сердце со шпагой

      Антон проснулся без будильника, рано и с удивительно хорошим настроением, наверное, впервые за этот хмурый месяц, а может, и за весь год. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Мысли не шли в голову.       Конечно, кроме одной.       Уже в десятый раз он переворачивался с боку на бок, зарываясь лицом в прохладную подушку и пытаясь не дёргаться в такт музыке, а просто спокойно послушать её. Проводные наушники неприятно давили в ушные раковины, но парню было всё равно. Выкрутив звук на максимум, в утренней темноте комнаты он раз за разом переслушивал песни Алёны Швец.

      «В кабинете у директора,

я целую всем на зло тебя.

Разом все учителя кричат,

завтра нас, наверно, исключат.»

      В мечтах у Шастуна крутилось множество картинок о том, как в один прекрасный день он наконец дотянется до этих бледных, тонких губ преподавателя. Тогда и Рокотов, и все остальные не будут страшны, Антон покажет им, на что способен, когда Арсений Сергеевич станет только его. А потом они начнут встречаться, целоваться каждый день и жить вместе, как настоящая пара…       От этих фантазий по коже бежали мурашки, а внутри разрасталось такое жгучее тепло, что лежать ровно было просто нереально. Парень подтягивал колени к груди, кусал губы, глупо улыбаясь прямо в темноту, и без конца прокручивал уставший родной голос в своей голове вплоть до восьми. Оставляя всего полчаса на сборы и дорогу до школы. Когда за окном только-только начали проявляться сизые силуэты хрущёвок и послышался первый робкий свист ранних птиц, юноша в приподнятом настроении поднялся с кровати.       Утренний ритуал только начинался. Шастун подошёл к пыльному шкафу, выдвигая тайный ящичек под пачками с тетрадями и достал свою маленькую коллекцию: яркие наклейки из дешёвых жвачек с персонажами какого-то неизвестного ему аниме. Разноцветные волосы, большие выразительные глаза, странные японские наряды — всё как он любит. Антон бережно, кончиком старых канцелярских ножниц вырезал картинки по контуру.       Затем аккуратно приложил их одну за другой вдоль запястий. Матовые и плотные, они идеально перекрывали свежие бордовые порезы и старые бледные шрамы, превращая его изувеченные руки в странный, пёстрый коллаж. Парень победно улыбнулся своему отражению в заляпанном зеркале, оглаживая пальцем только нанесённые временные татуировки. Ему очень нравилось это делать, представляя, что когда-нибудь в светлом будущем он смело набьёт такие же, только настоящие, на всю руку.       «Пусть лучше Арсений Сергеевич думает, что я люблю мультики, чем догадается, что я режусь» — пронеслось в голове у школьника. Он больше не чувствовал нужды давить на жалость.       Одевшись в всё то же серое оверсайз худи с надписью «Let it be» и широкие чёрные штаны, Антон тщательно нанёс дезодорант и набрызгался единственным имеющимся сладким парфюмом. На флаконе с почти стершейся этикеткой было написано «Унисекс», а значит, успокаивал себя Шастун, это вполне честно — не женские же, в самом деле. От него приятно веяло терпкой малиной с пряной корицей.       В школе ему всё так же не сиделось. Энергия переполняла тело настолько, что на уроках он впервые за долгое время поднимал руку, быстро и без всякого стеснения отвечая с места. Завуч, встретив юношу в коридоре, с улыбкой поправила его непослушные русые кудряшки:       — Шастун, да ты сегодня чемпион. Бегай аккуратнее, олимпийчик.       После уроков он словно парил над асфальтом. Заскочив в крошечный круглосуточный ларёк за углом школы, парень несколько раз пересчитал копейки в кармане и выгреб всё до последней, ради одной-единственной вещи: длинной, фиолетовой кислой палочки-конфеты со вкусом ежевики. Однажды он уже угощал такой Попова, и тот, поморщившись, неожиданно сказал, что любит кислое. Шуршащий фантик в кармане худи ощущался как самое настоящее сокровище.       Но когда Антон буквально влетел в зал фехтования, прошу заметить, совершенно вовремя. Весь взмыленный, с горящими щеками, окутанный облаком своего слащавого парфюма… Мир будто остановился.       Никакой обычной тренировки не было. Атмосфера в помещении стояла напряжённая. На главной дорожке во всей экипировке расхаживал Кристиан — сегодня его единолично готовили к крупной олимпиаде в Москве. Остальные ребята вяло разминались у стенки. Арсений Сергеевич стоял возле судейского стола, проверяя клинки. Услышав шум, преподаватель лишь на секунду скользнул по ученику совершенно незаинтересованным взглядом.       — Шастун. Возьми в подсобке швабру и вымой полы в дальнем углу зала. Там натоптали.       Парень замер, не веря своим ушам. В груди всё тяжело обвалилось вниз.       Пока все остальные так или иначе касались спорта, стояли в парах или хотя бы наблюдали, его отправили мыть полы, вот так просто. Под плотной тканью худи моментально стало невыносимо жарко, щеки вспыхнули красным от унижения. Он весь сжался внутри, чуть ли не выбежав на улицу — подальше от всех. Конфета в кармане теперь не грела пальцы, она давила плотной обёрткой.       Краем уха Антон услышал, как Рокотов шепнул своим друзьям: «Я же говорил, мученик схавает всё, что Арс ему скажет».       И он был прав.       Шастун, сжав зубы и сглотнув горький, жгучий комок в горле, молча развернулся и поплёлся в раздевалку за шваброй. Потому что ради возможности находиться в одном зале с этим человеком он действительно готов был схавать всё. Да и выбора особо не оставалось: зависимость всегда порождает слабость.       Следующий час превратился в тихий ужас. Парень возил мокрой тряпкой по деревянному настилу в углу, слушая звон стали, корректировки Попова и самодовольное дыхание Кристиана. У того-то всё на мази: опять проедет на олимпиаду, займёт какое-нибудь шестое место, Арсений его погладит по головке и скажет, что в следующий раз они обязательно выиграют. Фу.       Сердце сжималось от глухой тоски. Когда основное время вышло, тренер строгим голосом произнес:       — На сегодня всё, свободны. Шастун и Рокотов — остаётесь.       Ученики, тихо перешептывались и сочувственно кидали взгляды на Антона, нелепо застывшего с грязным ведром, быстро покидали зал. Младший стоял весь взволнованный, перебирая пальцами металлическую ручку ёмкости. Неужели их сейчас вместе оставят на дополнительное занятие? Или отчитают?       Но Попов напряжённо подошёл к Кристиану. Несколько минут он сурово отчитывал блондина за мелкие ошибки в защите — с теми самыми въедливыми интонациями, которые никогда не озвучивал при всех. Он опустив голову молча кивал.       — Всё, Рокотов. До завтра. — сухо попрощался тренер.       Когда за Кристианом с грохотом       захлопнулась дверь, в огромном зале воцарила абсолютная тишина. Антон так и остался стоять в углу, даже не смея порадоваться тому, что «идеального» ученика только что отчитали. Он просто не знал, что ждёт его дальше.       Арсений Сергеевич медленно развернулся. Снял тренерскую куртку, оставшись в одной тонкой чёрной водолазке, и, сделав глубокий вдох, посмотрел на младшего.       — Поставь швабру. Быстро переодевайся.       Юноша моргнул, боясь спугнуть момент:       — А… зачем?       — Поработаю с тобой час как личный тренер. Потом мне нужно ехать. — спокойно произнёс Попов, подходя к стойке с оружием. — У тебя три минуты.       Мир снова перевернулся. Всё унижение, вся обида улетучилась в ту же секунду. Антон заскочил в раздевалку и буквально вылетел оттуда в белом колете уже через полторы минуты, на ходу расправляя форму. Они остались одни. Совсем как тогда, несколько лет назад, на их первых тренировках.       — Начнём с базы, Шастун. Твоя стойка всё ещё гуляет. — спокойно сказал Арсений Сергеевич, бережно взяв эфес своей шпаги. — Встань в позицию.       Но было в этой фразе что-то лёгкое, приятное и ностальгическое. Они оба старались сдержать едва заметные улыбки. За окном бушевал осенний ветер, ничего необычного, так выглядел комфорт. Антон встал на дорожку, вытягивая длинную руку. В этот раз всё правда было иначе, совсем как тогда. Тренер не приказывал с другого конца зала и не колол его шпагой по ногам. Он подошёл вплотную.       — Ноги шире. Вот так. — Попов наклонился и слегка коснулся своими пальцами колена ученика, корректируя разворот стопы. Касание было не грубым, скорее деликатным, осторожным, но от него по ноге Шастуна словно прошла волна электричества. — Плечо опусти. Не зажимайся.       Арсений встал сзади, положив прохладную ладонь прямо между лопаток юноши, направляя его корпус:       — Шаг вперёд. Не торопись, почувствуй баланс.       Антон сделал шаг. Затем выпад. Его       длинное тело, обычно казавшееся ему самому неуклюжим, под чуткими, направляющими касаниями преподавателя вдруг обрело недостающую плавность. Попов двигался рядом, как тень: подправляя локоть, аккуратно касаясь запястья, прямо поверх анимешных наклеек, скрытых под рукавом.       — Хорошо. — вдруг тихо произнёс старший, когда парень безупречно отработал сложную связку из защиты и короткого укола. — Видишь? Можешь же, когда хочешь.       Эти слова прозвучали как самая ценная награда на свете. Ученик теперь готов был тренироваться хоть до полуночи, хоть до потери сознания. Они отрабатывали элемент за элементом: перевод, сброс защиты, атака с выпадом. Время размылось. Звуки ударов стали о сталь отскакивали от высоких потолков зала, а воздух между ними, казалось, раскалился до предела. Преподаватель сдержанно хвалил его ещё несколько раз, и в его серо-голубых глазах читалось очевидное удовлетворение.       — Всё. На сегодня хватит, а то ноги забьёшь. — наконец отрезал Попов, опустив оружие. По его лбу тоже катилась тонкая капля пота, а взгляд смотрел на Антона с какой-то непривычной теплотой.       Шастун стянул маску. Лицо его было мокрым, волосы прилипли ко лбу, но внутри бушевали настоящие ураганы благодарности и восторга.       — Спасибо вам, Арсений Сергеевич. — пересохшими губами выдохнул он.       Они переоделись. Когда юноша приглаживал своё серое худи, тренер подошёл к нему со спины. Поправил воротник и вдруг, хмыкнув, шагнул ближе и… коротко обнял младшего за плечи, слегка прижав к себе. У того земля ушла из-под ног. Запах ежевики и табака на секунду заполнил лёгкие.       — Ты молодец сегодня, Шаст. — тихо сказал Попов у самого уха ученика, тут же отступая. — Идём к машине.       Антон быстро пошёл за ним до авто хвостиком, не зная как продолжить разговор. Сев на переднее пассажирское сиденье, он бережно положил рюкзак на колени. По дороге через засыпающий Псков Арсений спокойно вёл одной рукой, а затем бросил ещё один многозначительный взгляд на давно знакомого пассажира:       — Ты правда сегодня старался. Я доволен. Почаще бы так.       Шастун не выдержал. Он залез пальцами в карман худи, достал чуть смятую фиолетовую палочку и неловко протянул её тренеру:       — Это вам. Вы же любите кислое.       Попов на секунду оторвал взгляд от дороги, удивлённо уставившись на конфету, и на его губах расцвела настоящая, мягкая и живая улыбка.       — Спасибо... — преподаватель на секунду отвёл глаза вниз, словно хотел добавить что-то ещё, и его губы невольно приоткрылись. Но он лишь странно вздохнув, тихо произнёс:        — Шастун. — мужчина бережно забирал палочку и положил её в подстаканник.       Когда машина затормозила у знакомой подворотни, Антон буквально вылетел на улицу. Он махал рукой уезжающим красным фарам авто до тех пор, пока они не скрылись за поворотом. От дневной усталости, от обиды со шваброй, от гудящих мышц не осталось и следа.       Поднявшись пешком на свой этаж, парень вошёл в тёмную квартиру. В холодильнике всё так же лежали мамины лекарства, а за окном уже высился тусклый вечер. Но он не стал включать свет.       Ученик упал на кровать, раскинувшись в позе звезды. Его зелёные глаза сияли в темноте комнаты так ярко, словно могли осветить весь город. Казалось никогда и не было ни показушного холода Арсения Сергеевича, ни его надоедливой жены, ни даже его очевидного фаворитизма к Рокотову. Они были только вдвоём, даже если порознь сейчас, всё обязательно исправится. Все будет хорошо.