Жизнь второстепенного персонажа за кадром Фан продолжение

Прошла неделя после того странного телефонного разговора. Каждый день я чувствовал себя так, будто иду по тонкому канату над пропастью. Каждое утро я входил в класс с каменным лицом, садился на свое место и делал вид, что Тоги не существует. Я не смотрел в ее сторону, не отвечал на ее робкие, вопросительные взгляды. С каждым днем она выглядела все более потерянной и несчастной. Мне было тяжело это видеть. Наблюдать, как гаснет ее навязчивая, но искренняя радость, и понимать, что это я своими руками превращаю ее в запуганного зверька. Но другого выхода у меня не было. Любая слабость, любое проявление жалости разрушили бы весь мой план. Я должен был быть непоколебимым. Холодным. Предсказуемым. Хиосги пару раз пытался завести разговор о том, что «странная Тога» стала совсем тихой и грустной, но я делал вид, что не замечаю этого. Учительница миссис Танака, к счастью, потеряла ко мне интерес после моего отказа, и теперь смотрела на меня так же безразлично, как и раньше. По крайней мере, что-то шло по плану. В пятницу, ровно через неделю после «происшествия с кошкой», я проснулся с тяжелым чувством в животе. Сегодня был день «Х». День, когда мне предстояло выполнить условия своего же безумного договора. Весь день в школе я чувствовал на себе ее взгляд. Он был уже не радостным, а настороженным, полным ожидания и страха. Она ловила каждое мое движение, пытаясь угадать мои намерения. Игра в молчаливого преследователя и жертвы продолжалась, но теперь роли поменялись. Теперь она была охотником, а я — жертвой собственного плана. После уроков я медленно собрал вещи, давая всем разойтись. Тога замерла у своего стола, делая вид, что ищет что-то в рюкзаке. Ее руки заметно дрожали. Когда в классе никого не осталось, кроме нас, я коротко кивнул в ее сторону и вышел в коридор. Не оглядываясь, я пошел к заднему выходу из школы, который вел в безлюдный переулок. Звук ее торопливых шагов позади был мне ответом. Мы шли молча, сохраняя дистанцию в несколько метров. Воздух между нами был густым и напряженным. Я вел ее, как палач на казнь, и это ощущение вызывало у меня тошноту и горькое удовлетворение одновременно. Контроль. Вот он. Заброшенный двор за школой был пуст. Высокий забор, куча старых спортивных матов и густые заросли, скрывающие нас от посторонних глаз. Я выбрал это место заранее. Я остановился и повернулся к ней. Она замерла в двух шагах, сжимая ремень своего рюкзака так, что костяшки побелели. Ее глаза были огромными, полными страха и надежды. — Правила помнишь? — спросил я без предисловий. Мой голос прозвучал чужим и безжизненным. — Да, — выдохнула она, кивая с такой готовностью, будто это был пароль в рай. — Хорошо. Я достал из кармана небольшой пластиковый контейнер. Внутри лежал новый стерильный канцелярский нож, упаковка спиртовых салфеток и пластырь. Я выглядел как наркоман, готовящийся к дозе, и от этого сравнения стало еще противнее. Я отошел к старой скамейке у забора, протер сиденье салфеткой. Все движения были точными и механическими. — Садись. Она послушно подошла и села, застыв в ожидании. Ее дыхание участилось. Я видел, как дрожит жилка на ее шее. Я вскрыл упаковку с ножом, протер лезвие спиртовой салфеткой. Руки, к моему удивлению, не дрожали. Внутри я чувствовал себя холодным и пустым. — Дай руку. Она протянула мне ладонь. Ее пальцы были ледяными. Я взял ее руку — легкое прикосновение, без эмоций, как у хирурга — и быстрым точным движением сделал небольшой надрез на подушечке своего указательного пальца. Капля крови выступила мгновенно, алая и яркая на фоне бледной кожи. Я поднес палец к ее губам. — Быстро. Только это. Она замерла на секунду, глядя на каплю с почти религиозным благоговением, а затем ее губы коснулись моей кожи. Быстрое, легкое, почти невесомое прикосновение. Я почувствовал мимолетное тепло и влагу. Она отстранилась практически сразу, на ее губах не осталось и следа. Она проглотила свою «дозу» с закрытыми глазами, словно глоток жизни. Наступила тишина, нарушаемая только пением птиц и ее прерывистым дыханием, которое постепенно выравнивалось. Напряжение в ее плечах спало. Цвет лица стал более здоровым, а в глазах появилось не просто облегчение животного, утолившего голод, а что-то более сложное — благодарность и стыд одновременно. Я отвернулся, чтобы не видеть этого. Быстро протер палец спиртовой салфеткой, заклеил ранку пластырем. Все контейнеры и использованные салфетки я сложил обратно в пакет — никаких улик. — Все, — сказал я тем же безэмоциональным тоном. — До следующей недели. Помни о правилах. Я повернулся, чтобы уйти, не ожидая ответа. — Харуки-кун. Ее голос остановил меня. Он был тихим, но четким. — Спасибо. За… за то, что не бросил. Я не обернулся. Просто замер на месте, чувствуя, как холодная скорлупа, в которую я себя заключил, дала трещину. Эти простые слова прозвучали искреннее любой ее прежней восторженной болтовни. — Я делаю это не для тебя, — жестко сказал я в пространство перед собой. — Я делаю это для себя. Чтобы спать спокойно. И я ушел, оставив ее сидеть на скамейке одной, с новыми правилами жизни и каплей моей крови на губах. По дороге домой я чувствовал себя не победителем, установившим контроль, а тюремщиком, который только что запер себя в одной камере с тем, кого должен охранять. Мой план «Сдерживание» работал. Но цена этого контроля оказалась гораздо выше, чем я предполагал. Я не просто давал ей кровь. Я брал на себя ответственность за ее человечность. И это бремя было тяжелее любого груза.