Астрид: свет, что не боится ночи

Астрид была на ночной смене в Мунго. С каждым днём количество жертв все больше увеличилось, и Астрид трижды за смену пришлось менять повязки больным. Где-то вдалеке от ее кабинета надрывно, уже несколько часов, плакала женщина. Кажется, ее муж пострадал в стычке с оборотнями. Астрид уже собиралась снять тонкие резиновые перчатки и выйти в коридор, чтобы проверить своих подопечных, когда через окно ворвался незнакомый ей патронус. Он остановился прямо напротив неё и проговорил: — На Хогвартс совершенно нападение. Нужна твоя помощь. Сейчас. Послание было от Билла Уизли. Астрид ещё несколько секунд смотрела на сгусток энергии, пока он не растворился в воздухе, пытаясь судорожно проанализировать услышанное. Хогвартс. Нападение. Хогвартс — это не просто замок. Ведь там были дети. И поэтому нужно было действовать как можно быстрее. Астрид вышла в коридор и быстро огляделась: помещение пустовало, только дежурная ведьма у стойки в дальнем конце листала карточки, не поднимая головы, да незнакомая женщина по-прежнему издавала всплихи. На слёзы у неё уже не хватало сил. — Марианна, — позвала Астрид, уже стягивая перчатки. Голос вышел ровным, но в нём всё равно слышалась та самая нотка, которой не должно быть в больнице. — Я ухожу. Срочный вызов. — Уходите? — дежурная подняла взгляд, и по нему было видно: она увидела в лице Астрид то, что заставило ее подскочить. — А что с… — Передайте старшему целителю: я вернусь, когда смогу. Палата четыре — перевязки по расписанию, у мистера Карроу — наблюдение каждые двадцать минут, он под проклятием с отложенным действием. Марианна молча кивнула. Война научила Мунго двум вещам: не задавать лишних вопросов и всегда держать свободную койку. Астрид шагнула к шкафчику у стены, где хранились дежурные наборы: противошоковые зелья, кровоостанавливающие, несколько флаконов с серебристой настойкой от проклятий на разрыв тканей. Она работала быстро — слишком быстро для спокойной ночной рутины, но ровно так, как работают люди, которые не могут позволить себе паниковать. После того как она сложила всё в сумку, Астрид трансгрессировала в Хогсмид на пустую, промёрзшую площадку за «Тремя мётлами», куда обычно прилетали лишь те, кто не хотел лишних глаз. Воздух ударил в лицо сыростью и дымом: где‑то неподалёку горели факелы, а с деревни тянуло тревожным гулом — не голосами даже, а ощущением, что люди не спят и прислушиваются. Она подхватила ремень сумки повыше, чтобы не болтался, и побежала. Сначала по улице, между тёмными окнами, потом по тропе вверх — туда, где над холмами начинал вырастать силуэт замка. Дорога до Хогвартса всегда казалась ей длиннее, чем была. Раньше — потому что впереди был урок, экзамен, чья‑то глупая шутка и строгий взгляд Макгонагалл. Сейчас — потому что впереди была война, и замок, который в детстве казался неприступным, вдруг стал уязвимым. На подъёме дыхание сбилось, и Астрид на секунду замедлилась, чтобы перевести дух и не вывернуть плечо под тяжестью сумки. В этот момент она и почувствовала — сначала кожей, потом внутри, под рёбрами, — нехорошее предчувствие, как тонкий ледяной укол. Она подняла голову. Над одной из башен, самой высокой — астрономической, — в воздухе висел изумрудный череп, и из него, извиваясь, выползала змея. Метка была яркой, будто нарочно выставленной напоказ. Астрид остановилась на полушаге, сжав ремень так, что пальцы побелели. «Как же Пожиратели прорвались в Хогвартс?» — мелькнуло у неё с отчаянием, которое она тут же подавила, как привыкла подавлять всё лишнее в Мунго. Не сейчас. Не здесь. Главное — чтобы они не успели никому навредить. Там дети. Учителя. И мадам Помфри… одна она не справится, даже если будет держаться до последнего, как держалась всегда. Она снова сорвалась на бег. У ворот уже были люди. В полумраке Астрид узнала Билла Уизли — высокий, с длинными волосами, с привычной для него собранной усталостью на лице. Рядом Тонкс, вся как на пружине, с палочкой в руке, и ещё несколько орденовцев, лица которых она успела запомнить на собраниях: те, кто приходил молча и уходил так же, не задавая вопросов. — Астрид! — Билл шагнул ей навстречу, перехватил взглядом сумку. — Хорошо. Ты успела. — Успела, — выдохнула она, и тут же добавила, потому что это было первое, о чём думал целитель: — Сколько раненых? Где Помфри? Билл на мгновение сжал губы — не от нежелания отвечать, а будто выбирал, что сказать первым. — Пока не знаем точно, — произнёс он быстро. — В Большой зал никого не пускали, но пару учеников уже отправили к Помфри. Она держится, как всегда. И… — он коротко кивнул куда‑то за её плечо, туда, откуда шла дорога, — Фред и Джордж уже в пути. Люпин тоже. Да и Флёр согласилась помочь, несмотря на мои запреты. — Запреты, — повторила Астрид, и уголок её рта дёрнулся, почти улыбка, почти облегчение от знакомого, нормального. — Её запретами не возьмёшь. — Я пытался, — сухо сказал Билл, и в этом «пытался» было столько семейной обречённости, что Астрид на секунду действительно стало легче. — Она сказала, что я могу запрещать ей только… — он запнулся, бросил быстрый взгляд на Тонкс и выдохнул, — в общем, сказала, что я могу идти к чёрту. — Она у тебя боевая, — сказала Астрид, уже собираясь обратно в рабочее состояние. Она посмотрела на замок, на Метку, на тёмные окна, и спросила тише, чем хотела: — Что… что произошло? Тонкс ответила вместо Билла — у неё всегда получалось говорить так, будто она отрезает лишнее одним движением. — Нужно спешить, — сказала она, и голос у неё был не шутливый, а резкий и собранный. — Несколько Пожирателей всё ещё внутри. Мы не знаем, как они туда попали. Похоже, они не просто «пробрались» — их пустили или провели. Но выходить будут, скорее всего, через обычный вход или попытаются выскочить в Хогсмид. Мы должны перехватить. — Сколько их? — спросила Астрид, поправляя ремень сумки и машинально проверяя, на месте ли флакон с настойкой от проклятий и шоковое зелье. — Видели троих, — ответил кто‑то из орденовцев, низкий мужчина в тёмной мантии. Голос у него дрогнул, как у человека, который видел больше, чем хотел бы. — Может, больше. Метка висит не просто так. — А дети? — Астрид не удержалась. — Где ученики? — Макгонагалл собирает старших в одном месте, младших — в другом, — сказал Билл. — Пытаются держать под контролем, пока мы… — он не закончил фразу, потому что «пока мы их вытащим» звучало бы слишком просто. Тонкс махнула рукой, коротко, как командир. — Разделяемся. Пара — внутрь, пара — наружу. Не теряем друг друга. Если начнётся бой, не геройствуем поодиночке. — Идём, — сказал Билл Астрид уже своим голосом, чуть тише. — Держись рядом. Если будет кто-то раненый — ты сразу назад к Помфри или прямо на месте? — Зависит от проклятий, — ответила она, и это прозвучало так, как звучит привычная рутина, хотя рутины здесь не было. — Если кровотечение или шок — на месте. Если тёмная магия и не понимаю, что это — к Помфри. И, Билл… — она на секунду задержала взгляд на его лице, будто проверяя, не треснул ли он сам где‑то внутри. — Если тебя заденет, ты мне скажешь. Не будешь улыбаться и «всё нормально». — Я? — он хмыкнул, но в глазах у него мелькнуло благодарное. — Обещаю. А ты — не лезь под заклятия ради чужой героики, ладно? — Я целитель, — сказала Астрид. — Моя героика — не дать вам всем умереть. Они двинулись к замку быстрым шагом. Бежать уже не было смысла: внутри важнее было не шуметь и не сбить дыхание. Было решено разделиться у первых переходов, чтобы не потерять Пожирателей, если те рванут разными путями. Астрид досталась компания Билла — и от этого она хоть немного успокоилась. Она крепче сжала ремень сумки и мысленно повторила: «руки — быстрые, голова — холодная».

***

Внутри Хогвартса было странно тихо. Астрид шла рядом с Биллом, стараясь держать шаг в шаг, и при этом постоянно слушала пространство не глазами — кожей. Где-то сверху, на лестнице, пробежали быстрые шаги, но не их — чужие, лёгкие, слишком лёгкие для взрослого. — Слышишь? — тихо спросил Билл, не оборачиваясь, только чуть наклонив голову. — Да, — ответила Астрид так же тихо. — И мне это не нравится. Они свернули в боковой коридор, туда, где обычно висели портреты бывших директоров, и портреты теперь молчали, будто их тоже предупредили не высовываться. Воздух был холоднее, чем должен быть, и пах не пылью, а металлом — тонкий привкус крови, который Астрид научилась узнавать раньше, чем видела рану. Она сделала ещё шаг — и вдруг всё случилось сразу, слишком быстро, чтобы успеть подумать. Сзади что-то рвануло по её спине, как когтями. Боль была острой, горячей, будто кожу разом расчертили ножами. Астрид резко вдохнула — не от испуга, а от того, что тело само пытается удержать равновесие, когда по нему проводят таким ударом. Сумка дёрнулась на ремне, и палочка выскользнула из пальцев, стукнувшись о камень где-то у ног. Она попыталась повернуться, но второй толчок — тяжёлый, влажный, звериный — прижал её к стене. И в ухо, почти ласково, хрипло дыхнуло: — Целительница… пахнешь Мунго… У неё всё внутри сжалось. Это не был Пожиратель в маске. Это было хуже — это было что-то, что не притворяется человеком. Ее оживший ночной кошмар. — Назад! — рявкнул Билл. Он среагировал мгновенно: не крикнул заклинание, не стал разбираться, кто именно, — просто врезался плечом между ней и тем, что стояло за спиной, как будто закрывал собой не женщину, а дверь. Астрид, ослеплённая болью, успела увидеть только движение: серую, жилистую фигуру, клочья волос, рот, в котором зубов было слишком много и все — одинаково хищные. Сивый. Это имя всплыло в голове вместе с тем, что она знала как целитель: даже если не полнолуние, он опасен. Даже если не укусит, кровь и слюна — это риск. Даже если ты увернёшься, он всё равно дотянется. Это был убийца ее родителей. — А, Уизли, — протянул Сивый, и голос у него был не человеческий, а театральный, словно он наслаждался каждой согласной. — Всегда вовремя. Всегда герой. Билл поднял палочку, и свет от кончика дрогнул на камне. — Не приближайся, — сказал он резко, без бравады. Сивый усмехнулся, и эта усмешка показала клыки. Он снова качнулся в сторону Астрид — как будто всё ещё выбирал, кого удобнее рвать первым, — но Билл шагнул так, чтобы закрыть её собой полностью. — Беги, — бросил он ей через плечо. — К Помфри. Сейчас. Астрид попыталась вдохнуть глубже, чтобы собраться, чтобы встать ровно, чтобы найти на полу палочку — она знала, что уронила её где-то здесь, буквально рядом. Но спина горела, и каждый вдох отдавался болью в плечах, как будто когти прошли не только по коже. Она опустила взгляд: на камне возле носка ботинка что-то блеснуло — дерево, знакомая форма. Она потянулась. И в этот момент Сивый, словно почувствовав движение, рванул вперёд — не к ней, нет. К Биллу. Переход был мгновенный: как хищник, который понял, кто здесь опаснее. Сивый ударил Билла сбоку, с низкой, почти звериной ловкостью, и Билл, несмотря на попытку отскочить, не успел полностью уйти. Раздался глухой звук — не заклинания, а удара тела о камень. — Билл! — выдохнула Астрид, и это слово вырвалось само, без контроля. Она наконец схватила палочку, но пальцы не слушались — дрожали, как после сильной кровопотери. Она подняла её, пытаясь нащупать в голове нужное: ослепить, отбросить, связать хоть что-то. Сивый уже был на Билле. Астрид увидела, как Билл пытается подняться, как он выставляет палочку, как успевает произнести начало заклинания — и тут Сивый вцепляется, не обязательно в горло, нет, он будто специально выбирает место, чтобы было больнее и страшнее: плечо, ключица, лицо — туда, где остаются следы. Звук был страшнее, чем картина. Хрип. Скрежет. Тяжёлое дыхание. — Нет! — сказала Астрид вслух, почти шёпотом, и попыталась выбросить заклинание. Сивый резко дёрнулся — и на долю секунды его движение снова оказалось направлено в её сторону, как будто он просто хотел убедиться, что она смотрит. И этого хватило: боль в спине вспыхнула второй волной, ноги стали ватными, и всё вокруг поплыло, словно коридор качнулся. Она сделала шаг назад, пытаясь удержаться за стену, и не удержалась. Палочка снова выскользнула — на этот раз не от удара, а от того, что пальцы вдруг стали чужими. Стук дерева о камень прозвучал очень далеко. Астрид попыталась нагнуться, нащупать её, но перед глазами уже темнело, и в этой темноте оставались только два звука: рваное дыхание Сивого и глухое, сдавленное — Билла, который всё ещё пытался держаться. «Не отключайся. Только не сейчас», — приказала она себе. Но тело не слушалось. Холод, который она почувствовала у ворот, теперь словно поднялся из пола и залил ей колени, живот, грудь. Коридор поплыл ещё сильнее, и каменные стены стали слишком большими, а звуки — слишком тихими. Последним, что она успела увидеть, прежде чем провалиться, было лицо Билла — не испуганное, нет. Злое, упрямое. Искажённое болью, но всё равно живое. Он смотрел не на Сивого даже, а как будто поверх него — туда, где, по его расчёту, должны были быть они, Орден, помощь. Астрид попыталась назвать его имя ещё раз, но вместо голоса из горла вышел только воздух. И тьма сомкнулась, мягко и беспощадно, как занавес.

***

Сознание возвращалось рывками, как плохо настроенный портключ: то выдёргивало её в свет, то снова швыряло в темноту. Сначала пришёл запах — резкий, горький, больничный: настойка диктамуса, какие‑то травы, горячий металл стерилизующих чар. Потом — звук: шёпот, шаги, тихий стук флаконов о стол, и где‑то рядом приглушённое всхлипывание, которое старались спрятать. А потом пришла боль. Она лежала на животе, и это было единственное положение, в котором тело соглашалось существовать. Спина горела так, будто её не расцарапали, а располосовали и посыпали солью. Любое движение отдавало в плечи и шею, и даже вдох был осторожным. Астрид попыталась приподнять голову — и перед глазами всё на секунду поплыло, но она всё же различила лицо прямо перед собой. Джордж. Он был бледный — не просто усталый, а выцветший, как будто кто-то выкачал из него краски. Веснушки казались темнее обычного, глаза — огромнее, и в этих глазах не было ни капли привычной усмешки, которую он держал даже тогда, когда вокруг рушилось. — Ты очнулась, — сказал он, и голос сорвался на последнем слове, будто он не ожидал, что оно вообще выйдет. Потом сглотнул, быстро, неловко, как человек, который не умеет показывать то, что чувствует. — Я… я думал, что потерял тебя. Астрид попыталась ответить, но вместо нормальных слов выдохнула что-то непонятное. Горло пересохло так, будто она сутки молчала. — Тсс, — Джордж сразу наклонился ближе, и в этом «тсс» было больше заботы, чем она когда‑либо слышала от него. — Не говори, ладно? Помфри сказала: если ты начнёшь героически подниматься, она тебя сама приклеит к койке. Заклинанием или гвоздями. У Астрид дернулся уголок рта — попытка улыбки, которая тут же обернулась новой волной боли. Она стиснула зубы, закрыла глаза на секунду, чтобы переждать. — Я услышал крики, — продолжил Джордж уже тише. Он говорил быстро, как будто боялся, что если остановится, то развалится прямо здесь, у её кровати. — Мы с Фредом… ну, мы бежали, куда сказали. А потом я услышал это. Не знаю, как объяснить, это был… не просто крик. И я — я успел. Ещё чуть-чуть, и Сивый… Он не договорил. Не потому что стеснялся — потому что не хотел произносить вслух слова «убил» рядом с ней, как будто слово могло стать правдой. — Ты была без палочки, — сказал он после паузы, и взгляд у него стал злым, не на неё — на ситуацию, на коридор, на мир. — Лежала… и Билл… и он… — Джордж снова сглотнул. — Я успел вовремя, Астрид. Вовремя, понимаешь? Она кивнула едва заметно, щекой по подушке. Это движение снова обожгло спину, и она тихо втянула воздух. Джордж осторожно — так, будто она стеклянная — дотронулся до края одеяла и поправил его, чтобы не задевало бинты. — Послушай, — сказал он, и тут в голос вернулась прежняя Уизлиевская прямота, только без шутки. — Не лезь больше в самый центр, ладно? Я знаю, ты умеешь. Я знаю, ты… ты целитель. Но ты не… ты не должна быть там. Астрид хотела возразить — хотя бы шепотом, хотя бы одним упрямым «я должна», — но в этот момент её взгляд сместился мимо Джорджа, дальше, вглубь больничного крыла. И она увидела Билла. Он лежал на соседней койке, и даже так, даже отсюда, было ясно, что он пострадал сильнее, чем она. Лицо было изувечено: на коже темнели свежие, рваные следы, и от этой картины у Астрид внутри поднялась волна тошнотворного стыда, такого, от которого хочется спрятаться. «Я была рядом.» «Я знала, кто такой Сивый.» «Я тренировалась, училась, клялась себе, что буду полезной.» И всё равно — всё равно он пострадал, потому что закрывал её собой. Астрид уставилась в край простыни, не в силах долго смотреть на него, и почувствовала, как в горле встаёт что-то тяжёлое. Не слёзы даже — злость на себя. У койки Билла сидела Флёр. Она держала его за руку обеими ладонями, как держат якорь, и говорила ему что-то очень тихо, но так, что слышно было всем — потому что в таких словах всегда есть особая сила. Помфри, стоявшая рядом, говорила раздражённо, как обычно говорила, когда ей мешали «работать нормально». — Миссис Уизли, вам нужно отойти, — резко сказала мадам Помфри, поправляя повязку на плече Билла. — Он должен отдыхать, а вы мешаете. Флёр подняла голову. Лицо у неё было бледное, но взгляд — твёрдый, почти упрямый. — Я не уйду, — сказала она отчётливо. — Я не брошу его. — Это ужасно… — пробормотала мадам Помфри, скорее себе под нос, чем им. — Вы не понимаете, что… — Je comprends très bien, — отрезала Флёр, а потом, уже по-английски, медленно, чтобы каждое слово встало на место: — Я понимаю очень хорошо. Он будет выглядеть… как он будет выглядеть, и мне всё равно. Он мой. Мадам Помфри открыла рот, явно собираясь возразить, но в этот момент рядом возникла Тонкс — встрёпанная, с грязью на рукаве, с таким лицом, будто она тоже успела пробежать половину замка и прожить за это время целую жизнь. Она посмотрела на Флёр, потом на Билла, потом перевела взгляд куда-то в сторону — туда, где стоял Люпин. — Вот видишь, — сказала Тонкс нарочито бодро, — Некоторые ведьмы не бросают своих мужчин, даже если те… — она кивнула на Билла, выбирая выражение, — слегка потрёпаны. Некоторые ведьмы, например, остаются. Представляешь? Она говорила это как шутку, но смотрела не на Флёр. В больничном крыле на секунду повисла тишина, в которой слышно было, как потрескивают лечебные чары у изголовья и как кто-то глубоко, с трудом дышит. Джордж тихо выдохнул рядом с Астрид — как человек, который понял, куда попал, и решил не добавлять слов. Астрид же лежала, чувствуя, как стыд и боль смешиваются в одно густое, тяжёлое, и пыталась заставить себя думать по-целительски. Но тело пока не слушалось. Взгляд у Люпина дрогнул, когда он увидел лицо Билла — и это было именно то, чего Астрид боялась больше любых слов: не жалость, не сочувствие, а ужас, который трудно спрятать. — Билл… — выдавил он. Голос хрипнул. Флёр подняла голову и посмотрела на Люпина так, будто готова была укусить любого, кто скажет лишнее. — Он жив, — сказала она жёстко. — Он будет жить. Люпин кивнул, не споря. Он не умел спорить с женщиной, которая держит чужую жизнь в своих руках так прямо. И только потом его взгляд нашёл Астрид. Она лежала на животе, бинты на спине делали её плечи странно неподвижными, как у куклы, которую поставили в правильную позу. Люпин подошёл ближе, и Астрид увидела, как у него по лицу проходит тень — как будто он на секунду представил, как это было, и его передёрнуло. — Мерлин… — тихо сказал он, и в этом слове не было ни капли красивой драматичности. Только чистая, взрослая боль. — Астрид. — Не смотри так, — попыталась сказать она, но голос вышел слабый, сухой. Она сглотнула. — Я… я в порядке. Люпин смотрел на бинты, как будто под ними было не её тело, а доказательство его собственной вины. — Ты не в порядке, — ответил он тихо. — И Билл… — он резко перевёл взгляд обратно, будто не мог вынести и того, и другого одновременно. Тонкс стояла чуть в стороне. В дверях больничного крыла началось движение: кто-то прошёл быстро, на ходу снимая перчатки. Мадам Помфри повысила голос, несколько учеников, которых Астрид не видела раньше, прижались к стене, пропуская взрослых. Астрид попыталась приподняться на локтях, но спина взорвалась болью, и она снова уткнулась лицом в подушку. Её трясло от бессилия. Она услышала, как рядом кто-то шепнул: «они поднялись на башню», и от этих слов внутри всё холодно сжалось. — Астрид, — сказал Билл неожиданно. Он говорил глухо, с трудом, будто слова цеплялись за боль. — Послушай. Она повернула голову в его сторону, насколько смогла. Свет в больничном крыле резал глаза, но она всё равно увидела: Билл смотрит на неё с той самой взрослой прямотой, которая у Уизли включалась, когда кто-то должен был сказать правду, чтобы другие не рухнули. — Ты должна знать, — продолжил он. — Это… это важно. Астрид почувствовала, как у неё леденеют пальцы. — Что? — выдохнула она. — Билл, что… Он на секунду прикрыл глаза, как будто собирался с силами, и сказал: — Дамблдор… погиб. Слова прозвучали так буднично, что мозг Астрид отказался их принимать. Она не сразу поняла, что он вообще сказал. Внутри возникло глупое, детское ощущение: «Нет, это какая-то ошибка, вы перепутали, это не тот Дамблдор, не наш». — Нет, — прошептала она. Это было не возражение, не спор. Просто звук, который вырвался сам. В груди стало пусто, как после заклинания, которое выжгло воздух. — Его убили, — добавил Билл, и в его голосе появилась злость, которая держала его на поверхности. — На Астрономической башне. Астрид уставилась в край простыни. Её мозг судорожно пытался собрать картинку. — Кто… — она выговорила это слово с трудом. — Кто это сделал? Тонкс, стоявшая у края койки, ответила раньше Билла. Голос у неё стал ровным, почти бесцветным — так иногда говорят авроры, когда сообщают худшее, чтобы не дать себе рассыпаться. — Снейп. Астрид моргнула. Один раз. Второй. — Нет, — сказала она громче. И сразу же тихо добавила, почти умоляюще: — Нет… Это не он. Билл не отвёл взгляд. — Это он, — повторил он. — Все видели. Макгонагалл… Гарри… — он сглотнул. — Он… он сбежал. С Пожирателями. Астрид почувствовала, как под бинтами, под болью, под всем, что держало её тело на кровати, что-то внутри начинает дрожать и разваливаться. Она попыталась вдохнуть, но воздух застрял где-то посередине. Снейп. Его руки, пахнущие зельями и дымом от котла. Его раздражённое «внимательнее», когда она добавляла ингредиент слишком рано. Его сухое «не делайте из этого трагедию», когда она впервые обожгла ладонь и едва не расплакалась — и то, как он молча сунул ей флакон с заживляющим, не глядя в глаза, будто забота была чем-то неприличным. И теперь ей говорили, что он поднял палочку на Дамблдора. На Дамблдора, который для Ордена был не просто директором, а столбом, вокруг которого держалась вся эта отчаянная конструкция. — Это… — Астрид попыталась говорить, но голос дрогнул, и боль в спине вдруг перестала быть главным. — Это невозможно. Тонкс отвела взгляд. Люпин стоял неподвижно, и по его лицу было видно: он тоже не хочет в это верить, но уже вынужден. — Я знаю, — тихо сказал Люпин. — Я знаю, что ты… что мы… — он запнулся, подбирая слова. — Но это правда. Астрид повернула голову к Биллу, как будто он мог отменить сказанное одним «ошибка». — Ты уверен? — прошептала она. Билл ответил не сразу. Он выглядел так, словно каждое слово причиняет ему боль не меньше, чем раны. — Уверен, — сказал он наконец. Астрид закрыла глаза. И внутри, поверх ужаса, поднялось что-то ещё — упрямое, цепкое, совсем неуместное. «А если… если это не так?» «Если там было что-то, чего они не видели?» «Если…» Но мысль обрывалась каждый раз, когда она возвращалась к одному и тому же: Дамблдор мёртв. И Снейп — тот самый, который обучал её, который был ей почти как отец, странным, колючим, недобрым отцом — теперь стал для всех именем, которое произносят с ненавистью. Астрид держалась ровно — ровно настолько, насколько вообще может держаться человек, которому только что сообщили, что мир треснул посередине. Она лежала, уткнувшись щекой в подушку, и пыталась заставить себя думать о простом: о бинтах, о дыхании. Но слово «Снейп» продолжало биться в голове, и от него хотелось либо закричать, либо исчезнуть. И всё равно сильнее всего её сломало другое — тихое, почти случайное. Её горло сжалось. Слёзы пришли неожиданно — не тихие и «красивые», а горячие, злые, стыдные, которые невозможно удержать. Она попыталась вдохнуть и сдержаться, но вместо этого всхлипнула, коротко, почти по‑детски, и слёзы покатились по щеке в подушку. — Астрид… — тихо сказал Джордж, как будто боялся, что любое слово её раздавит. Она мотнула головой — больше от бессилия, чем в знак «не надо», и выдавила сквозь слёзы: — Я… я не понимаю… — голос дрожал, и от этого было ещё хуже. — Джордж… ты… ты видел… и Билл… — она вдохнула, боль в спине вспыхнула, но это уже почти не имело значения. — Как мы теперь будем? Флёр резко подняла голову, словно хотела что-то сказать, но мадам Помфри опередила всех. — Довольно, — сказала она тем самым тоном, от которого обычно затихали даже самые упрямые. Помфри подошла к койке Астрид, и её шаги звучали уверенно, как стук молоточка: здесь, в больничном крыле, панике не место. — Прекратите это сейчас же, мисс… — она запнулась, явно решая, как к Астрид обращаться в такой момент, и махнула рукой, — Астрид. Астрид не могла прекратить. Она только сильнее вжалась лицом в подушку, и слёзы стали тише, но не остановились. — Послушайте меня все, — резко сказала Помфри, и в её голосе появилась та редкая, почти злая забота, которой она спасала людей не хуже зелий. Она посмотрела по очереди на Люпина, на Тонкс, на Флёр, на Билла, а потом — на Джорджа, который стоял чуть дальше и будто не решался подойти снова. — Сивый никого из них не обратил. Астрид замерла, не веря. — Что?.. — выдохнула она, и это вышло хрипло, со слезами. — Не обратил, — повторила мадам Помфри, отчётливо, как диагноз. — Укуса не было. То, что вы видите на лице мистера Уизли, — ужасно, да. Это нападение, это рваные раны, это… — она скривилась, — последствия его «манеры». Но это не превращение. Билл попытался что-то сказать, но Флёр сжала его руку, и он только выдохнул. — Однако, — продолжила Помфри, и именно это «однако» заставило всех снова напрячься, — это не значит, что всё пройдёт бесследно. К сожалению, организм может реагировать. Она повернулась к Астрид. — У вас, Астрид, глубокие царапины и следы от когтей, — сказала она так же деловито, как говорила бы о переломе. — Риск заражения мы сняли. Заживляющие наложены. Но после контакта с… подобным существом… могут остаться изменения чувствительности. Реакции. Тонкс нахмурилась. — Какие реакции? Помфри, не моргнув, произнесла то, что многим было труднее слушать, чем бой. — Полнолуние может вызывать у них тревогу, раздражительность, проблемы со сном, повышенную реакцию на запахи. А ещё… — она бросила взгляд на Билла и, словно решив не ходить вокруг, сказала прямо: — свежая кровь и сырое мясо могут вызывать тошноту. Или наоборот — странную тягу. Это не «волчья сущность», а физиологический отклик на травму и на то, что Сивый оставил на них. Понятно? В больничном крыле стало очень тихо. Даже шорохи будто притихли. Астрид моргнула, и новая волна слёз накатила, но теперь они были другими — не паническими, а выдохом. Она дрожала, как после сильного жара. — То есть… — прошептала она, — я… я не… — Вы не станете оборотнем, — отрезала Помфри. — Ни вы, ни мистер Уизли. У Джорджа, стоявшего у изножья, будто наконец отпустило плечи. Он сделал шаг ближе — осторожный, как будто боялся напугать её своим приближением — и заговорил тихо: — Слышала? — спросил он. — Ты… ты не… — он запнулся, как человек, которому не хватает слов, и просто добавил: — Я правда думал… Астрид попыталась повернуть голову к нему, но боль не дала, и она просто протянула руку в сторону, слепо, по простыне. Джордж тут же поймал её пальцы — тёплые, дрожащие — и сжал, не сильно, но крепко, так, чтобы она почувствовала: он здесь. — Прости, — выдохнула Астрид, и это «прости» было сразу обо всём: за то, что он услышал крики; за то, что ему пришлось бежать, за то, что он видел её на полу, за то, что Билл оказался под Сивым из‑за неё. — Не начинай, — сказал Джордж, и в голосе снова мелькнуло что-то упрямое. — Не смей. Я не для этого прибежал. Мадам Помфри удовлетворённо кивнула, будто именно этого и добивалась — чтобы они перестали разваливаться. — А теперь, — сказала она уже привычным командирским тоном, — все лишние — наружу. Мистеру Уизли нужен покой, мисс Делакур — если вы не уйдёте сами, я применю чары. И вы, — она указала взглядом на Джорджа, — можете остаться на пять минут. Не больше. Джордж быстро кивнул, как школьник, которому неожиданно разрешили остаться после отбоя. Астрид закрыла глаза, чувствуя, как слёзы постепенно отступают, оставляя после себя выжженную усталость. Боль в спине никуда не делась, мир всё ещё был в руинах, Дамблдор всё ещё был мёртв, и имя Снейпа всё ещё резало, как стекло. Но среди этого хаоса ей вдруг дали одну точку опоры: она и Билл живы. Они не потеряны.