Пламя и Пелел

Утро встретило Люциуса тупой головной болью и привкусом пепла во рту. Он лежал в своей постели один — простыни скомканы, подушка сбита, на коже ещё держался запах её духов. Он не помнил, как вернулся в свою спальню. Кажется, под утро, когда небо за окном только начало сереть. Беллатриса вытолкала его — не грубо, но настойчиво: «Иди. Цисси не должна увидеть тебя выходящим из моей комнаты». И он пошёл, как побитый пёс, как мальчишка, которого выставили за дверь после того, как использовали. Он сел на кровати, спустил ноги на пол. Голова гудела. В паху тянуло — остаточная боль от вчерашней ярости. На плечах и спине горели царапины, оставленные её ногтями, на шее пульсировал укус, который она обновила среди ночи. Он поднялся, подошёл к зеркалу и осмотрел себя. Из отражения смотрел мужчина, которого он едва узнавал: осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с разбитой губой, покрывшейся новой корочкой, и с синяками на бёдрах — следы её пальцев. Беллатриса метила его, как территорию. И самое отвратительное — он позволял. Он умылся ледяной водой. Затем побрился — тщательно, медленно, словно этот ритуал мог вернуть ему контроль. Затем оделся: свежая рубашка, высокий воротник, скрывающий укус, безупречные брюки. В зеркале снова был Люциус Малфой — холодный, собранный, неприступный. Ложь, в которую он сам почти верил. За завтраком Нарцисса не проронила ни слова. Она сидела напротив, прямая как струна, пила чай и смотрела в окно. Драко что-то бурчал о тренировках по квиддичу, но его никто не слушал. Беллатриса за столом не появилась. Люциус ловил себя на том, что смотрит на дверь, ожидая её появления. Нарцисса перехватила один такой взгляд и ничего не сказала. Только пальцы, сжимавшие чашку, побелели. После завтрака он поднялся наверх. Ему требовалось смыть с себя эту ночь. Горячая вода, пар, тишина — возможно, это поможет. Возможно, он сможет забыть. Гостевая душевая в крыле Беллатрисы была просторной, отделанной чёрным мрамором и серебром. Пар клубился под потолком, зеркала запотели. Когда Люциус вошёл, он услышал шум воды. Она была здесь. Конечно. Змея всегда возвращается к воде. Беллатриса стояла под струями душа, спиной к двери. Горячая вода стекала по её плечам, по изгибу талии, по ягодицам, по длинным ногам. Она мыла волосы — медленно, запрокинув голову, пропуская пену сквозь тяжёлые пряди. Он остановился в дверях, не в силах отвести взгляд. В паху снова заныло. — Долго будешь стоять и смотреть? — произнесла она, не оборачиваясь. Голос перекрывал шум воды, но он услышал каждое слово. — Заходи. Ты, кажется, хотел помыться. Или ты пришёл просто поглазеть? Он шагнул в душевую. Стянул рубашку через голову, отбросил в сторону. Затем брюки, бельё. Подошёл к ней вплотную, так что струи воды ударили и по его плечам. Она не обернулась. Продолжала намыливать волосы. Это было провокацией — он знал. Спокойствие, безразличие, игра. Она испытывала его. Он схватил её за плечи и развернул лицом к себе. — Тебе весело? — спросил он хрипло. — Очень, — улыбнулась она. Вода стекала по её лицу, тушь смылась, и теперь глаза казались огромными, дикими. — А что? Ты опять хочешь говорить о жене? О стыде? О том, как ты клялся себе, что больше никогда? Он не ответил. Он толкнул её к мраморной стене, прижал лопатками к холодному камню. Беллатриса ахнула — то ли от холода, то ли от неожиданности, но улыбка не исчезла. Она стала шире. — О, — выдохнула она. — Вот так, значит. Сила. Грубость. Давай. Люциус развернул её лицом к стене. Прижал щекой к мрамору, заломив одну руку за спину. Вода хлестала по ним обоим, заливая глаза, но он не обращал внимания. Он раздвинул ей ноги коленом, и она не сопротивлялась — наоборот, выгнулась, подставляясь. Её дыхание участилось. — Ты думаешь, ты контролируешь ситуацию? — прошипел он ей в ухо. — Ты думаешь, это ты хозяйка? Нет. Это я. Я беру тебя, когда хочу. Где хочу. Слышишь? — Слышу, — ответила она, и голос её дрогнул — но не от страха. От предвкушения. Он вошёл в неё без подготовки — грубо, резко, одним движением. Беллатриса застонала, царапая ногтями мраморную плитку. Он начал двигаться — жёстко, безжалостно, вбиваясь в неё под ритм воды. Одна его рука держала её запястье за спиной, другая сжимала бедро. Мокрые волосы хлестали по его груди, когда она запрокидывала голову. — Так тебе нравится? — рычал он, ускоряя темп. — Когда тебя берут, как шлюху, в душе? Без спроса, без ласки? — Да, — выдохнула она, упираясь лбом в мрамор. — Именно так. Не останавливайся. Он и не планировал. Он брал её с той же яростью, что и ночью, но теперь в этом было что-то новое. Не месть, не стыд, а чистое, животное утверждение власти. Она подчинялась, но в этом подчинении была своя победа. Она привела его к этому. Она сломала его, и теперь он ломал её — но оба знали, кто на самом деле держит поводок. Оргазм настиг его быстро — он не сдерживался. С громким стоном он излился в неё, чувствуя, как её тело содрогается в ответной разрядке. Беллатриса вскрикнула и обмякла в его руках. Они стояли под струями воды, тяжело дыша, не двигаясь. Затем он отпустил её запястье, вышел из неё и отступил на шаг. Беллатриса медленно повернулась. Прислонилась спиной к стене, глядя на него. Вода смывала следы их соития, стекала по её бёдрам, унося всё. Она улыбалась — устало, но удовлетворённо. — Вот таким ты мне нравишься больше, — произнесла она. — Злым. Решительным. Не тряпкой, которая не может смотреть жене в глаза. Люциус ничего не ответил. Он взял полотенце, наскоро вытерся и начал одеваться. У двери он обернулся. Беллатриса всё ещё стояла под душем, смывая пену с волос. — Не опаздывай к обеду, — бросил он сухо. — Нарцисса будет недовольна, если ты снова пропустишь семейную трапезу. Она засмеялась — негромко, гортанно. — Конечно, Люци. Семья — это святое. Он вышел. В коридоре было тихо. Из гостиной доносился приглушённый голос Драко — кажется, он разговаривал с матерью. Люциус остановился у лестницы, поправил воротник. Укус на шее всё ещё горел. Царапины на спине напоминали о себе при каждом движении. Но он выпрямился, поднял подбородок и начал спускаться. Он снова стал Люциусом Малфоем, насколько это вообще было возможно после того, что случилось в этой душевой. А случилось там то, что изменило правила игры. Она думала, что контролирует его? Прекрасно. Он позволял ей так думать. До этого момента.