Даже если ты мне откажешь

Тадзима долго сидел в центре своего гнезда. Одеяла образовывали вокруг него неровную стенку. Он разложил туники Буцумы именно в тех местах, где мог без труда улавливать их запах. Запах альфы окутывал его со всех сторон. Он ненавидел то, насколько сильно этот аромат успокаивал его тело. Ещё сильнее он ненавидел то, что омега инстинкт так настойчиво этого требовал. Сегодня вечером живот вёл себя как то особенно беспокойно. Тадзима положил на него руку; пальцы дрогнули при соприкосновении с тканью. На этот раз он не отдёрнул руку сразу. Просто оставил ладонь лежать неподвижно. Зародыш ни о чём не просил. Он не был монстром. Тадзима повторял эту фразу снова и снова, словно пустую молитву. И всё же разум отказывался до конца в неё верить: это существо произошло от того, другого. Оно несло на себе его метку — даже после смерти. Он стиснул зубы. Восемь месяцев взаперти, в насилии, сломленный — а теперь его собственное тело продолжало его предавать. Живот едва заметно округлялся, почти незаметно, но Тадзима чувствовал это. Каждый удар сердца напоминал ему, что внутри против его воли растёт нечто. Ночь окончательно опустилась на дом, и всё вокруг затихло. Тадзима улёгся в своём гнезде, свернувшись на боку, подтянув колени к груди. Он уткнулся лицом в одну из туник Буцумы. Запах окутал его — сильный, убаюкивающий. Он втянул воздух глубже — почти со злостью. И всё же тело расслабилось вопреки его воле. Мышцы, месяцами скованные напряжением, понемногу отпускали. Неожиданно подступили слёзы — он вдавил их в ткань. Почему это работало? Почему запах этого альфы не вызывал у него отвращения, в отличие от запаха того, другого? Тадзима ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел за то, что попросил эти вещи. Ненавидел за то, что вообще устроил это гнездо. Сон накатывал рваными волнами. Измученное тело в конце концов сдалось. А потом пришёл кошмар. Он снова оказался в том зловонном доме. Грязные стены. Запах спермы и крови, въевшийся в кожу. Шакал навалился сверху — тяжёлый, хохочущий. Его толстые руки стискивали запястья Тадзимы. Он чувствовал этот вес на своём животе, на бёдрах. Хриплый голос шептал ему на ухо грязные слова: «Ты такой красивый, Тадзима. Ты никогда меня не забудешь. Я позабочусь о том, чтобы я не выходил у тебя из головы». Тадзима метался во сне. Его тело билось в гнезде. Он задел рукой одеяло. Из горла вырвался сдавленный звук. Паника поднялась внезапно, без всякого предупреждения. Он резко распахнул глаза — сердце готово было вырваться из груди. Дыхание было прерывистым, со свистом разрезало тишину комнаты. Он не там. Его больше нет. Буцума убил его. Но кошмар всё ещё лип к коже, не отпускал. Тадзима сел в своём гнезде. Руки отчаянно тряслись. Он огляделся: разбросанные одеяла, следы рвоты, воздух, насквозь пропитанный запахом страха. — Это был кошмар? — просто спросил Буцума. Тадзима ответил не сразу. Он обхватил свои хрупкие плечи, тело сотрясали приступы дрожи. Его феромоны вопили о страхе. Он хотел, чтобы Буцума ушёл. И в то же время хотел, чтобы тот остался. Этот внутренний разлад разрывал его на части. — Уходи, — сначала пробормотал он. А потом голос сорвался: — Нет… подожди. Не подходи ближе. Буцума прислонился к дверному косяку — громадный, но спокойный, несмотря на густой запах паники, заполнивший комнату. — Я посижу здесь. Тадзима крепко зажмурил глаза. Слёзы теперь струились по щекам — он больше не мог их сдерживать. В животе ныло, но не от физической боли. Он прижал лоб к коленям. — Он был там, — прошептал он, едва дыша. — В моей голове. На мне. Он сказал, что я по прежнему принадлежу ему. Что это… эта штука внутри меня — его победа. Буцума долго молчал. Его пальцы впились в деревянную раму двери. — Он мёртв. Я сам его убил. Он не вернётся. Тадзима рванул себя за чёрные волосы и издал короткий, почти истерический смешок. — Ты думаешь, это что то меняет? Он мёртв, а я всё ещё ношу его ребёнка. Моё тело кормит его. Из за него меняется мой запах. Даже ты… твой запах меня успокаивает, и я ненавижу тебя за это. Буцума растерянно потёр влажные ладони о штаны. Казалось, он с трудом подбирает слова. — Я — не он. И не хочу быть им. Если мой запах помогает тебе — хорошо. Если он тебя тяготит — я буду держаться на расстоянии. Тадзима поднял голову. Его красные глаза в темноте впились в альфу. Буцума не отвёл взгляд. Он оставался на месте — искренний, неловкий, без попыток изобразить из себя безупречного спасителя. — Почему ты так обо мне печёшься? — спросил Тадзима хриплым голосом. — До моего похищения… ты правда хотел на мне жениться? На Учиха? Наши кланы столетиями ненавидели друг друга. Буцума не торопился с ответом. Он уставился в одну точку на полу. — Я несколько раз видел тебя во время переговоров. Ты был гордым, сильным. Твои чёрные глаза горели решимостью, когда ты бросал вызов собственному отцу. Я мало к кому в жизни испытывал симпатию — люди быстро начинают меня утомлять. С тобой… всё было иначе. Я хотел тебя защитить. Хотел, чтобы ты был рядом — не как нечто само собой разумеющееся, а как равный. Тадзима почувствовал, как в груди что то сжалось. Он отвернулся. Ему не хотелось верить в эти слова. Не хотелось, чтобы этот альфа становился для него кем то настоящим. — Ты лжёшь. Все альфы лгут. — Я не лгу. Я плохо умею говорить — и не стал бы тратить силы на ложь. Снова повисла тишина. Тадзима обвёл взглядом царивший вокруг беспорядок: разрушенное гнездо, разбросанные туники. Стыд нахлынул с новой силой. Он снова обнажил перед кем то свою уязвимость — и снова всё испортил. — Я всё испортил, — пробормотал он. Буцума пожал плечами. — Это всего лишь гнездо. Ты сможешь его восстановить. Тадзима долго колебался. Усталость давила на веки, тянула их вниз. Наконец почти неслышным голосом он произнёс: — Подбери одеяла. Не все, только те, что возле окна. И… оставь здесь одну свою тунику. Буцуму, казалось, ничуть не смущал царивший беспорядок. Он осторожно вошёл в комнату, делая чёткие, заметные движения — чтобы Тадзима понимал, что он делает. Подобрал нужные одеяла и уложил их обратно в гнездо, не прикасаясь к Тадзиме. Оставил рядом с омегой тунику, пропитанную своим запахом. А затем снова отступил к двери. Тадзима опустился на то, что осталось от его гнезда, и крепко прижал к себе тунику. Запах снова окутал его, и дрожь понемногу стала стихать. — Останься в комнате, — прошептал он. — На стуле. Только не подходи ближе. Буцума устроился на стуле в противоположном углу. Скрестил руки на груди, полуприкрыл глаза — он оставался настороже, но сидел неподвижно. Тадзима закрыл глаза. На этот раз сон пришёл легче. Не спокойный, не глубокий — но уже не такой рваный, как прежде. Он ощущал присутствие Буцумы. В полудрёме он положил руку на живот. Тепло по прежнему чувствовалось. Возможно, зародыш уже шевелился — слишком рано, слишком слабо, чтобы это можно было по настоящему уловить. Тадзима и сам не понимал, что сейчас испытывает: ненависть, страх… и едва уловимый отголосок чего то, похожего на инстинктивную потребность защитить. Он ненавидел это чувство. И всё же… он ничего не делал, чтобы избавиться от него. _ _ _ Часы шли. Буцума почти не спал. Он оставался на страже: полуприкрыв глаза, готовый отреагировать на малейший признак тревоги. Тадзима несколько раз резко просыпался. И каждый раз Буцума был тут как тут. Он не заговаривал, не приближался — просто был рядом. Ранним утром Тадзима приподнялся в своём гнезде. Сквозь окна пробивался свет. Тело по прежнему изнывало от усталости, но напряжение понемногу спало. Он посмотрел на Буцуму — тот так и не сдвинулся с места. — Ты просидел здесь всю ночь. — Да. Тадзима опустил взгляд на одеяла. Его гнездо вышло кривым, потрёпанным — но оно всё ещё было. Он частично восстановил его с помощью этого альфы. И с каждым разом принимал всё больше, понемногу впускал Буцуму в своё пространство — пусть и на расстоянии. — Я голоден, — внезапно пробормотал он. Буцума осторожно поднялся. — Приготовлю что нибудь. Хочешь поесть здесь или в столовой? Тадзима помедлил. Сейчас его гнездо казалось слишком хрупким, насквозь пропитанным запахом его тревоги. — В столовой. Но… принеси ещё одно одеяло. — Хорошо. Он не знал, заживают ли его раны. Не знал, сможет ли когда нибудь смотреть на этого ребёнка и не видеть лица своего похитителя. Не знал, сумеет ли однажды по-настоящему подпустить к себе Буцуму. Но теперь ему хотя бы не казалось, что он падает в пустоту в одиночку. Он с трудом поднялся и пошёл в столовую, волоча за собой одеяло. Буцума уже был на кухне. Воздух наполнился запахом риса и мисо супа. Тадзима устроился на самом удобном стуле, подтянул колени к груди и стал ждать. Когда Буцума принёс поднос, он поставил его на безопасном расстоянии. Тадзима выбрал тарелку, до которой альфа дотрагивался. Они ели в тишине. Солнце поднималось всё выше, а за окном шелестел жизнью лес. Тадзима чувствовал, как тело понемногу согревается. На этот раз живот принял еду — не отторг её сразу. Буцума не задавал вопросов, не упоминал о прошедшей ночи. Он просто был рядом. Спустя долгое мгновение Тадзима поднял на него взгляд. — Тебе не обязательно всё это терпеть. Мой страх, мои срывы… этот ребёнок, который даже не твой. Буцума отложил палочки и посмотрел Тадзиме прямо в глаза. — Я знаю. Тадзима отвёл взгляд. В груди разлилось странное тепло. — Мне нужно поработать, — немного резко бросил Буцума. Поняв, что выразился недостаточно ясно, Сенджу смущённо кашлянул. — По делам клана… — пробормотал он. — Но из дома… впрочем, у меня завтра назначена встреча. Он постукивал пальцами по столу, избегая смотреть Тадзиме в глаза. — Ты… можешь делать всё, что хочешь… но выходить наружу сейчас опасно — ты беременен. Я не стану запирать дом. Тадзима застыл без движения. Слова Буцумы крутились у него в голове. «Беременен». Это слово упало, словно тяжёлый камень. Он ненавидел это слово. Ненавидел, что Буцума произнёс его так спокойно и прямо, без прикрас. Словно это было чем то очевидным. Словно Тадзима теперь не просто сломленный Учиха, а омега, носящий метку другого альфы. Его феромоны стали резче, агрессивнее. Он стиснул зубы. То тепло, что разливалось в груди, превратилось в спутанный клубок чувств: смесь злости, страха и странной благодарности. Буцума не запирал дом. Он оставлял Тадзиме возможность уйти. Даже сейчас. Даже зная, что тот носит ребёнка. — Ты правда позволишь мне выйти? — с подозрением спросил Тадзима. — Беременному, уязвимому, да ещё и с твоим запахом на мне. Буцума перестал постукивать пальцами по столу и наконец поднял взгляд. — Да. Я уже говорил: дверь остаётся открытой. Если хочешь уйти — уходи. Но, по моему, сейчас это плохая идея. Твоё тело ещё слишком слабо. И ребёнок тоже. — Ты говоришь о ребёнке так, будто он тебе небезразличен. Он ведь даже не твой. — Я знаю. Но сейчас он — часть тебя. А ты мне небезразличен. Поэтому… мне важно, чтобы ему ничего не навредило — и чтобы не навредило тебе. Свобода была совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. И всё же ноги отказывались двигаться. Сама мысль о том, чтобы выйти наружу одному, с этим животом, который уже начинал ощутимо тянуть вниз, наполняла его первобытным ужасом. Его похититель был мёртв, но внешний мир по прежнему кишел опасностями: другими альфами, чужими взглядами, чужими руками. Он опустил взгляд на своё импровизированное гнездо в углу гостиной — на это пространство, которое он выстроил почти против собственной воли. Покинуть всё это сейчас казалось немыслимым. — Сегодня я не пойду наружу, — наконец пробормотал он, и голос чуть дрогнул. — И завтра тоже. — Хорошо. Я поработаю в соседней комнате. Если что то понадобится — позови. Тадзима смотрел, как Буцума встаёт и собирает со стола свитки. Альфа скрылся в соседней комнате, оставив раздвижную дверь приоткрытой. До Тадзимы доносились тихие звуки: шуршание разворачиваемых бумаг, скрип кисти по бумаге. Обычные звуки. Звуки повседневной жизни. Он задумался, нормально ли это. Не слишком ли быстро растёт ребёнок. Сможет ли его омега тело, измученное месяцами насилия, выдержать такое. Он сам попросил устроить гнездо. Сам принял запах Буцумы. А теперь добровольно соглашался оставаться взаперти — словно раненый зверь, который боится покинуть свою нору. Его гордость Учиха кричала где то внутри, разрывая череп изнутри. _ _ _ Часы шли. Тадзима то проваливался в дрёму, то снова открывал глаза — и каждый раз слышал, что Буцума по прежнему в соседней комнате. Сенджу не приходил его тревожить. Он просто работал. Ближе к середине дня Тадзима поднялся. Ноги уже держались увереннее. Он подошёл к раздвижной двери и заглянул в комнату. Буцума сидел за низким столом, склонившись над документами. Брови его были нахмурены — он выглядел сосредоточенным, почти встревоженным. Тадзима замер в проёме, не решаясь войти. — У тебя завтра встреча, — внезапно произнёс он. — С кем? Буцума поднял голову. Казалось, он ничуть не удивился, увидев Тадзиму. — С членами клана. Отец хочет возложить на меня больше ответственности. Ситуация между Сенджу и Учиха… напряжённая. Твоё похищение многое изменило. У Тадзимы сжалось в животе. — Они знают, что ты меня нашёл? — Пока нет. Я расскажу им, когда ты будешь готов. Не раньше. Тадзима вцепился в дверной косяк. Эта бережность выбивала его из колеи. Буцума не торопил его с возвращением, не подталкивал к тому, чтобы он снова взял на себя роль единственного сына клана Учиха. — А если я никогда не захочу их видеть? — тихо спросил он. — Ни отца, ни свой клан. Буцума отложил кисть. — Тогда ты их не увидишь. Я всё улажу. Он ненавидел чувствовать себя обязанным. Ненавидел нуждаться в этой защите. Но и полностью отвергать её не стал. Он вернулся в своё гнездо и свернулся там калачиком. — Ты не он, — пробормотал он себе под нос. — Ты не он. День тянулся дальше — спокойный, но словно отягощённый невидимым грузом. Тадзима немного поел, когда Буцума принёс поднос. Он не возражал, что альфа остаётся в той же комнате, пока он снова засыпает. Наступила ночь. Кошмар не ворвался с прежней яростью. Когда около полуночи Тадзима резко проснулся, Буцума по прежнему был тут — сидел на своём стуле и молча наблюдал. Тадзима долго смотрел на него в темноте. Этот неловкий, нелюдимый, упрямый альфа. Тот, кто восемь месяцев искал его. Кто без колебаний убивал ради него. Кто оставлял двери открытыми, но при этом честно предупреждал об опасностях. Трещина в его груди чуть чуть расширилась. Он не знал, опасно ли это. Не знал, сможет ли когда нибудь полюбить этого человека.