Певчая пташка

В «Чертовом месте» каждый день находится повод выпить. Им предстоит вскоре расстаться: Катерина и вслед за ней Индро отправятся в лагерь неприятеля, а Стая будет готовиться к нападению на Малешов. Поэтому отчасти эта пьянка напоминает прощание, хотя гремят песни громкие и разудалые, особенно когда Кубенка залезает на лавку в обнимку с бутылкой, горланит солдатскую, а все ему подпевают. Каждый раз кружки вздрагивают как в последний, потому что свидеться они могут уже в пекле, но и там Стая наверняка захватит дьявольские хоромы и будет на столе отплясывать, отогнав Сатану вилами. Индро с благодарностью кивает подавальщице, когда испуганная девка подливает еще пива. Кубенка мог бы продолжать, да только падает и затихает ненадолго под столом. Нестройным хором поют Янош и Комар; куда хуже то, что один выводит тоскливую песенку на польском, эдакую заунывную о любимой, цветах и рябине (все, что можно уразуметь), а другой — половецкую, которая напоминает Индро о том, как он бродил где-то возле цыганского табора, рискуя свалиться со скалы. Но между этими двумя поддатыми воцаряется такое взаимопонимание, что они друг у друга слова подхватывают, даже говоря на разных языках. Богута вздыхает. Ян, прищурив глаза, прислушивается, его немного клонит в сон, но он держится и отпивает еще вина. — Да что за завывания! — грохнув по столу кружкой, рявкает Богута. — Все равно что я бы начал выть Pater Noster, прости, Господи, меня грешного, кому бы это понравилось? Веселее надо, веселее! Вот как… Где Кубенка? Курва! Что-нибудь эдакое! Молодецкое! — Горящий взгляд Богуты останавливается сначала на Индро, который неловко хмыкает: петь он, может, и стал бы, да только в голову ничего не приходит, никаких слов, в мыслях кисель. Потому Богута торжествующе глядит на Яна. — Ага! — объявляет он. — Ну пан-то много песен знает! Он у нас образованный! — Каких еще песен! — отмахивается Ян, зардевшись. — Я же пан, а не панночка, скажешь тоже! А налейте-ка! — Он тянется к Черту с широкой, чуть натянутой улыбкой. Уже известно, что у Гинека всегда загадочным образом найдется, что налить, если ты достаточно храбр. Только Индро понимает, что Ян увиливает от разговора. — Тогда я буду петь! — угрожает Богута. — Да и пожалуйста! — Nie podoba ci się moja piosenka? — возмущается Комар. — Лесь говорит, вы ести говноеды без слуха! Он вам тут про чувства! — радостно переводит Янош, скалится от уха до уха, но до драки не доходит, потому что Комар тянет его и взвизгнувшую подавальщицу танцевать. Пока препираются, Индро смотрит на Яна, отодвинувшегося к краю лавки. Веселым тот не выглядит, хотя и пьет, и улыбается, и болтает со Стаей, — пусть с раубриттерами и разбойниками ему не по положению общаться, их безыскусной и грубоватой дружбой Ян не брезгует. Обсуждает с Богутой какую-то девицу, по памяти перебирая всех банщиц из Ратае. Запыхавшегося после плясок Яноша похлопывает по плечу, качая головой, когда Венгр и его пытается уговорить хором петь. Под столом Кубенка мурлычет свое: «Как взмывают ангелы дружно в ря-яд!..» От пения Богуту никто не может остановить.

Он мне сорочку снять помог, корпоре детекта, и стал мне взламывать замок, куспиде эректа. Вонзилось в жертву копьецо, бене венебатур! И надо мной — его лицо: лудус комплеатур!

Голос у Богуты сильный, но когда он пьян — хотя навеселе он большую часть времени, — то управлять им совсем не может. Поэтому его громкие вопли разносятся по всей корчме и деться от него некуда. Позади хохочет Стая, завывает, как настоящие черти, хлопает в ладоши. — Богута, замолкни, твоим пением грешников можно пытать! — умоляет Катерина, прикрыв уши. — Но это про любовь! К ближнему! И про героизм, однако! — А я один половину не понял? Там были, э-э, слова? — хмурится Жижка, вероятно не вполне уверенный в собственной разумности на исходе вечера. — Ну, про эректу ясно, — кивает Катерина. — Господи, Катя, ты откуда такие слова-то знаешь… Катерина свирепо смотрит на Жижку, как будто мечтает оттаскать его за усы, но в глазах атамана заметен совершенно невозможный мальчишеский блеск. Как есть, придуривается. Черт просто кидает в певца кружкой, но промахивается. Ворча, тащится подбирать. Жижка благостно за этим наблюдает. — Ты-то чего приуныл, парень? — усмехается атаман, поглядев на Индро, который останавливается у стены и внимательно следит за Яном. — Да вот… глупо, конечно, но пан мой какой-то невеселый, — сознается Индро. — На душе неспокойно. Из плена я его вызволил, но… Нежеланная женитьба — плен похуже сидения в четырех стенах у Бергова, и с этим Индро ничего поделать уже не может. Сам не знает, чего боится, — в груди тяжело. Страшится, что Ян поменяется? Что привычная яркость улыбки навечно сменится этим хмурым выражением, которым он встречает все подначивания Стаи и просьбы спеть? Теперь им, увидев его сопротивление, хочется развести пана на какую-нибудь глупую песенку. Ян смеется, но взгляд у него серьезный, даже немного затравленный. Когда его пытаются сгрести в пьяные объятия Комар с Яношем, перепутавшиеся руками, как единое существо, Ян увиливает и отступает, бросив на Индро невольный косой взгляд. Вздохнув и отхлебнув еще пива для уверенности, Индро отправляется за ним наружу. — Ты их прости, они не со зла на тебя нападают, — начинает он, найдя Яна за столом, сгорбившимся над кружкой, которую унес с собой. — Пьяные дураки. Ты им нравишься, — подбадривает Индро, сев напротив. Багряный закат оставляет на лице Яна красивые розовые отблески, но когда он наклоняется, чтобы щедро придвинуть к Индро вино, то он понимает, что это пьяный смущенный румянец, заливший щеки. Индро смотрит, смотрит… — Твои друзья… настойчивые, — подбирает приличное слово Ян не с первого раза. — Так почему б не спеть, чтобы отвязались? — по-простому пожимает плечами Индро. Мгновение они сидят в тишине, слышно, как Индро отпивает немного. — Ну… я не умею красиво, — сознается Ян. — И что? — пьяно удивляется Индро. — А Черт, думаешь, умеет? Его не заткнешь! Погоди, он сейчас наберется, начнет про Жижку частушки сочинять… И тот его прибить попытается, — ухмыляется Индро. — Ну, это надо слышать, в общем. Если не умеешь — не беда, поржут просто да и отстанут. На его взгляд, Ян слишком трезв, потому и мнется. Лучше опрокинуть в себя побольше здешней сивухи — а пить ее стоит исключительно залпом, чтобы не чуять запаха и вкуса — и горланить что попало, пока не позабудешь все слова на свете и не упадешь от изнеможения в пьяные объятия друзей. — А, — догадывается Индро. — Ты не хочешь, чтоб смеялись? Ян смотрит в сторону, пожимает плечами, как будто это ничего не значит. Хотелось бы ему, чтоб не значило, а почему-то язвит душу даже сквозь приятную хмельную дымку. Привык он, чтобы им восхищались, быть первым среди самых достойных: в сражении, в стрельбе, в охоте. Индро помнит, с каким благоговением смотрел на Яна из-за изгороди, когда тот разминался с сотником. С тех пор Индро многому научился, но все еще улавливает то первое, хрупкое впечатление — чистое от зависти, светлое, как Ян, освещенный утренним солнцем, просто… любование. Силой, стремительным ударом, тем, как прямо и стойко он держался. И, разумеется, нельзя во всем быть столь умелым. Жизнь заставляет Индро пробовать себя в разных стезях, и не во всех он преуспевает. — Им всем только повод дай, — вздыхает Ян. — Неправда! — спорит Индро. — Я бы никогда не стал над тобой насмехаться! — клянется он, прижав руку к сердцу. Ян невольно улыбается, и от доверия в его взгляде, смягченном опущенными ресницами, под ладонью почему-то заполошно стучит. Он бы и правда не стал. Ну, если только так… по-дружески? Не перед Стаей, они подхватят и заклюют, а Индро пообещал себе впредь панича в обиду не давать и не терять его… никогда. Почему-то в рассеянной голове Индро вдруг складывается, что Ян может спеть для него, но с чего бы? Кто он такой, чтобы для него кто-то пел? Но все же сидит рядом с Яном и утешает его, и тот благосклонно слушает советы. Слышал он как-то, что Ян мурлыкал себе под нос; не нарочно, случайно. Теперь понимает, что хотя пан Птачек был завсегдатаем корчмы в Ратае, целые ночи там проводил, пока Индро за ним приглядывал, но не пел никогда, не горланил даже вусмерть пьяным. Индро самому только повод дай, а Ян… Один раз — и то украдкой Индро уловил, как будто своровал это воспоминание, что-то недозволенное сберег. Хранил в памяти, чтобы теперь различить. Они тогда отправились на охоту близ города, Барбос унесся в кусты, почуяв старый след, они с псом навернули круг, ничего не найдя, и Индро возвратился к Яну. Тот всегда хорошо читал следы, шел по ним. Что Ян напевал, Индро не расслышал. Не разобрал слов, только мягкие, хотя и явно неумелые переливы голоса. Когда Ян заметил, что за ним идут, тут же опасливо замолк. — Они пьяные, назавтра не вспомнят, — улыбается Индро. Ему тоже хочется, чтобы Ян спел, но не для смеха, а сам не знает зачем. — Да все равно… Знаю, что не получится. Я в детстве много пел, — вдруг сознается Ян. — Няньки все умилялись, но чего еще с них взять? А как-то подвернулся дяде не ко времени, он разозлился, что мешаю, как рявкнет, мол, крякаю, как утка! Стоит радоваться, не сказал, что горланю, как петух, вероятно, — посмеивается Ян, устремив взгляд куда-то дальше. — Теперь-то понимаю, что и правда никогда умением не отличался, так, пищал себе по-детски, но… запомнилось, чтоб его. — Глупость все это! И Гануш сам индюк надутый, — выпаливает Индро. Из-за такой ерунды — и расстраиваться! Встряхнуть бы его, заявить, чтобы не принимал близко к сердцу. Ян цокает, показывая, что его оруженосец зарывается, но ничего больше не говорит. Стучит пальцами по столу — слишком точно, отчетливо, словно песню какую припоминает. С большим сомнением смотрит в окно, где теплится свет, а потом рывком поднимается, пошатнувшись. Как будто боится не успеть, потерять эту запальчивую уверенность. Индро придерживает за плечо, вдыхает запах летней ночи и сладкого вина. Яну не нужно ничего доказывать, и уж тем более — делать это на разбойничьем празднике, но тот торопится, чтобы не передумать. — Если хорошо получится, сходишь со мной на охоту? — спрашивает Ян. — Я поблизости знаю одно место… хотел показать, прежде чем ты уедешь снова. — Это что же, спор? — Нет… Мне надо ради чего-то стараться, — смеется Ян, словно не задумывается, о чем говорит. — Во всем нужна цель, дорогой мой друг. Индро кивает, готовый согласиться на что угодно. Хотя ему кажется, что завтрашний день не настанет, что они навечно останутся здесь. — Непривычно мне это, — продолжает Ян уже о другом, никак не связанном. — Нет, конечно, в корчмах я бывал, но не в такой… вдали от всех, на бездорожье, среди леса! Словно… все это не по-настоящему, — вдруг убедительно, как могут только очень сильно пьяные, шепчет он; наклоняется к Индро, все еще облокачиваясь на его плечо. Жадным бархатным взглядом ищет нечто в нем, ответ на незаданный вопрос. — Как будто мы уже мертвы, и этого нет всего, и это все — вечность… — Нет уж! — рявкает он, заставив Яна удивленно моргнуть. — Мы живые, мы выбрались, и больше я тебя не оставлю, а если меня рядом не будет, так Стая присмотрит! — клянется Индро, сжав его руку, крепко стиснув пальцы. Почему-то тоскливо, что придется снова расстаться, отправиться в лагерь одному. Из-за краткого прикосновения Ян словно стряхивает сладкую дрему, захватившее его видение — и, с сожалением выдохнув, отодвигается, идет рядом. — Но в одном ты прав! — объявляет Индро. — Это и правда самая настоящая дыра, поэтому никто не узнает, если пан Птачек, наследник, понимаешь ли, целого Пиркштайна, пьяным полезет на столе плясать и петь неприличные частушки. — А ты так хочешь, чтобы я пел и плясал? «Да кто тебя знает, навернешься еще со стола — ты бедовый», — должен шутливо ответить Индро, напрашиваясь на тычок под ребра, дурачась, чтобы развеселить Яна. Как друг, как брат по оружию; Ян бы не ступал рядом с ним, если бы в нем этого не видел. И обнял тогда так порывисто, когда Индро к нему пришел вызволять, а теперь рука, обвившая его, напоминает о воссоединении в Малешове. И он выдыхает: — Да. Хотел бы. Свобода, Янек, — мы ее заслужили, — напоминает Индро, толкнув дверь. За время их отсутствия несколько столов сдвинули, так что Стая теперь сидит одной большой сворой, перелаиваясь и чуть ли не кусаясь. Оклемавшийся Кубенка откуда-то — вполне может быть, из-под той самой лавки — достал лютню. Она в ужасном состоянии, милосерднее доломать, но даже из нескольких струн Кубенка извлекает красивый долгий звук. Ян о чем-то с ним перешептывается. Индро присаживается рядом с Катериной, которая бросает на него обеспокоенный взгляд, но он кивает, и она мягко улыбается, по-семейному погладив его по руке. Сбоку Брабант с корчмарем играет в кости, и французу неприлично везет, судя по тому, что на столах появляется все больше выпивки за счет заведения… если Стая вообще когда-либо заботилась о том, чтобы платить. Индро едва успевает пригубить, а Ян похлопывает Кубенку по плечу и обводит Стаю сияющим взглядом — с вызовом, почти подначивая их что-нибудь эдакое сказать. — Если мое пение заставит вас страдать, можете побить Индро, — предлагает Ян, подмигнув ему. Черт зловредно хихикает и задевает залюбовавшегося Индро ногой под столом. Когда Кубенка начинает играть, Катерина вдруг тянет Жижку за руку, с надеждой смотрит на него. Музыка легкая, просятся ноги в пляс, не такая лихая, но… летящая, свободная. Сначала атаман пытается отказаться, но потом сдается, несмело кладет руку ей на талию, приобняв; отточенные движения показывают, что он умеет танцевать как шляхтич, а не как один из пьяных разбойников, и понемногу об этом вспоминает.

Ночь красна, а день черен, Весел огонь. Ты лети один, ворон, Я за тобой. Прилетят иные птицы, Пеплом полоснут ресницы, Закружат горящею листвой…

Слышал Индро голоса красивее и чище, нежнее и звонче. Но его завораживает то, как Ян поет, вытягивая слова, первый и последний раз — если это посмертие, то скоро начнется настоящий ад, и не будет больше знойной ночи, пива и друзей. И дома не будет, о котором Ян поет; наверное, потому он долго смотрит на Индро, что тот знает, каково это. Время немного замирает, а потом Ян наклоняется отпить еще вина, пока Кубенка играет последними струнами, извлекая нежные звуки. Катерина с Жижкой спотыкаются, тихо смеются — ничего страшного, можно начать заново, и она прикрывает глаза, наклонив голову на плечо атамана, а Индро видит, как Жижка украдкой ласково улыбается, думая, что никто не заметит.

Город ждет пожар мая, Стонет от ран. Враг не дремлет, враг знает, Что бог наш пан. У горящей пестрой башни Помянем же день вчерашний, Честный ворон, ты еще не пьян…

О нет, они все пьяны: кто по-настоящему, а кто — больше той безумной вольностью, что кружит голову сильнее любого питья. Ян все еще смотрит на него, теперь Индро в этом уверен: следит взглядом, улыбаясь, поворачивается к нему, когда кругом проходит, раскланиваясь полушутливо со Стаей. С усилием, вдруг смутившись, Индро глядит в сторону, находит глазами кружку, делает глоток, морщится: пиво уже нагрелось, отдает горечью. Индро неловко, потому что краснеет он, как девушка на смотринах, но в груди все замирает благоговейно при звуках этого совсем не ангельского… напротив, живого, человеческого, немного нелепого пения. Ян не нарочно его подначивает этими долгими взглядами и прикосновениями, в нем Индро такого коварства бы не заподозрил; нет, Ян верит ему и благодарит его, поэтому Индро решает просто любоваться им издалека, лучащимся счастьем. И хотя певец из него такой, что только для корчмы и пьяной толпы подходит, Ян выглядит успокоившимся. Когда песня заканчивается, Ян замирает. Он с надеждой обращается к Кубенке, прося играть дальше, снова и снова, но тот разводит руками: не выдержала лютня, надорвалась. Тишина заполняется привычными шорохами, звуками голосов, шагами и кашлем. Это было и прежде, во время песни, но Индро ничего другого не слышал, кроме Яна. Тогда он понимает, что совсем пропал, и Ян выглядит таким же напуганным. А потом Черт вскидывает кружку и рявкает: «Ай да пан!» — и Стая взрывается таким гвалтом, что, наверное, в лагере Сигизмунда можно услышать. Кулаками грохочут по столу, ногами в такт, свист — и Ян вдруг смеется по-настоящему, откинув голову, и этот звук звенит в «Чертовом месте», над всем миром, который на одну короткую ночь принадлежит им.