Жизнь второстепенного персонажа за кадром Фан продолжение

После той встречи в оранжерее что-то окончательно изменилось. Стена между нами не рухнула, но в ней появилась дверца. Маленькая, незаметная, но через неё теперь можно было передавать не только записки и конфеты, но и нечто большее. Тога стала моим... доверенным лицом. Единственным существом в этом мире, перед которым я мог быть хоть немного настоящим. Не идеальным учеником, не обычным одноклассником, не напуганной мышью, а тем, кем я был на самом деле – испуганным человеком из другого мира, который пытается выжить. Я начал делиться с ней своими «наблюдениями». Осторожно, под большим секретом. — Есть... теория, — начал я как-то раз, когда мы снова сидели в нашей оранжерее. Дождь стучал по стеклянной крыше, создавая уютный шум, отгораживающий от всего мира. — Что те... существа, что напали, пришли не просто так. У них есть план. Большой. И это было только начало. Она слушала, не перебивая, уставившись на струйки воды, стекающие по стеклу. Её лицо было серьёзным. — Они хотят всё сломать, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Да. И... я боюсь, что у них получится. Я ждал от неё чего угодно — паники, злого восторга, непонимания. Но она просто кивнула. — Громкие всегда хотят ломать. Потому что не умеют создавать. Как маленькие дети. — Она посмотрела на меня. — Но мы умеем. Мы можем спрятаться. Переждать. А потом... когда всё закончится... может, мы сможем построить что-то своё. Тихое. Её вера в наше «тихое» будущее была трогательной и пугающей одновременно. Она, как ребёнок, представляла, как мы вдвоём переживём конец света и будем жить в каком-нибудь домике в лесу, подальше от всех. Она не понимала масштабов. Но её уверенность давала какую-то опору. Я рассказал ей о своих тренировках. По-настоящему. Не хвастаясь, а делясь трудностями. — Иногда не получается. Вообще. Как будто всё застревает внутри, и я не могу это выпустить. Боюсь, что опять всё взорвётся. — Ты боишься своей силы, — констатировала она. — Потому что она большая. Как я. — Она подтянула колени к груди. — Я тоже сначала боялась. Потом перестала. Поняла, что это просто... часть меня. Как рука. Ею можно гладить котика... — её глаза блеснули в полумраке, — ...а можно резать. Всё зависит от того, чего ты хочешь. Её простой, жёсткий и безумно логичный вывод поразил меня. Она не делила мир на добро и зло. Она делила его на цели и инструменты. — А чего... чего хочешь ты? — рискнул я спросить. Она задумалась. — Раньше я хотела крови. Потому что она была яркой, горячей и делала туман в голове тише. — Она посмотрела на свои руки. — А теперь... теперь я хочу тишины. Чтобы ты был спокоен. И чтобы пах мокрым камнем и книгами. А не страхом. Она говорила о моём запахе. О том, что я для неё был живым «стабилизатором». И в её устах это звучало как высшая форма любви. Как-то раз я сорвался. После особенно тяжёлого дня, когда новости были полны сообщений о поисках выживших членов Лиги и о новых угрозах, я пришёл в оранжерею на грани срыва. Я не плакал. Я просто сидел, сжав кулаки, и трясся от бессильной злости и страха. Она пришла, как всегда, бесшумно. Увидела моё состояние, замерла. А потом подошла и... села на пол у моих ног. Спиной ко мне. Она не смотрела на меня. Она просто сидела там, как страж, давая мне пространство для моей боли, но не оставляя меня одного с ней. — Они всё равно найдут нас, — выдохнул я, и голос мой сорвался. — Рано или поздно. Всё это... всё это бесполезно. — Пусть ищут, — тихо ответила она, глядя в стену из зелени. — Мы будем тише. Мы будем умнее. А если найдут... — она обернулась, и в её глазах вспыхнул тот самый, стальной, хищный блеск, — я их порежу. Всех. В мелкий-мелкий фарш. И мы с тобой уйдём ещё дальше. И в тот момент её безумие не испугало меня. Оно стало щитом. Уродливым, окровавленным, но щитом. За которым я мог передохнуть. Я медленно опустил руку и коснулся её волос. Они были удивительно мягкими. Она замерла, как окаменев, и зажмурилась, словно от боли или от невыносимого наслаждения. — Не надо резать, — прошептал я. — Надо просто быть вместе. И молчать. Она кивнула, не открывая глаз, и прижалась щекой к моей руке. Её кожа была прохладной. — Хорошо, — прошептала она. — Я буду молчать. Для тебя. В тот вечер мы сидели так долго, пока совсем не стемнело. Мы не целовались. Не признавались в любви. Мы просто были рядом. Два чудовища, нашедшие друг в друге единственное убежище в мире, который катился в пропасть. Я всё ещё боялся её. Всё ещё видел в ней угрозу. Но теперь я также видел в ней и единственного союзника. Доверенное лицо. Ту, перед кем мне не нужно было притворяться. И, возможно, в надвигающемся хаосе это было ценнее любой романтики.