Два креста, один пепел

Он приближался медленно, каждый шаг отдавался гулким, размеренным звуком металлических подошв сапог о твёрдый пол зала, и с каждым этим шагом Серёжа чувствовал, как воздух вокруг него становится всё более разреженным, будто сама атмосфера этого места сгущалась под тяжестью надвигающейся угрозы. Собравшиеся в зале фигуры — те самые подчинённые, выстроившиеся в напряжённом молчании вокруг центрального возвышения, — синхронно расступались, освобождая проход своему Командующему, их лица (те, чьи черты вообще можно было различить под тёмными шлемами и масками формы) оставались абсолютно бесстрастными, будто происходящее было для них привычной, ничем не примечательной рутиной. Дарий остановился в нескольких шагах от него, и теперь, когда расстояние между ними сократилось, Серёжа смог разглядеть его куда отчётливее — высокую, подтянутую фигуру, облачённую в тот самый пугающий, но одновременно завораживающий костюм из тёмного, поблёскивающего материала, плотно облегающий тело подобно второй коже; массивные, отороченные золотом эполеты на плечах, придававшие силуэту дополнительную, властную ширину; длинный, ниспадающий плащ с бордовой подкладкой, чуть колыхавшийся при каждом движении. Но больше всего его взгляд притягивало лицо — измождённое годами, что прошли между их последней встречей и этим моментом, острые, заострившиеся скулы, тонкие, едва заметные шрамы, пересекающие бледную кожу в нескольких местах, и этот единственный, здоровый глаз — светлый, холодный, лишённый и тени той теплоты, что он когда-то так любил в нём находить. — Какого чёрта ты здесь забыл, — произнёс Дарий, и голос его прозвучал именно так, как и должен был звучать голос человека, полностью преобразившегося за шесть долгих лет, — низкий, ровный, лишённый привычной мягкости, с едва уловимыми, но безошибочно узнаваемыми интонациями абсолютной, непоколебимой власти. В этот момент, прежде чем Серёжа успел хоть что-то ответить, движение его руки — быстрое, отточенное годами тренировок — вызвало в его перчатке короткую вспышку голубоватого света, и Серёжа с ужасом осознал, что смотрит прямо в дуло направленного на него оружия неизвестной, чуждой конструкции. Он замер, боясь пошевелиться, чувствуя, как клюшка в его собственной руке кажется теперь совершенно, абсолютно бесполезной перед лицом подобной, недвусмысленной угрозы. — Дань… — начал он неуверенно, и голос его дрогнул на этом коротком, некогда таком привычном имени. — Дарий, — резко перебил его хозяин зала, и в этой единственной, короткой поправке прозвучало столько холодной, отточенной годами решимости, что Серёжа мгновенно осознал — перед ним стоит уже не тот мальчик, которого он когда-то знал и любил, а кто-то совершенно иной, выкованный годами боли и одиночества в нечто новое, пугающее своей непредсказуемостью. — Прости, — пробормотал он, чувствуя, как ладони становятся влажными от нарастающего напряжения. — Дарий. Я просто… — Что ты здесь забыл, — повторил тот, не опуская оружие, и единственный здоровый глаз его сузился, внимательно, оценивающе разглядывая незваного гостя с ног до головы, будто пытаясь удостовериться, что перед ним действительно тот самый человек из далёкого, полузабытого прошлого, а не какая-то жестокая, изощрённая галлюцинация. Серёжа сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло от страха, и, повинуясь скорее паническому инстинкту, чем какой-либо продуманной стратегии, выпалил первое, что пришло ему в голову: — Я… я сейчас уйду, я просто хотел забрать свои трусы! Я клянусь, у меня их спиздили! Слова эти, произнесённые в столь напряжённой, зловещей обстановке, прозвучали настолько нелепо, настолько абсурдно неуместно, что на несколько долгих секунд в зале воцарилась абсолютная, ошеломлённая тишина. Дарий не опустил оружие, но что-то в его лице — едва заметное подрагивание уголка губ, которое он тут же подавил усилием воли, — на мгновение выдало проблеск чего-то похожего на невольное, застигнутое врасплох изумление. — Твои что? — переспросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, но безошибочно узнаваемая нотка недоверчивого веселья, тут же, впрочем, подавленная привычной уже холодной сдержанностью. — Трусы, — повторил Серёжа, чувствуя, как абсурдность собственных слов лишь усиливает и без того захлёстывающую его панику. — Меня ограбили. Какие-то маленькие зелёные твари забрались ко мне домой ночью и утащили моё бельё. Я погнался за ними и оказался здесь. Это всё, клянусь. Он поднял свободную руку — ту, что не сжимала клюшку — в примирительном, почти умоляющем жесте, всем своим видом стараясь продемонстрировать полную безобидность собственных намерений. Дарий продолжал внимательно разглядывать его, и Серёжа видел, как за этим единственным, холодным глазом происходит какая-то внутренняя, невидимая борьба — будто прежний, забытый Даня всё ещё пытался пробиться сквозь толстую, годами нараставшую броню нового, безжалостного правителя. — Опустите оружие, — произнёс наконец Дарий, обращаясь не к Серёже, а к своим окружившим их подчинённым, и по залу пронёсся едва слышный, синхронный шелест — те немногие из них, что до этого момента держали собственное оружие наготове, тут же выполнили приказ. Сам он, впрочем, продолжал удерживать своё оружие направленным на Серёжу, хотя теперь в его позе появилось что-то другое — не столько прямая угроза, сколько напряжённая, настороженная бдительность человека, всё ещё не до конца уверенного в истинных мотивах неожиданного гостя. — Все остальные, покиньте зал, — произнёс он затем, и подчинённые, повинуясь без малейших колебаний, начали покидать помещение через боковые проходы, оставляя их вдвоём в этом огромном, теперь почти пустом пространстве, наполненном лишь тихим гулом технологических панелей вдоль стен. Когда последний из подчинённых скрылся за одной из боковых дверей, Дарий наконец опустил оружие, хотя по-прежнему держал его наготове, зажатым в затянутой в чёрную перчатку руке. — Итак, — произнёс он, медленно обходя Серёжу по кругу, тем самым хищным, оценивающим шагом, что заставлял того чувствовать себя загнанной, беспомощной жертвой перед лицом гораздо более сильного, опасного хищника. — Ты хочешь сказать мне, что случайно оказался здесь, преследуя воришек, укравших твоё нижнее бельё. — Именно так, — подтвердил Серёжа, чувствуя, как под этим оценивающим, кружащим вокруг него взглядом по коже пробегают мурашки. — Клянусь тебе, я понятия не имел, что найду здесь… это всё. Тебя. Дарий остановился прямо перед ним, вглядываясь в его лицо с новой, более пристальной интенсивностью, и Серёжа, встретившись с этим единственным здоровым глазом напрямую, впервые за весь этот сумбурный, пугающий разговор смог различить в его глубине что-то, отдалённо напоминающее не холодную расчётливость правителя, а куда более сложную, противоречивую смесь эмоций — недоверие, застарелую боль и, возможно, где-то в самой глубине, едва уловимую искру того самого чувства, что некогда объединяло их на протяжении трёх счастливых, беспечных лет. — Шесть лет, — произнёс Дарий тихо, почти неслышно, будто разговаривая скорее с самим собой, чем с человеком, стоящим перед ним. — Шесть лет полной тишины, а теперь ты просто… появляешься здесь. Из-за трусов. — Я не специально, — повторил Серёжа, чувствуя, как отчаяние в его голосе становится всё более неприкрытым. — Дань… Дарий, послушай, я не знал, что ты… что с тобой случилось. Все эти годы я даже не знал, жив ли ты. Лицо Дария на мгновение исказилось — быстрая, едва уловимая гримаса, будто эти слова коснулись какой-то особенно чувствительной, незажившей раны, — но тут же снова приняло привычное, невозмутимое выражение абсолютного контроля. — А тебе не всё ли равно было? — произнёс он холодно, и в этом коротком вопросе прозвучала вся боль, все шесть лет одиночества и отчаяния, спрессованные в одну, острую как лезвие, фразу. — Ты сам захлопнул эту дверь, Серёжа. Помнишь? Своими собственными словами. Серёжа вздрогнул, услышав своё имя, произнесённое этим новым, чужим голосом, наполненным столькой горечью и обидой, накопившейся за долгие годы разлуки. — Я помню, — тихо ответил он, чувствуя, как к глазам подступают непрошеные слёзы. — Я помню каждое слово, что тогда произнёс. И я жалел об этом каждый день с тех самых пор. Дарий издал короткий, невесёлый смешок, лишённый и тени настоящего юмора. — Жалел, — повторил он с явным, нескрываемым сарказмом. — Как трогательно. И, конечно же, это твоё запоздалое сожаление должно каким-то образом компенсировать шесть лет моей жизни, проведённых в… — он на мгновение замолчал, будто подбирая подходящее слово, — в аду, который ты сам же и создал своим уходом. — Я не хотел, — начал было Серёжа, но Дарий резко оборвал его нетерпеливым, раздражённым жестом свободной руки. — Меня не интересуют твои оправдания, — произнёс он холодно. — Ты пришёл сюда — не важно, случайно или намеренно, — и теперь тебе придётся смириться с тем, что случайности иногда имеют серьёзные последствия. Он снова начал приближаться, и Серёжа, инстинктивно попятившись назад, вскоре почувствовал спиной холодную, металлическую поверхность одной из стен зала — путь к отступлению был полностью отрезан. — Что ты собираешься со мной делать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем чувствовал он себя на самом деле. Дарий остановился прямо перед ним, настолько близко, что Серёжа мог различить каждую тонкую линию шрамов на его бледном лице, мог видеть, как единственный здоровый глаз внимательно, изучающе скользит по его собственным чертам, будто пытаясь отыскать в них что-то давно потерянное, безвозвратно утраченное за годы разлуки. — Ещё не решил, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала пугающая, непредсказуемая нотка, заставившая Серёжу похолодеть от нарастающего, неопределённого страха. — Но одно могу сказать точно: без моего разрешения ты отсюда точно не выйдешь.