от усталости. — Садитесь, — сказала она, беря его под руку. — Не спорьте. Сейчас я всё устрою. Она помогла ему дойти до её комнаты. Он попытался возразить, что ему нужно в западное крыло, что он не хочет её беспокоить, но Фую не слушала. — Молчите, — сказала она. — И не двигайтесь. Она усадила его на свой футон и вышла в коридор. Мидори уже стояла там, бледная и встревоженная. — Госпожа? — Тихо, — сказала Фую. — Камисато-сама ранен. Отправьте кого-нибудь проверить остальных — есть ли ещё раненые, нужна ли помощь. И принесите мне горячую воду, чистые ткани и мазь. Никого не будить. Мидори кивнула, не задавая лишних вопросов, и бесшумно ушла. Фую вернулась в комнату. Аято сидел на футоне, прислонившись к стене, закрыв глаза. Он выглядел уставшим до предела. Фую опустилась на колени рядом с ним. — Давайте снимем кимоно, — сказала она. — Я должна осмотреть раны. — Это не обязательно, — ответил он, не открывая глаз. — Я сам справлюсь. — Аято, — голос Фую стал твёрже. — Снимайте кимоно, я сказала! Он открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде было удивление и что-то ещё — может быть, смущение. — Вы... Вы не шутите. — Я никогда не шучу, когда речь идёт о здоровье, — ответила она. — Не заставляйте меня угрожать. Он чуть усмехнулся — устало, но тепло. — Вы угрожаете мне? — Я позову Аяку, — сказала Фую, приподняв бровь. — И скажу ей, что Вы отказывались лечиться. Она устроит Вам разнос. Аято на секунду замер, потом покачал головой. — Это шантаж. — Да, — согласилась она. — Снимайте кимоно. Он медленно, с трудом, снял верхнюю одежду. Фую отвела взгляд, давая ему время, но потом заставила себя посмотреть. То, что она увидела, заставило её сердце сжаться. Его тело было покрыто синяками — огромными, тёмными пятнами на бледной коже. На рёбрах — багровый след, на плече — ссадина, на предплечье — глубокий кровоподтёк. Но самое страшное было другое. На его спине она увидела шрамы. Старые, белые, пересекающие лопатки. Их было много — длинные, тонкие линии, которые могли остаться только от ударов. Она не спросила. Не сейчас. — Сейчас я обработаю раны, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Может быть, больно. Потерпите. Он кивнул. Фую взяла все что принесла Мидори.  Смочила ткань в тёплой воде и начала осторожно промывать ссадины. Аято не издал ни звука, только сжал зубы, когда она коснулась особенно глубокого синяка. — Вы можете не скрывать, если больно, — сказала она. — Я не скрываю, — ответил он. — Просто это не больно. — Вы врёте. — Немного, — признался он. — Но я рад, что это делаете Вы. Фую подняла на него глаза. — Почему? — Потому что Ваши руки — тёплые, — сказал он. — И Вы не боитесь. Она ничего не ответила, но её сердце забилось быстрее. Она обработала все ссадины, смазала мазью синяки. Её пальцы двигались осторожно, почти невесомо. Она старалась не смотреть на его обнажённое тело, но не могла не замечать, как напрягаются мышцы под кожей, когда она касается больных мест. — Вы очень аккуратны, — сказал он тихо. — Я учусь на ходу, — ответила она, стараясь улыбнуться. — Вам идёт быть пациентом. — Мне не нравится быть пациентом, — сказал он. — Я не люблю, когда обо мне заботятся. — А я люблю заботиться о Вас, — ответила она. Тишина повисла между ними. Тёплая, почти осязаемая. Когда она закончила, она сидела рядом с ним, глядя на его уставшее, бледное лицо. — Вы скучали по мне? — вдруг спросил он. Фую подняла на него глаза. — Очень, — сказала она честно. — Я не знала, что можно так скучать по человеку, который уехал всего на три дня. — Я тоже скучал, — сказал он тихо. — По Вам. По этому дому. По тому, как Вы улыбаетесь, когда я вхожу. Фую почувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Ложитесь, — сказала она. — Вам нужно отдохнуть. — А Вы? — Я посижу рядом. Не спорьте. Он попытался возразить, но она положила ладонь ему на плечо — легко, почти невесомо. — Пожалуйста, — сказала она. — Я так хочу быть рядом с Вами. Позвольте мне. Аято посмотрел на неё долгим взглядом. Потом медленно лёг, стараясь не тревожить ушибы. Фую села рядом, на край футона. Она смотрела на его профиль в тусклом свете ночника. На то, как его дыхание становится ровнее. На то, как его веки тяжелеют. — Фую, — сказал он, уже почти засыпая. — Да? — Спасибо. — Не за что, — ответила она. — Вы всегда можете на меня рассчитывать. Он уснул. Фую сидела рядом, глядя на него. На его лицо — спокойное, беззащитное. На шрамы на спине, про которве она побоялась спросить. На его руки, сжатые в кулаки даже во сне — привычка защищаться. Она протянула руку и осторожно, боясь разбудить, заправила прядь волос, упавшую ему на лицо. — Аято, — прошептала она. — Я скучала по Вам. Больше, чем могу сказать. Она не знала, услышал ли он. Но потом она наклонилась и поцеловала его в щеку. Легко, как обещала себе в тот вечер, когда он поцеловал её в первый раз. «Теперь мы квиты», — подумала она. Она села обратно, прислонилась к стене и закрыла глаза. Она не спала — просто сидела, слушая его дыхание, чувствуя его тепло. Снаружи уже проявлялся рассвет.