Предел Чандрасекара.

А он стоит весь такой белоснежно терпкий,

И смотрит не на меня, не в меня, а сквозь.

И я ощущаю спазмы в грудной клетке –

Там, где когда-то сломалось, и видно не так срослось.

Кофе давным-давно остыл и начал неприятно горчить, оседая на языке несмываемой пленкой. Он нервно барабанил пальцами по краю ноутбука последние полчаса, и далеко не потому, что программа в очередной раз выдавала ошибку на несуществующей строке. Он знал, как это исправить, как заставить ее вывести на экране график, визуализацию, которая показывала бы взрыв сверхновой звезды и ее перерождение в черную дыру. Завораживающее зрелище. Но конкретно сейчас оно волновало его меньше всего. Ощущение какой-то странной, липкой тревоги пристало к нему после того, как он закрыл диалог с Агатой в отдельном окне на ноутбуке. Мессенджер светился красной лампочкой, сигнализируя о новых сообщениях, но мышка к нему даже не тянулась. Их последний разговор вышел… Странным. Все вдруг снова скатилось к этому странному новенькому, который, как оказалось, никогда им не был. Дазай Осаму учился здесь раньше, просто в один момент пропал, не оставив после себя ни одной подсказки. И так же, без предупреждения, появился снова, будто всегда здесь был. Кристи говорила о нем мало, но это уже больше, чем может ему сказать кто-либо еще. Накахара Чуя, рыжий парень с последних рядов, который очень часто отсутствует из-за работы, относится ко всей их компании достаточно негативно, чтобы Федор к нему предусмотрительно не лез – в драке, если что, победить не сможет. С кем еще достаточно часто коммуницировал Дазай Осаму? С Тачихарой Мичизу, который постоянно спал в средних рядах рядом со своим лучшим другом, Джуничиро Танидзаки. Но Тачихара больше напоминает ураган: постоянно куда-то бежит, спешит, и выловить его становится практически нереально. Итого… Остается только Агата. Чуткая, как всегда, очень внимательная. И раскрывающая перед Достоевским все карты, предостерегая. Почему-то вдруг появившийся Дазай Осаму сильно ее волновал. Правда, уже ни черта не вдруг, прошло несколько недель, но... Они были «подружками», такое беспокойство кажется логичным, но Федор не смог уследить за моментом, когда был втянут в эту историю. Когда вдруг он узнал об этом человеке всю устойчивую базу, при этом не говоря с ним с глазу на глаз ни разу. Не считая одной перепалки на паре у преподавателя, которая вдруг стала нести за собой неутешительные последствия. Достоевский вздохнул, сильно надавливая подушечками ладоней на глаза, и откидываясь на спинку игрового кресла с поддержкой поясницы. Его квартира была пустой и темной. Серые стены теплого оттенка, белый потолок и плинтуса, плитка практически во всех комнатах, от которой веяло холодом. Он придерживался устойчивого минимализма черной мебели и минимума вещей. Скромный гардероб примерно одних и тех же, легко сочетаемых между собой вещей; одна любимая чашка и еще два стакана для гостей; два комплекта серого, качественного постельного белья, и один на запас. У него все было просчитано, как в прекрасно сложенном, огромном уравнении, где по ходу решения ответом оказывается нуль или единица. Ничего не отвлекает и не бросается в глаза, кроме тоненького ноутбука, предназначенного исключительно для текстовой работы, на крышке которого красовалась скромная наклейка «Genius», сложенная из названий химических элементов. Федор вздыхает, и отталкивается ногами от пола, побуждая кресло на колесиках пошевелиться и откатить его ближе к постели. На кого-то этот сдержанный минимализм давит. Редкие гости часто замечают, что вся квартира Достоевского будто бы пропитана меланхоличной тоской и унынием, и что стены здесь раздражающе смыкаются над головой. Сам Федор так не сказал бы. Его квартира просто чистая и… Немного одинокая. Может быть. С растениями его отношения никогда не складывались, даже кактусы предательски сгнивали или засыхали, а о животных не шло и речи. Учеба занимает большую часть времени, а свободные часы Федор предпочитал тратить на хобби или прогулки вне дома, что, конечно, исключало достаточное времяпровождение для животного. В целом, печалить этот факт перестал почти сразу. Дазай Осаму. Высокий юноша с несколько европеоидными чертами лица. Немного странный в поведении, ужасающе умный и внимательный, и при этом глубокий, законченный распиздяй… Достоевский громко хмыкнул вслух, и поднялся, игнорируя черную пелену, рябью поднявшуюся перед глазами. Он сделал всего пару шагов, чтобы свалиться в постель, и отпихнул кресло ногой в сторону стола. Странный студент с хорошей успеваемостью, который, к тому же, постоянно общается с Чуей, Тачихарой, или с Эдогавой Рампо. Раньше жил у приемного отца Мори Огая, который прославился в своем хирургическом деле. Теперь живет совершенно один. Наверное. Агата делала оговорку, что «Дазай… Знаешь, он живет, как в личном дневнике. Будто бы боится, что кто-то прочитает то, что не нужно, так что, кажется, у него вся жизнь в карманах и ни одного свободного слова на языке». Да. Так она сказала. Достоевский заложил руки под голову, и пальцы запутались в ослабленном, растрепанном пучке черных волос. Он не спрашивал ничего об этом Дазае Осаму, кроме уточнения, почему же он, Федор, влип. Почему он в его игре, и какие в ней правила, какая система добычи дополнительных очков? Федор перевернулся на живот, и уткнулся лицом в сгиб локтя, прикрывая глаза. Странный японец с европейскими корнями…

***

– Блять, да ты стебешься, Дазай! Ты нахера на мид идешь, если не помогаешь, – Чуя лает, нервно сжимая в руках телефон. Тачихара рядом согласно хмыкает, и пытается незаметно и быстро нагрести в ладонь сухарей, при этом охраняя свою башню на линии топа. Дазай только фыркает. Смотрит на таймер перед возрождением, появившийся на экране и застилающий обзор сдержанным монохромом. Даже, если он стоит на средней линии, Чуя ведь у нас такой самостоятельный, что, сам справиться не может? – Я устал, – Осаму канючит и запрокидывает голову, и игра вот-вот накинет ему проклятие за слишком долгое отсутствие на линии после возрождения. Накахара только опускает голову с вытаращенными глазами, Дазай чувствует это своим затылком, прежде чем ему прилетает пяткой прямо по темечку. – Ай! Да за что! – За то, что херь молотишь. Телефон в зубы и пиздуй, – Осаму сидел на полу, вытянув длинные ноги в светлых брюках по ковру. Сверху, на постели, слева у стены сидел Тачихара, подобрав ноги к себе и водрузив подбородок прямо на грубую ткань потертых джинсов. Справа, в противоположном краю кровати и опираясь спиной на холодильник, сидел Чуя, вытянув одну ногу и так кстати доставая стопой до головы опирающегося на матрас Осаму. Они давно не собирались вместе. Сначала у них не совпадали графики – Чуя был законченным трудоголиком, хотя никогда не был сильно обделен деньгами, а Тачихара работал на двух работах после пар, спал четыре часа в сутки, и практически не брал выходных, сводя концы с концами. А потом Дазай пропал. В этот раз, на слишком продолжительный срок, и по возвращению всем троим точно было не до игр. Сначала – крики, ссоры, летающие по комнате общежития тапки, одежда и кружка, которая только чудом приземлилась на комок тканей и не разбилась. Потом – все-таки выискивание лазейки в графиках, чтобы собраться снова. В комнате общежития, в коим-то веке, наконец-то было шумно. Шуршали упаковки из-под снеков, гудели разговоры и постоянный лай разъяренного Чуи на АДК, которому не помогают, и которого гасят противники. Осаму чувствовал, как скучал по всему этому. Как по-настоящему тосковал по своим, родным людям, лица которых он давным-давно знает наизусть. Он едва ли не подумал, что совсем потерял тех, кем дорожил практически больше всего на свете, но, благо, домашняя атмосфера привычной комнаты убивала все сомнения. Вот он, Чуя Накахара – все такой же, как был. В чужой, домашней растянутой футболке и в шортах, с разными носками и ослабленным хвостом огненных волос. Он ходит, как мальчик-подросток и черти-что среди друзей, хотя у него достаточно средств, чтобы не переодеваться, выглядеть, как с обложки журнала, даже в комнате общежития на повидавшем жизнь диване, а потом просто отнести вещи в химчистку. Вот второй, Тачихара Мичизу – конопатый, взъерошенный, как птица, и без пластыря на носу, с аккуратной горбинкой сломанного когда-то давно носа. Ему не нужно быть здесь засранцем, не нужно бороться за жизнь дальше. Остается только ворчать, чтобы после окончания всех дружеских посиделок ему помогли убраться в комнате. – А почему Агата не с нами? – Тачихара вдруг откликается, чувствуя неприятную жгучую резь на языке от острых сухарей. Чуя едва успевает перевести на него удивленный взгляд, прежде чем Мичизу в смущении замнется, агрессивно тапая пальцами по экрану мобильника. Он обычно не принимал Агату в их скромную компанию друзей, в типичном плане – он плохо общался с девушками, чувствовал себя неловко и настороженно, стараясь особо не смотреть по сторонам, чтобы вдруг не наткнуться на ее чуткий взгляд. Тачихара говорит, что Кристи – женская версия Осаму, и потому ему так тошно. По большей части, Агата подруга, как раз таки, Дазая, но Чуя тоже хорошо с ней общается. Просто потому что Накахара хорошо общается практически со всеми. Он искренний и, на самом деле, отзывчивый человек ровно на столько, на сколько и ужасно вспыльчивый. Дазай поднимает голову, чтобы посмотреть на нахмуренное лицо веснушчатого друга, и пожимает плечами. – После того, как она всех нас закопала в прошлый раз, она теперь отмазывается, что ей слишком скучно и, вообще, это не ее род увлечений, – Осаму хмыкает, вспоминая сокрушительную победу… Да, они выиграли, но то, как быстро и мастерски Агата разобралась с механикой игры и сильно превзошла их по навыкам сильно ударило по самолюбию и ощущению, а Тачихару заставило сторониться девушку еще сильнее прежнего. Они сидят еще часа два, не больше. На улице уже начинает темнеть. Тачихара неловко чешет затылок, пытаясь прятать зевки – если бы он не хотел спать так сильно, они бы точно устроили ночевку, как в старые добрые. Но им всем завтра на пары, а Чуя и Дазай слишком любят своего друга, чтобы заставлять его всю ночь фармить монеты на своем несчастном топе. Именно поэтому они тактично удаляются. Накахара тепло улыбается и крепко его обнимает на прощание – у него железная хватка и очень сильные руки. И он ниже Мичизу почти на голову, но это не мешает ему смотреть на него так строго, будто он пытается заменить Тачихаре Сунзена. Конечно, никто никогда не говорит об этом вслух, но все понимают. И Чуя по-наставнически сжимает чужие плечи, сияет уставшими от экрана телефона глазами, и что-то говорит, благодарит за одолженную одежду, и надеется о скорой встрече. Дазай стоит в стороне, спрятав руки в карманах, и просто улыбается. Кротко, самому себе, мысленно подписываясь под каждым словом Чуи, и только медленно кивая время от времени. Тачихара был младшим из них, и ему, пожалуй, пришлось тяжелее всех – он потерял старшего брата, и с тех пор никаких Мори или высокооплачиваемой работы у него не появилось. В мире чудес не бывает. Но Мичизу сильный мальчик. Он знает, что делает – так говорит про него Чуя. – Тебя точно не надо подвозить? – Накахара сжимает сигарету в зубах и ищет зажигалку по карманам, пока Дазай не протягивает ему свою. Город уже окутали стойкие, большие сумерки. Людей на улицах было достаточно – очень у многих сейчас кончался рабочий день, а кто-то, в основном подростки, уже собирались компаниями на шумные прогулки по ночному городу. Осаму втягивает носом стремительно остывающий воздух и качает головой. – Я пешком пройдусь, – все знали его ненависть к машинам, но все равно каждый раз задавали одни и те же вопросы. Чуя пожимает плечами, и недалеко от общежития на парковочном месте приветливо мигает фарами его Мазерати. Ловит зажигалку Осаму не глядя, еще минут пять стоя на месте, пока Накахара не выезжает со двора, стремительно набирая скорость на главной дороге и исчезая в потоке других машин.. Давно они не собирались вместе, и давно это не проходило в настолько открытой, дружественной обстановке. Тачихара рассказал, что за время отсутствия Дазая, Джуничиро Танидзаки наконец-то ответил ему взаимностью, пусть и его ужасно ревнивая сестра, Наоми, все еще относится к нему настороженно. Мичизу долгое время пытался найти в себе силы признаться в такой глупой, мальчишеской симпатии, и это затянулось так надолго, что переросло в настоящую, взрослую любовь. Где ты, грязный от кладбищенской земли, копающий ямы ночами и получающий за это копейки, вытираешь руки о рабочие штаны и ловишь связь, взобравшись на крест, чтобы пожелать объекту импонирования «спокойной ночи». По-настоящему милая, берущая за сердце история, которой остается только по-отечески радоваться. Чуя даже предложил смотаться в круглосуточный магазин, и через окно поднять в общежитие бутылку вина, так сказать, отпраздновать, но его идею не поддержали. Пропускать первые пары от похмелья в начале года, все-таки, не слишком хвалебно и карается если не порчей на понос, то божьей карой и недопуском к сессии в будущем. Осаму потирает указательным пальцем глаз и улыбается. Кажется, он счастлив. Именно сейчас что-то такое вязкое, теплое, наконец-то заполняет его душу и даёт успокоиться. Осознание, что его правда каждый раз ждут, нервно колет душу – с одной стороны, это приятно, но с другой становится так стыдно. Ужасно стыдно, что иначе он просто не может. В его природе заложено убегать и грызть себе здоровую лапу, чтобы однажды в будущем она не попала в капкан. Но сейчас не об этом. Он шагает широко, шаркая кроссовками по асфальту, и выходит в теплый свет фонарных столбов, расположенных ближе к проезжей части. Поднимает голову и видит, как в родном окне, за тонкими занавесками, ещё мельтешит знакомый до боли силуэт – Тачихара, наверное, готовит одежду на завтрашние пары, ставит все гаджеты на зарядки, и делает все это обязательно с зубной щеткой во рту. Он правда был хорошим парнем, и время от времени Мори помогал ему финансово, кроме бесплатного лечения в своей больнице. Тачихара заслуживал такого отношения. Жаль только, что был слишком скромно воспитан, чтобы принимать такую помощь без стыда в глазах и попыток отблагодарить в будущем. Дазай жмет плечами и щурится, прежде чем всё-таки вернуться к пути. Его ожидает долгий путь до дома.

***

Университет.. Обычный. С самого утра все ещё тихий, вязкий, холодный. Охранник на входе молча смотрит студенческие билеты, не говоря и слова, и быстро пропуская тех, кто с вытянувшимся лицом обнаруживал, что забыл пропуск. Преподаватели учтиво кивали в ответ на приветствие, и все как один старались как можно скорее скрыться в учительской. У них там электрочайник, наборы разного на вкус чая, пакеты печенья, и отчеты на краю стола. Студентов было мало – только те, кто живёт в собственных квартирах или где-то на краю города, страдальцы, выбравшие собственное гнёздышко, и от того вынужденные вставать достаточно рано, чтобы не опаздывать на первые пары. Те, кто жили в общежитии, всегда приходили за пять минут до, но такие помятые, словно шли из Китая... Мимо пробегают Тачихара Мичизу и Накахара Чуя. Они что-то громко обсуждают. Точнее, говорит только Чуя, агрессивно и всплескивая руками, когда как плетущийся рядом Мичизу, кажется, проснулся только недавно. – Он вчера пешком пошел! И где, блять, сейчас? – Не знаю, он мне не отвечает уже два дня вовсе... Обрывок диалога заставляет даже обернуться через плечо, но без интереса. Только с лёгким недоумением. Дазай Осаму. Странный человек. Теперь в ячейку знаний о нем добавился ещё один пункт: редко отвечает на сообщения и предпочитает ходить пешком. Достоевский старался не лезть в это, честно игнорируя все диалоги и вопросы, направленные специально к нему, но это было трудно. Дазай казался вездесущим человеком, тем, кого знает абсолютно весь университет, и каждый рвется сказать о нем лишнее слово. И, что самое странное, мнение каждого всегда различалось. Кардинально. Для одних людей он был божьим ангелом и святым гением, для других – последним подлецом и позером, который зарабатывает свой статус и оценки исключительно похабными непристойными способами. Все люди вокруг знали о нем, знали его, но Дазай не подтверждал ни одну из версий, и потому все это знание просто висело мертвым грузом над его головой и..наверное, давило? Может быть, трудно жить, когда столько людей вылепили бесконечное количество версий тебя самого. Когда все они уверены, что знают тебя хотя бы на цент, а каждый близкий человек только пожимает плечами: «я не знаю его, Федор. Мы давно знакомы, но он – личный дневник. Много пустого звука. Но смысла в нем нет.» Раздражает. Он дёрнул ручку двери в аудиторию и остолбенел. Кабинет был пуст и погружен в утренние сумерки. Было темно, свет не включали, а ряды длинных парт пустовали. Небо за окном было слегка розовым, преподавательское место завалено конспектами, но пусто. И только одна черная макушка за средним рядом восседала, прерывая тишину стуком пальцев о клавиши, и своим редким дыханием. От неловкости положения Достоевский даже порвался выйти, но занялся. Неловко стало только потому, что Дазай никак не отреагировал на его приход, он не успел стать собой. Нет, имеется ввиду... Осаму не стал динозавром и ещё кем-то, и не не успел принять свой обычный облик, нет. Просто что-то сейчас в нем было такое чужое, что Федору становится дурно. Спокойное бледное лицо, темные тени под черными в таком освещении глазами... Осаму не то чтобы сосредоточен, он просто внимателен. Прядь слишком пушистых волос зачесана за ухо и закреплена невидимками. Он одет как всегда, во что-то простое и, одновременно, классическое – снизу белая рубашка с аккуратным, низким стоячим воротником, сделанным на манер простой ленты-чокера, нежели привычных уголков; сверху полузастегнута темно-зеленая, приятного теплого оттенка рубаха, с немного задранными вверх манжетами, и заправленная в брюки. Последние – теплого серого цвета, зауженные, с черным ремешком на талии. Дазай весь был тонким, по-настоящему изящным. Сидел он ровно, не горбясь, и единственной неряшливостью в его образе сейчас были расстрепанные волосы и, наверное, отсутствие часов на тонком ремешке на запястье. Да, сюда бы очень подошли часы... – Я сяду? – Достоевский всё-таки уточняет, и собственный голос кажется неожиданно хриплым. Осаму не смотрит на него. Только медленно кивает, кажется, только сейчас прислушиваясь, как Достоевский стучит каблуками Оксфордов по паркету, направляясь к нему. Компьютерная сумка тихонько стукает рядом. Он не садится слишком быстро, но на секунду вникает в чужое личное пространство, чтобы из интереса заглянуть в экран ноутбука – делать так было очень неэтично, но Дазай, кажется, и не протестовал. На вкладке со слишком низкой яркостью светился значок VS code, и разноцветные строчки на английском. Удивительным было то, что в самом окне не было ни одного пояснения. Достоевский нахмурился, водрузив свой ноутбук на стол рядом. – Почему ты не пишешь пояснения? – с них правда требовали писать комментарии к коду. Это было банальным удобством – через некоторое количество времени было удобно открыть старый код, прочитать эти заметки и понять, о чем ты писал, и что к чему приделано в твоей программе. К тому же, так преподавателям было легче проверять работу... Дазай медленно повернул на него голову, но его руки продолжили печатать, пока Осаму позволи себе оглядеть Федора с головы до ног, и снова вернуться к своему экрану. – Занимает время. Добавлю в конце. Милый пиджак, – Достоевский был в сером костюме, надетом на обычную черную водолазку. Ничего выдающегося, и тем более милого в этом образе не было, но он все равно кивнул. – Спасибо, – и упёрся носом в собственный рабочий стол, принявшись копаться по папкам с русскими названиями, в поисках нужного проекта. До пар ещё было некоторое время, и у Федора даже появилась мысль отыскать Чую и Тачихару, сказать им, что Дазай, вообще-то, уже в университете, и все с ним в порядке, но... Что-то странное сдерживало. Словно держало за лодыжки, и пошевелиться было трудно. Даже найти их контакты в общей беседе группы и написать, сообщить хотя бы так. Сейчас это почему-то показалось ужасно неправильным. Создавалось впечатление, что только сейчас Осаму выцепил себе шанс на жизнь, что он отыскал себе минуты на личность, а Федор хочет это отобрать. Глупое сравнение. Наверное, Дазай просто забыл отписаться по приходу домой, а сейчас он не отвлекается на телефон, чтобы побыстрее закончить задание к предстоящей паре. Наверное, так и есть. А Достоевский просто слишком много думает не по делу. Аудитория постепенно заполняется людьми. Чуя стреляет глазами, теребит Тачихару за плечо, чтобы тот обратил внимание на знакомую шатенистую голову в средних рядах, но они не подходят. Возможно, из-за Достоевского, который не отводил от них взгляда. Возможно, из собственных соображений. Им было важно убедиться, что Дазай в полном здравии, и не пропускает пары снова. Этого хватает. По затылку за собственную оплошность он может получить немного позже. Агата смотрит на него кроткими взглядами. Она улыбается красными от помады губками, и от чего-то прикрывает рот ладонью, сдерживая смешки. Ничего потешного в ситуации не было, и потом Достоевский только нахмурился и кивнул головой вверх, на что Кристи только отвернулась, уткнувшись в свою тетрадь. Лабораторные работы всегда вызывали какое-то странное, вполне объяснимое волнение в аудитории. Кто-то банально был плохо подготовлен, и слишком сильно надеялся на своего напарника, а кто-то просто привык беспокоится по поводу и без. В этой вакханалии Дазай выглядел по-другому. Просто иначе, это было трудно объяснить, но хватало всего пары недель стороннего наблюдения, чтобы понять. Захваченный настоящей учебной задачей, баллы по которой имеют какой-то вес, увлеченный разноцветными строками кода... Он выглядел взрослее. Спокойнее, будто бы настоящий. Федору пришлось перебороть желание коснуться его, чтобы проверить, жив ли его сосед по парте, так сосредоточенно застывший каменным изваянием. В самом задании не было ничего сложного. Простая визуализация, которой Достоевский занимался ночью накануне. Она была относительно небольшой по объему, и не можно было автоматизировать до ещё меньшего количества строк, но он не стал их трогать под риском все сломать. Преподаватель тихо шуршал бумагой внизу аудитории, перекладывая и подписывая документы, иногда так некстати дёргая старосту, чтобы она уточнила некоторые вопросы. – У тебя здесь неправильный отступ. Переделай, – Осаму почти шепчет, слишком рядом, и Достоевский замирает. Он чувствует его слабое, человеческое тепло у своего плеча, когда Дазай оказывается слишком близко и карандашом указывает на интересующую его строку. Приложение и правда показывает ошибку, и вполне логичную, просто Федор не не заметил. Слишком задумался, и сейчас немного нервно кивает, быстро исправив оплошность, пока краем глаза не заметил, как взметнулись каштановые кудри в одобрительном кивке. Работать с Осаму оказалось... На редкость приятно. Он не говорил чуши под руку, не пихал его локтями, в целом, особо не обозначал свое присутствие. Но всегда следил, и помогал вовремя подправить код до того, как все пойдет наперекосяк. Дазай был... Лёгким, по ощущению. Не лёгким для чтения человеком, нет, но его было легко воспринимать рядом с собой, когда он вот такой. Спокойный и будто бы остепенившийся. Что-то понявший. Когда он не пытается создавать из себя невесть что, и позволяет... Просто быть. Оставаться точкой в его системе координат, и наблюдать издалека, при условии, что при этом не будет оказываться внешнее воздействие, способное как-либо нарушить его собственное равновесие. Рядом с ним разрешалось быть материальной точкой, которой можно частично пренебречь. И от этого, почему-то, становилось спокойно.

***

Тачихара бежит через весь двор, на ходу натягивая куртку. В его руке – сумка и телефон, а в зубах пакет с купленным сендвичем, которым он будет давиться, пока надевает шлем. Мичизу передвигался на хорошем мопеде, и остервенело копил на новенький спортивный байк, как у Чуи. Кавасаки был его старой мечтой. Тачихара был на редкость ответственным и пунктуальным человеком. По нему сначала и не скажешь – он всегда выглядел нерашливо, не умел завязывать галстук, и не лакировал туфли. Но это не мешало ему быть хорошим человеком с отличным воспитанием. – На дорогу смотри! – Дазай кричит с другого конца двора, театрально приставив ко рту ладони. Мичизу на бегу оборачивается, чтобы показать палец вверх, и быстро пропадает за углом, где находится парковка близ университета. Осаму никуда не спешит. Он одет легко не погоде, прячет озябшие руки в глубокие карманы пальто, и его выражение странное, неестественное, но с такого расстояния Достоевский просто не может его разобрать. Они расходятся в разные стороны. Очень скоро его догоняет Агата. – Ну как, успели закончить код? – она берет Федора под локоть, и как всегда пахнет чем-то очень сладким, и одновременно холодом. Кристи выросла до красивой женщины, которая встречает тебя зимой в шубе и с мятной жвачкой, и просит ее не обнимать, потому что она холодна после улицы. Достоевский пожимает плечами и забирает ее сумочку, накидывая себе на свободную руку. – Нет, не хватило немного времени. Точнее, Дазай-то сдал. Я – нет, – он хмыкнул, уже ожидая двусмысленные комментарии от подруги, но та промолчала. Они шли так ещё немного, под стук каблучков ее ботинок, прежде чем повернуть за угол и, видимо, дойти до отправной точки, прежде чем Агата снова заговорит. – И как тебе в работе с Дазаем? – она собирала мнения. Для кого-то он был невыносимо безответственным напарником, который постоянно мешал под рукой и бил по лодыжкам под партой, забавляясь. Другие, зачастую, просто боялись садиться рядом. В основном в те дни, когда Осаму был в очевидно плохом расположении духа, и даже учитывая улыбочка на лице не могла это перекрыть. – Хорошо? С ним приятно работать. Он разбирается в коде, – Агата почему-то качает головой и тихо смеётся. Достоевский не знает, почему. Он не понимает, в какую игру втянут, и почему все вокруг в курсе ее правил, но не могут объяснить ему собственное предназначение. Он не знает, куда уходит его жизнь, как скоро из нее исчезнет странный студент Осаму Дазай, но открывая ноутбук уже дома, поздней ночью, только смеётся. Запрокинув голову к потолку, боясь, что стены смогут впитать его бархатный тембр до талого. В открытом окне программы светится комментарий на двенадцатой строке:

# Не трогай эту функцию. Она у тебя и так держится на божьем слове.