Бесподобный бессмертный в окружении демонических учеников

Вся скала Цинцзин была расколота надвое ударом меча. Небесная обитель превратилась в руины, а место сражения представляло собой сплошной хаос. Второй ученик, пробывший в ордене всего два года и едва достигший стадии Основания Фонда, пострадал сильнее всех: несколько костей были сломлены, а духовная энергия в его море сознания была вычерпана до самого дна. Цзян Инхэ помог Цинь Цзюню подняться и уже собирался обернуться к Ли Хуаньханю с укором, как вдруг замер. Кожа на руке Ли Хуаньханя, сжимавшей рукоять меча, лопалась дюйм за дюймом. Внезапно проявившаяся аура Небесного Тела Демона заставила кровь сочиться прямо из-под его ногтей. В этот миг он походил на воплощение зловещей звезды, сошедшей в мир смертных. Сердце Цзян Инхэ пропустило удар. Он нахмурился: хоть после возвращения из Тайного Царства Тайсю его собственное тело не пострадало, что-то явно пошло не так. Иначе как мог Цинь Цзюнь с его нынешним уровнем развития вновь ранить Ли Хуаньханя? Он протянул руку и точным движением вправил сломанную кость Цинь Цзюня. Ледяное выражение его лица слегка смягчилось, и он коротко спросил: — Сражались? — Старший брат давал мне наставления, — тихо отозвался Цинь Цзюнь. Цзян Инхэ обернулся и подошел к Ли Хуаньханю. Тот стоял неподвижно, застыв на месте с нечитаемым, глубоким взглядом, будто погруженный в свои мысли. — Наставления? — Цзян Инхэ проследил, как ученик убирает окровавленный клинок, затем взял его за руку и привычным жестом направил свою духовную силу внутрь. Худшие опасения подтвердились: в теле Небесного Демона начала скапливаться мутная, беспорядочная энергия. Пальцы учителя были длинными и тонкими, а кожа отливала холодным, почти влажным блеском. Ли Хуаньхань опустил взгляд на тыльную сторону его ладони, вспомнив, что Цзян Инхэ терпеть не мог пятен крови. Но в этот момент ладонь наставника снова была обагрена его кровью — он уже и со счета сбился, в который раз. Ли Хуаньхань глубоко вздохнул и, смягчив тон, произнес: — Да, Шифу, прошу, наставьте меня. Сначала Цзян Инхэ разозлился на них двоих, но, видя их состояние, так и не смог заставить себя заговорить о наказании. Очищая и направляя мутную энергию в теле старшего ученика, он строго произнес: — Вы здесь для дружеского спарринга или решили сровнять мой дом с землей? Если подобное повторится, я выгоню вас обоих со скалы Цинцзин и заставлю созерцать стену до конца дней. Ли Хуаньхань долго не сводил с него глаз. Холодное и глубокое выражение его лица постепенно смягчилось, возвращая тот спокойный и нежный вид, который привык видеть Цзян Инхэ. — Это моя вина, — покаялся Ли Хуаньхань. — Мы лишь обменивались опытом, но чрезмерное рвение привело к беде. Цзян Инхэ слегка кивнул. Закончив отчитывать одного, он уже собирался вернуться ко второму ученику, как вдруг Ли Хуаньхань крепко перехватил его руку. От этого неожиданного жеста духовная энергия учителя вновь пришла в беспорядок. Цзян Инхэ замер в изумлении. Он поспешно сосредоточился на контроле потоков силы, не заметив странного взгляда стоявшей неподалеку ученика. Ли Хуаньхань же, пряча взор под опущенными ресницами, жадно вдыхал холодный, стойкий аромат, исходящий от его мастера. Тонкие и бледные губы Цзян Инхэ напомнили ему едва распустившийся цветок зимней сливы. Именно этими устами он когда-то произнес: «Твоя судьба принадлежит лишь тебе, и даже волю Небес можно изменить», и еще: «Ты — мой единственный ученик»... За шестьдесят с лишним лет перерождений и самосовершенствования эти тонкие губы произнесли бесчисленное множество слов — слов, которых прежде Ли Хуаньханю не говорил никто. Он медленно прикоснулся к Цзян Инхэ, желая убедиться: этот человек существует наяву. Он потратил десятилетия, чтобы заманить его в свою обитель, пока однажды… Ли Хуаньхань поднял взгляд. За спиной наставника он увидел Цинь Цзюня, чьи губы искривились в едва заметной усмешке. В ту же секунду в сердце Хуаньханя вспыхнула яростная жажда власти, а в душе разлился могильный холод. Там, позади Цзян Инхэ, сероглазый юноша, обычно такой тихий и сдержанный, теперь не сводил глаз со стройной, прямой спины учителя. Он без тени страха встретил взгляд Ли Хуаньханя и, отбросив всякое притворство, холодно рассмеялся. Юноша вызывающе облизал губы, словно насмехаясь над тем, как неумело великий демон пытается играть роль примерного ученика. Цзян Инхэ восстановил скалу Цинцзин одним единственным талисманом, так что разрушения не стали большой проблемой. Он тешил себя мыслью, что конфликт между братьями исчерпан, не замечая, что мир между ними — лишь тонкая ледяная корка. Холодной ветреной ночью, пока Обитель Бессмертных возвращала былой вид, а Платформу Подвесных Мечей отстраивали заново, Цинь Цзюнь практиковал закалку тела и укрепление внутренней энергии под самым присмотром наставника. Его фигура замерла на грани между изяществом юноши и силой мужчины. Несмотря на молодость, он выглядел крепким; его длинные конечности были полны скрытой мощи, а во взгляде сквозила опасная, подавляющая аура. Но для Цзян Инхэ он оставался лишь молодым человеком, чье сердце было выжжено ненавистью к демонам и истерзано шепотом бесчисленных призраков. В глазах учителя его душа и духовный фундамент казались пугающе хрупкими — наставник был уверен, что в любом серьезном столкновении со старшим братом Цинь Цзюнь неизбежно потерпит поражение. Размышляя об этом, Цзян Инхэ положил Меч Забвения на колени. Он прикрепил к рукояти подвеску из холодного зеркального нефрита и легонько провел кончиками пальцев по хитросплетениям шелковых узлов. Едва он закрепил кулон, как со стороны раздался голос Цинь Цзюня: — Учитель. В его обращении не было и тени той вкрадчивой мягкости, что была присуща Ли Хуаньханю. Голос юноши напоминал бездонную пропасть, в которую погружаешься всё глубже и глубже. Цзян Инхэ поднял глаза. Цинь Цзюнь как раз завершил полный цикл циркуляции энергии; его глаза цвета серого железа были прикованы к белоснежному клинку в руках наставника. — Ли... мой старший брат, — он мгновенно сменил тон, — что он за человек? Услышав вопрос, Цзян Инхэ невольно вспомнил сегодняшнее поведение Ли Хуаньханя. Желая примирить учеников, он терпеливо объяснил: — Твой старший брат? Он очень мягкосердечный. Цинь Цзюнь на мгновение замолчал, переспросив: — Мягкосердечный? Он вспомнил дневной облик того демонического культиватора: багровые глаза и почти осязаемую, удушающую жажду крови. В Ли Хуаньхане не было ничего, что хоть отдаленно сочеталось бы со словом «мягкость». Напротив, сам Цзян Инхэ, хоть и казался со стороны равнодушным, в каждом слове и жесте источал истинное благородство и покой. Он не походил на типичного праведного заклинателя из этого жестокого мира; в нем чувствовалась упорядоченность и чистота, которые заставляли этого злого духа, вновь узревшего свет, ощущать томительный голод в душе и теле… Пожалуй, именно это и было истинным значением слова «мягкость». Цинь Цзюнь не сводил глаз с рук наставника, наблюдая, как светлые пальцы скользят по нефритовой подвеске. — Твой старший брат всегда заботится о младших. Все эти два года странствий в Тайном Царстве Тайсю группой руководил именно Хуань Хань, — негромко произнес Цзян Инхэ. — Что же до сегодняшнего случая... Он лишь хотел дать тебе несколько наставлений и был весьма сдержан в своих действиях. Цинь Цзюнь снова вспомнил тот бой... Если бы не истощение их сил, Ли Хуаньхань, скорее всего, просто напал бы и убил его на месте. «Этот коварный демон на удивление убедительно играет свою роль», — подумал он. Цинь Цзюнь скользнул языком по зубам и, подперев подбородок рукой, промолчал. Когда демонические культиваторы прибиваются к праведному ордену — особенно к такому чистому заклинателю, как Цзян Инхэ, — у них в голове зреют лишь две мысли. Первая: использовать это место как временное убежище, чтобы восстановить силы, а затем разграбить его и всех перебить. Вторая: дождаться пика своей мощи и превратить этого бессмертного лорда в «печь» для двойной культивации. Судя по поведению Ли Хуаньханя, тот явно склонялся ко второму варианту… Цинь Цзюнь поднял глаза и встретился с Цзян Инхэ взглядом. Лицо учителя было безмятежным, а глаза сияли чисто и ярко, точно звезды в ночном небе. Взгляд Цинь Цзюня на мгновение дрогнул. Он не отвернулся, а продолжил молча всматриваться в черты наставника, прежде чем спросить: — А что Шифу чувствует к старшему брату? Он вам очень дорог? Это «лакомство» уже принадлежало ему; у него не было ни единой причины уступать его кому-то другому. Цзян Инхэ бросил взгляд на имя и индикатор прогресса обучения в углу системного интерфейса. Вспомнив обстоятельства спасения Цинь Цзюня, он решил, что мальчик просто крайне не уверен в себе. Поэтому он мягко ответил: — Ты и Хуань Хань для меня равны. Пока ты будешь послушным, учитель будет тебя любить. Слово «послушный» обычно вызывало у Цинь Цзюня лишь раздражение, но то, что за ним следовало обещание «любви», стало для него чем-то совершенно новым. Его кадык дернулся. Подойдя ближе, он перехватил руку Цзян Инхэ, только что касавшуюся нефритовой подвески, и приник губами к его запястью, лизнув прохладную, словно покрытую инеем кожу. Цзян Инхэ был привычен к порывистому нраву Цинь Цзюня — тот всегда действовал быстрее, чем говорил. Он не рассердился. Напротив, наставник поднял другую руку, коснулся волос ученика и прошептал: — Если будешь усердно совершенствоваться, то со временем сам сможешь разорвать оковы судьбы. Произнося это, Цзян Инхэ утешал не только юношу, но и самого себя. После долгих лет в этом мире, полных разочарований и крушений прежних идеалов, он мог лишь сосредоточиться на постижении Дао. Но он до сих пор не знал, приведет ли конец этого пути его домой. Теперь же, когда перед ним наконец забрезжила новая надежда в лице учеников, он видел в них отражение собственных чаяний. В тот самый миг, когда зубы Цинь Цзюня едва не пронзили его кожу, раздался нежный голос Цзян Инхэ: — Небеса безжалостны, но человек способен их покорить. Цинь Цзюнь на мгновение замер, а затем хрипло повторил: — Человек может покорить... небеса? Перед его глазами уже замерли, готовые сорваться, алые капли крови. Цзян Инхэ кивнул, не видя в своих словах ничего крамольного: — Считаешь, что Дао должно следовать лишь естественному порядку вещей? На самом деле, там, откуда я родом, идея победы над судьбой куда привычнее. Он продолжил: — Будь то стихийные бедствия или мучения от болезней — поверь, фраза «судьба играет людьми» значит гораздо меньше, чем ты привык думать. Цзян Инхэ перевел взгляд на холодный лунный свет, заливающий стены Сюаньмэня. — Три тысячи лет назад владыка всех призрачных сект погиб под ударами Небесного Грома при попытке прорыва в Царство Слияния с Дао. Легенда гласит, что это случилось лишь потому, что он был злым духом и Небеса не признали в нем достойного преемника. Но он не выбирал, каким рождаться. Как не выбирал и ты, Цзюньэр… Прежде чем он успел закончить, Цинь Цзюнь, до этого молча слизывавший кровь, чтобы унять дрожь в душе, внезапно замер. Он на мгновение поднял взгляд на наставника и обронил: — Но он все равно погиб. Цзян Инхэ, решив, что ученик просто настроен скептически к призрачным путям, мягко возразил: — Достичь стадии Слияния с Дао — величайшая редкость в нашем мире. И хотя печально, что он пал на самом пороге, само восхождение до таких высот уже стоит того, чтобы не знать сожалений. Свет свечи тускло мерцал, а холодные лунные лучи прорезали полумрак обители, освещая вход в покои. Цинь Цзюнь хранил молчание, и Цзян Инхэ, привыкший к его немногословности, не придал этому значения. Он поднялся и вернул Меч Забытой Пыли на подставку. Стоило ему отвернуться, как серо-стальные глаза юноши впились в его спину. Взгляд Цинь Цзюня замер на нефритовой подвеске меча — теперь она казалась ему невыносимо вызывающей. Чайный сервиз, шахматная доска, даже мягкое постельное белье и столик для медитации — каждая мелочь кричала о незримой связи между Ли Хуаньханем и Цзян Инхэ. Всё это было плодом кропотливого труда старшего ученика, который годами оплетал жизнь наставника своей заботой. И теперь Цинь Цзюня захлестнуло неистовое желание всё это уничтожить.