Пламя и Пелел

Развод грянул, как гром среди ясного неба, хотя никакого ясного неба в Малфой-мэноре не было уже давно. Нарцисса подала прошение в Визенгамот через месяц после рождения Дельфини. Она не стала ждать, не стала прятаться за приличиями. Она явилась в суд с пачкой пергаментов, свидетельскими показаниями домовых эльфов и ледяным выражением лица, которое не смягчилось даже тогда, когда Люциус подписал все бумаги, не читая. Она получила Малфой-мэнор, основное состояние, опеку над Драко и право никогда больше не видеть ни мужа, ни сестру. Драко, которому только-только исполнилось семнадцать, сам выбрал мать — и Люциус не винил его. Он бы тоже выбрал Нарциссу. Нарцисса была чистым огранённым алмазом среди углей, в которых он предпочёл сгореть. Беллатриса восприняла развод с таким же пренебрежением, с каким воспринимала всё, что не касалось её напрямую. «Малфой-мэнор? — фыркнула она, когда Люциус сообщил ей новость. — Сырой склеп, полный павлиньих перьев и плохих портретов. Пусть Цисси подавится. Мы переезжаем». «Мы» всё ещё звучало дико. Но у них была дочь, и у них был дом — старый особняк Блэков в Уилтшире, доставшийся Беллатрисе от тётки по материнской линии, о котором она сама едва помнила. Небольшой, мрачноватый, спрятанный в вересковых пустошах, он стал их убежищем. Люциус, привыкший к роскоши, первое время ходил по скрипучим половицам с выражением брезгливого ужаса. Но Беллатриса, казалось, искренне наслаждалась запустением: «Никаких домовых эльфов, никаких портретов, которые суют нос в твою постель. Тишина, вереск и возможность колдовать голой в гостиной. Что ещё нужно?» Дельфини росла, впитывая эту дикую, изолированную жизнь. С первых лет стало ясно: характером она пошла в мать. В три года она уже командовала отцом, как генерал армией. В пять — разговаривала с садовыми гномами так, что те разбегались. В семь — устроила в детской такой магический выброс, что вынесло окна, и Беллатриса, вместо того чтобы ругать, одобрительно хмыкнула: «Неплохо. Но в следующий раз целься точнее». Люциус пытался привить ей манеры Малфоев — учил этикету, заставлял читать родословные, поправлял осанку. Но Дельфини была Блэк до мозга костей. Она кланялась с издёвкой, читала родословные с критическими комментариями, а осанку держала так, словно весь мир был у её ног, и этот мир она ещё не решила, помиловать или казнить. Внешне она взяла лучшее от обоих. Волосы — тёмные, густые, вьющиеся, как у Беллатрисы в молодости. Глаза — серые, миндалевидные, с тяжёлыми веками, фамильная черта Малфоев. Рот — надменный, острый, созданный для язвительных реплик. Росла она высокой, худощавой, с длинными пальцами пианистки и ухватками дуэлянта. Магия в ней бурлила с такой силой, что иногда по дому без видимой причины гасли свечи или начинали летать книги. Беллатриса была в восторге. Люциус — в тихом ужасе. «Ты понимаешь, что она мощнее нас обоих?» — спросил он однажды ночью, когда они лежали в постели, а из комнаты Дельфини доносилось ритмичное жужжание левитирующих игрушек. «Понимаю, — ответила Беллатриса, переворачиваясь на бок. — Именно поэтому я сплю спокойно. Она выживет. Она — наша». Шли годы. Дельфини училась дома — Люциус взял на себя литературу, историю магии и аристократический этикет; Беллатриса преподавала тёмные искусства, дуэли и искусство выживания. К десяти годам Дельфини знала больше заклятий, чем иной семикурсник, и умела применять их с той безжалостной точностью, которая заставляла отца гордиться, а мать — улыбаться. Но ей не хватало одного: мира. Она росла в изоляции, среди вересковых пустошей и родителей, которые были слишком заняты друг другом и своей сложной, ядовитой любовью. Друзей у неё не было. Сверстников — тоже. Только книги, магия и долгие прогулки по пустошам, где она разговаривала с ветром. Когда пришло письмо из Хогвартса — сова постучалась в окно ранним утром, когда туман ещё лежал на вереске, — Дельфини прочла его с совершенно непроницаемым лицом. Затем подняла глаза на родителей, которые стояли рядом Люциус — с чашкой чая, Беллатриса — с неизменной усмешкой, и произнесла: «Наконец-то. Я уже думала, они потеряли мой адрес». Платформа 9¾ встретила их обычным хаосом: свист пара, крики первокурсников, мелькание сов и жаб, запах угля и магических сладостей. Люциус, в простом, но безупречно скроенном пальто, выглядел как аристократ в изгнании — и он им был. Беллатриса, в тёмно-зелёном платье и с волосами, убранными в высокий узел, притягивала взгляды — одни смотрели с узнаванием и страхом, другие с любопытством. Она игнорировала всех. Дельфини, в новой мантии, с сундуком, на котором красовался герб Блэков (Малфой-мэнор был потерян, но кровь — нет), стояла между ними и разглядывала платформу с таким видом, словно это не она отправлялась в школу, а школа готовилась к её прибытию. — Запомни три вещи, — произнесла Беллатриса, наклоняясь к дочери. Голос её был тих, но в нём звенела сталь. — Первое: ты — Блэк по матери и Малфой по отцу. Ты выше любого, кто попытается смотреть на тебя свысока. Второе: не верь никому, кто предлагает дружбу просто так. Дружбу заслуживают. Или покупают. Или вырывают силой. Третье: если кто-то тебя обидит — не жалуйся, не плачь, не беги к декану. Отомсти сама. Так, чтобы запомнили. Ты меня поняла? — Поняла, мама, — ответила Дельфини, и её губы изогнулись в точности как у Беллатрисы. — И ещё, — добавила Беллатриса, понижая голос до шёпота. — Если тебя будут распределять не на Слизерин, устрой им ад. Буквально. Подожги Шляпу, если потребуется. — Белла, — предостерегающе произнёс Люциус. — Что? — она пожала плечами. — Девочка должна знать свои варианты. Люциус вздохнул и присел перед дочерью. Он поправил воротник её мантии, смахнул невидимую пылинку. — Твоя мать, при всей её... эксцентричности, права в главном. Ты — наследница двух великих родов. Но величие, Дельфини, не в том, чтобы унижать других. Оно в том, чтобы знать себе цену и никогда не опускаться ниже этой планки. Учись. Наблюдай. И помни: что бы ни случилось, у тебя есть дом. Дом, где тебя ждут. Дельфини посмотрела на него, и на секунду в её серых глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. Но только на секунду. — Ты слишком сентиментален, папа, — сказала она. — Но я запомню. — Вот и славно, — Люциус выпрямился и взял Беллатрису за руку. Та, на удивление, не отдёрнула ладонь. Поезд дал гудок. Дельфини подхватила сундук и направилась к вагону. У ступенек она обернулась. В пламени паровозного дыма, с развевающимися волосами и надменной улыбкой, она выглядела как маленькая королева, отправляющаяся на завоевание нового королевства. — Не скучайте тут без меня! — крикнула она. — И, мама, не убей папу, пока меня нет. Он мне ещё пригодится. — Ничего не обещаю! — отозвалась Беллатриса, и в её голосе прозвучало что-то очень похожее на смех. Поезд тронулся. Люциус и Беллатриса стояли на платформе, глядя вслед удаляющемуся составу, и молчали. Когда последний вагон скрылся за поворотом, Беллатриса повернулась к Люциусу и смерила его долгим, изучающим взглядом. — Ну вот, — произнесла она. — Уехала. Теперь у нас снова только ты, я и вересковые пустоши. Справишься? — Справлюсь, — ответил он. — Я справлялся одиннадцать лет. — Одиннадцать лет, — повторила она задумчиво. — Долго. Мог бы и сбежать. — Мог бы, — согласился он. — Но я люблю вересковые пустоши. Она хмыкнула, взяла его под руку, и они аппарировали — обратно в свой дом, к скрипучим половицам, к туману, к жизни, которую они построили на обломках двух разрушенных семей. Позади осталась платформа, Хогвартс-экспресс и девочка, которая везла в своём сундуке не только книги и мантию, но и наследие Блэков и Малфоев — гордое, тёмное и неукротимое. Что она сделает с этим наследием, ещё предстояло узнать. Но одно было ясно: Дельфини Блэк (в Хогвартсе она будет известна именно под этим именем) не затеряется в толпе. Она вообще не умела теряться.