Любовь моя всегда выходила мне боком

До Тошинори никак не доходило, почему Мик, только что забрасывающий его сообщениями с требованиями немедленно явиться в бар, на самом деле ни в каком баре его не ждал. Мысли текли медленно, как тёплый летний воздух просачивается сквозь москитную сетку — лениво, но неотвратимо. Ямада — друг Айзавы. А это значило… значило что?       Помятый и неуклюжий некогда Всемогущий нервозно дергал пальцами прядь волос, пока Айзава мангустом, вьющимся вокруг цапли на ходулях, пытался понять, почему Всемогущий продолжает избегать даже взгляда. — Что случилось? Тошинори бессвязно мямлит. — Ты понимаешь, что я ничего не могу понять из твоих слов? Тошинори невнятно молчит, глядя куда-то вбок. — Что тебе сказал Мик? Внезапно взгляд Тошинори стал серьезным, он посмотрел на Айзаву и тихо сказал: — Что ты станешь меня презирать, когда придешь в себя. Айзава так сильно обалдел, что уже совершенно бездумно (не выясняя подробностей и причин) отчитывал Всемогущего в его довольно скромной квартире. Тошинори, стоящий в пижаме, аккуратно пытался перебить возмущенную тираду «как ты мог подумать, что я стану тебя презирать!» жестами рук и постоянной попыткой открыть рот, но почти сразу же натолкнулся на «как ты мог уйти с работы, не сказав мне ни слова!» — тираду позловоннее, тираду, на которую Всемогущий ответить не мог. Он в самом деле предал коллег в какой-то степени, приняв всё слишком близко к сердцу. Поэтому Тошинори молча выслушивал, постоянно кланяясь (пока Айзава за руку его не поймал, чтобы тот прекратил отвешивать поклоны, будто пластиковая птичка у поилки), и затем уточнил, как раз, когда Айзава уже устал разражаться гневом, но еще не успел убрать с рукава Тошинори свою руку: — Так о чем таком важном нам с тобой стоит поговорить? Но взгляд Айзавы в ответ на вопрос оказался вдруг растерянным и озадаченным. Он тут же убрал руку. — О чем поговорить?.. Тошинори кивнул, а затем рассеянно и миролюбиво проявил лучшую из своих черт, пусть и навязанную годами боли и лишений части желудка — терпение. — Ну ты сказал, что нам надо поговорить… вот только что. Айзава кивнул. Отвел взгляд. Кажется, на его позеленевшем лице мелькнула мрачная тень. Тошинори подождал. Подождал ещё. Предложил мороженое, предложил забыть этот разговор. Сотриголова молчал, что-то решая. Затем Сотриголова буркнул: «я ничего не помню, эти дни вылетели из головы, а я не люблю ничего не помнить. Я хочу убедиться в том, что делал, а чего не делал». Айзава настоял на том, чтобы Тошинори показал ему все все, что делал сам. Тошинори смущался, ломался, но все же согласился, если это может помочь. Тошинори вернулся на работу. Все аплодировали его героическому преодолению уныния, особенно Мик, пока не стало ясно, что романтическая агония продолжается. Всемогущий, вернувшийся с больничного, ходил за Айзавой по пятам, зачем-то приговаривая «вот так… и еще вот так было…», постоянно тыкал его в плечо аккуратным жестом скованного указательного пальца. И на удивление всех Айзава выносил это без убийственной рожи, выражающей усталость и презрение мира к злу. Он заглядывал в лицо Всемогущего с мягкостью и интересом. Ему было интересно и отчего-то важно вспомнить, что именно между ними произошло. Что именно так разволновало коллег? Что именно превратило лучшего друга в наседку? Что именно сломило вечную улыбку героя некогда номер один? — Вот так ты стоял… и ещё вот так ты на меня смотрел… Он заново отыгрывал каждую мелочь. Клал на стол Айзавы особенно нелепые эссе. Приносил чай в бумажном стаканчике. Пытался рассказать анекдот, забывал концовку, заикался, отводил взгляд и от этого становился ещё более нелепым и беззащитным, чем когда-либо. Айзава стал подмечать, что расслабляется, слушая вот так вышедшего в тираж человека, который тем не менее не сдается. Айзава стал подмечать, что он любуется им и… пожалуй, симпатию он испытывал (пусть и не без досады перед лицом саморазрушительного трудоголизма и неуместного для учителя фаворитизма) к Всемогущему всегда. И дело не в том, что он когда-то Айзаву спас. Вот и сейчас, Тошинори ойкает, чтобы замять свое короткое, вырвавшееся из прохудалой груди хихиканья, «прости, Айзава-кун, история на самом деле даже грустная, так вот…».       И не сумев сдержать порыва, Айзава приблизился ближе к лицу, Тошинори тут же замолчал, как только столкнулся нос к носу с задумчивым и внимательным взглядом коллеги, который, глядя в глаза, молчал. Будто прошивал насквозь, как папку, как какое-то закрытое геройское дело, как будто применял причуду, чтобы сдержать все, какие у Всемогущего только можно было найти. — Айзава-кун?.. Озадаченность помятого доброго лица. Нежность растерянного выражения. Испещренное морщинами вытянутое и растянутое от улыбок лицо. Айзава прикоснулся губами к чужим губам. Коротко. Всего на пару мгновений. Чтобы ощутить тепло и мягкость (разумеется, мягкость) тонких губ. И снова внимательно посмотреть в глаза. И услышать нелепое «такого ты не делал, Айзава-кун, чай был, цветочки были, но такого не было». Едва удержавшись от «жаль», Айзава только загадочно (жутко, если говорить объективно) улыбнулся. Ему вдруг стало смешно. Хорошо на душе. И гадко, потому что выдержать взгляд он не может, отводит свой, смотрит куда-то в сторону. Появляется въедливый, назойливый страх остаться покинутым наедине со своим непониманием «а что дальше?». Так уже было. Айзава уже терял. Много кого. Много чего. И испытывать подобную растерянность было все равно что лечь под поезд. Именно лечь. Спокойно, мягко, потому что знаешь, что легче не станет и напряжение никуда не уйдет. Уходят те, кто рядом. А напряжение всегда остается, особенно в глазах. Айзава потер глаза и с удивлением обнаружил, что Тошинори никуда не ушел. Всемогущий сидел, нервно сцепив пальцы, поджав колени и губы, но никуда не уходил. Он будто камень на дне реки, держащий собой утопленника. Айзава повернул голову, посмотрел на Тошинори снова. И поцеловал его теперь уже по-настоящему. Но в мыслях. Мысленно сдавил впалые щеки пальцами, чтобы не дать вырваться. Мысленно взъерошил его светлые волосы, чтобы захватить. Мысленно сел на колени, чтобы ощутить остроту момента. Мысленно целовал, целовал, целовал, пока не сказал вслух — сухо, почти официально: — Спасибо. На вопросительный взгляд Всемогущего Айзава только коротко пояснил: — Ты рядом в самые сложные моменты. Я ценю твое неравнодушие ко мне. И быстро скосил взгляд, чтобы убедиться: бинго! Слова попали в самое яблочко, Айзаве не показалось. Тошинори залился краской и закашлялся так отчаянно, что сомнений не осталось — заикается он только в его присутствии. Остальные почти не догадываются о том, насколько неловок, робок и неуклюж легендарный герой. И как великолепно он выглядит, когда не знает, куда деть свои бесконечные руки. Его хотелось целовать. Его хотелось держать за загривок и гладить пальцами, будто старого пушистого кота с обвисшей шерстью и брюхом. С Тошинори просто хотелось быть. И как так вышло, что такой человек не завел семью? Однажды они поговорили и об этом, с подачи Всемогущего (но не могущего понять, как так?): — Ты так красиво ухаживал за мной, ну, т-т-то есть когда был под-под-под действием причуды! В общем, это, эм… странно, что у тебя нет любимой. С ней что-то случилось? Или… прости? П-прости, вы, наверное, с Полночью встречаетесь? Или с Леди Шут-ткой? Хаха… глупости старика, не обращай внимания! Тошинори отмахивался своей большой ладонью, нелепо хохотал и улыбался во весь рот, Айзава только мягко (на деле, конечно же, жутко) улыбнулся. — Вообще-то я думал о том же. Странно спрашивать, почему у героя номер один нет семьи? Тошинори, конечно же, не ответил. Между ними с того самого дня, как Айзава попал под действие причуды ребенка, повисла недосказанность, в которой вязло любое слово, любое внимание, каждый поступок. Учителя перешёптывались. Полночь кокетливо пошучивала, не попал ли под действие причуды теперь уже сам Всемогущий. Мик же взял и нагло поинтересовался, прямо глядя Тошинори в лицо, не случилась ли и с ним какая стремная причуда или же ничего не было и подобные причуды (а, надо сказать, Тошинори очень старательно заполнял за Айзаву журнал) у Всемогущего — просто базовая настройка. Всемогущий ответить не смог, начал заикаться, кашлять, отводить взгляд. А у Айзавы впервые замерло сердце. Когда на его столе оказалась ромашка, когда на его столе оказался чай. Когда Тошинори пытался рассказать ему анекдот. Когда улыбался ему, зачесывая прядь у виска за ухо и нелепо щурясь. Когда Тошинори ему улыбнулся и подмигнул, сказав какую-то особенно жуткую глупость, тут же растерянно извинившись и подметив: «е-е-если что это твоя прямая ц-цитата!». Айзава только наклонял голову в бок и пожимал плечами. Пусть так. Пусть это его слова, но говорил их сейчас Всемогущий, и это казалось… милым. И почти сразу неправильным. Тошинори говорил не своими словами. Айзава не знал, как подступиться хотя бы внутренне к пониманию: он заставляет Всемогущего играть не свою роль. Его ухаживания сейчас — это… С каждой новой ромашкой, с каждым новым стаканчиком чая Айзава стал тонуть в ощущении, что он, наверное, что-то сделал не так. Поэтому он прямо сказал об этом Тошинори. Всемогущий, почесав пальцем висок, ответил отрицательно. — Всё было даже слишком хорошо, Айзава-кун, чтобы быть правдой. Полночь, помнившая слова Мика о том, что кое-кто мог кое-кого любить, пока этот кое-кого был под кое-чем, рассказала Мику, что недавно подпирала стену с кокетливым допытыванием Тошинори, любит ли он Айзаву по-настоящему или тот ему просто под руку подвернулся? Она ненароком упомянула, как Тошинори смеялся, кашлял, гнулся, но не прогибался, пока однажды рассеянно не уточнил, что ему с Айзавой хорошо, разве есть в этом большая разница, любовь это или уют? Мик, вопреки ворчанию Айзавы, идиотом не был. Он сложил два и два, получил твёрдую пять! Эти двое друг в друга влюблены, но думают, что столкнулись с чувством, демонстрируемым понарошку. И раскачать эту лодку Сущий Мик решил сам, с помощью всего диапазона мощи своего голоса!       Как только Тошинори особенно сильно зашёлся кашлем после влюблённого (неумолимо жуткого) фырканья Сотриголовы, занятого заполнением журнала, на попытку рассказать анекдот про зеленую и фиолетовую виноградину, Мик подкатился к столу друга на стуле, наклонившись через плечо, и быстро-быстро пролепетал: — ЛоуэнержиШота-чан, (не сверкай глазами, сам хотел это прозвище, я помню как еле тебя отговорил!) я и не знал что тебе нравится Тошинори-сан, — рожденный быть ну очень ГРОМКИМ Мик неумело шептал, срываясь в высокие ноты, — почему бы тебе не сблизиться с ним, раз подвернулся такой случай и он сам за тобой ухаживает по твоей же просьбе? Тайное становится чуть более явным, даже очевидным. Айзава понял, что нервничает. Он зарылся носом в ленты и уже хотел сказать «мне и так нормально», как лучший друг перебил его: — Чего ты ждешь?! Я одобряю твой выбор, ПЛЮС УЛЬТРААААААаа--а--…хххх-хх… жестоко, Стёрка! Вроде бы Мик всего-то ляпнул, но этого оказалось достаточно, чтобы ковырнуть застарелую травму, которая приучила Айзаву анализировать, мучиться, бояться потери и в итоге просто ничего не делать, спрятавшись за работой и привычной мыслью «я всего лишь Айзава Шота, я не смогу», а дальше как по накатанной, начиная со школы: 1) заботиться о котенке с улицы 2) победить злодея в одиночку 3) стать учителем 69) быть привлекательным в глазах того, кто нравится мне. Тошинори всюду ходил по пятам Айзавы, пытался шутить, пытался улыбаться, но какой-то не своей улыбкой, а затем замер во время урока. Айзава краем глаза наблюдал, как Всемогущий почти двадцать минут молча ковырял щеку посреди урока, пока, конечно, из вежливости, не наклонился к уху классного руководителя 1-А: — Я хочу уточнить, Айзава-кун… могу ли я забраться в спальный мешок, пока ты ведешь ур… — Нет. Тошинори удивленно подавился вздохом, но тут же сосредоточенно уточнил, не повышая голоса: — Д-думаешь, это не было твоим ухк-хаживанием за мной? М-мне казалось, это… а… — он задумался, и Айзава мог разглядеть каждую морщинку, напрягшуюся от тщательности мысли, даже момент прозрения. — У меня появилась идея, Айзава-кун. Раз я не могу повторить твои конкретные действия, я могу попытаться передать их суть. Тогда я... не буду трогать твой спальный мешок, я просто буду просто находиться рядом. Я буду собой, но маячить перед глазами, потому что ты делал именно так. Я понял. Понял. Я не стану ухаживать, копируя тебя, я буду ухаживать… как я бы это делал. Х-хорошо? Для… для наглядности.       Айзава не смог возразить. Он мог бы напомнить Всемогущему, что задумка была в том, чтобы Тошинори показал Айзаве, что он делал, пока был под причудой, чтобы он мог увидеть себя со стороны, убедиться. Таким был их уговор, но Айзава не стал поправлять Всемогущего. Может быть, потому что они слишком долго шушукались при учениках, которые уже начали на них пялиться. Может быть, потому что хотел, чтобы Тошинори показал бы, как сам ухаживал за ним. Айзаве просто хотелось, чтобы его любили. Поверить на секундочку, отключив критическое мышление, в невозможную мысль: я ему нравлюсь, за мной ухаживают. Пытаясь не вспоминать, что это всё самообман. А потом настала жара. Цикады пели так, что дрожали стёкла. Тошинори, набравшись смелости, загородил широкой спиной дверь из учительской прямо перед лицом утомленного солнцем Айзавы. Слишком решительно. Слишком... жестко. — Что? — Айзава опустил голову и смотрел исподлобья. Тошинори кашлянул, потирая затылок. Айзава отвел взгляд, заранее казня себя пониманием: он хочет прекратить, он хочет сказать, что это перебор, что его просьба заставляет его имитировать то, чего он сам не испытывает. Страшнее только, если Всемогущий задаст вопрос: зачем Айзава просил его повторить поведение человека, попавшего под действие любовной причуды?       Тошинори, глядя куда-то в район своего же кашляющего рта, выпалил: — Сейчас лето, поют цикады. Скоро пойдёт снег, а… а ты много говорил мне про весну, про л-лужи, про… эм… запах. Поэтому… давай подождем до весны, чтобы я мог… м-мог… мог тебе показ-кха-ть, как ты ухаживал за мной, Ай-айзава-кун. Точнее… Айзава вытянулся в лице. Поправил ленты на шее, кашлянул, прочищая горло. — Договорились. Я подожду. Ради чего бы ты ни оттягивал время, Всемогущий.       Он пристально вгляделся в лицо Всемогущего. После этих слов Тошинори Яги всё-таки посмотрел на него, будто Айзава понял больше, чем мог. А потом, осмелев, добавил: — М-мы бы могли посидеть в парке, выпить кофе, потому что ты любишь кофе и подышать воздухом, п-п-потому что ты много об этом говорил. Я… я могу показать тебе запах весны, о котором ты говорил, делая шумный вдох, — Айзава приподнял бровь от такого витиеватого пассажа и опустил, когда Тошинори выдохнул, — но я могу показать тебе это всё только весной. Айзава хмыкнул. — Согласен. Весенним воздухом можно наслаждаться только весной, — и вдруг, к полному изумлению Тошинори, сделал шумный вдох носом, выдохнул ртом с протяжным «ах!», — а как прекрасен, как наполнен солнцем и ясностью воздух летний! Прочувствуй его, Орумайто. Впусти его в свои легкие. На что это похоже?       Тошинори сбился. Часто заморгал. Сделал рваный вдох… Внимательно посмотрел на Айзаву с некоторой осторожностью и вдруг выдохнул — тихо, неуверенно: — Я чувствую запах травы. Это похоже… на божью коровку. Айзава тихо рассмеялся куда-то в ленты, потирая переносицу, пока вытянутый оглоблей Всемогущий неловко мялся, не зная, смеяться ему или лучше скорей извиниться. Это было так похоже на Тошинори Яги. Как был похож на Тошинори Яги воздух жаркого яркого солнечного дня с лёгким теплым ветерком. Так же похоже, как летний зной — на его робкое, не умеющее гаснуть тепло. Мик и Полночь (сговорившись друг с другом, но по отдельности) собрались в учительской, чтобы обсудить, в чем проблема Всемогущего. Выпотрошить, как рыбу. Определить главный корень проблемы, корень зла. Зачем он это делает? Айзава угрожал ему? Или Всемогущий хочет кое в чем признаться? Как-то само собой, пока Тошинори пытался избежать ответов и неловко вертелся, дергая себя за одежду, в учительской собралось самое настоящее собрание. Тошинори сжался на диванчике, неготовый к такому вниманию от ВСЕХ учителей ЮЕЙ. К такому вниманию не к себе, а к его слабости и отношениям.       Он становился все меньше и тоньше от каждого сочувствующего взгляда и протянутой руки с предложением помощи.       Он бывший Символ Мира. Он привык быть рассматриваемым, но не вскрытым. Он сжимается на диванчике, поджимает колени к подбородку.       Айзава, усевшийся рядом с тестами по контрольной, вдруг смекнул, что встреча посвящена не унылой программе и речь пойдет не об отметках детишек-оболтусов, протянул Тошинори руку и предложил пройтись, озвучив: — Орумайто-сан, я вижу, что тебе здесь неуютно. Всех это заморозило и заставило задуматься, особенно когда оба учителя ушли: один бесцеремонно, другой с удивлением, что с собрания можно уйти до его завершения не потому что кто-то где-то в городе ждёт какой-то помощи, не спасая себя сам. Они шли за руку, и Тошинори боялся и прервать, и продолжать этот неловкий, приятный физический контакт. Айзава забрал руку так же просто, как её протянул. — Помнишь, я тебе говорил про рыбалку? — Айзава заговорил обычным для себя тоном заинтересованной расслабленности, будто собрания в учительской и не было.       Тошинори был рад, что обсуждать коллективную попытку помочь им в отношениях они не станут. Ведь и так понятно, что Ямада и Немури хотели как лучше. Ведь так? — Д-да, помню… — Давай порыбачим. А? — Если быть откровенным, я уже на крючке хаха… — нервное самодовольство вмиг рассыпалось в искреннюю растерянность, — ха ха… Айзава криво усмехнулся (думая, что это сексуально): — Ты что, флиртуешь со мной? До велосипедного проката, чтобы доехать до речки, они шли молча. В воздухе висел жаркий воздух и непроизнесенное «Мне нравится». Тошинори начал понимать, что эти слова Айзаве отчего-то крайне трудно произнести. Но уточнить Всемогущий... почему-то не мог.