Кэрол Ред

Трое придурковатых старшеклассников — Билли Томпсон с вечно сальными волосами, его вечный должник по обедам Маркус и мелкий Кевин, которого взяли за компанию, потому что у него был ключ от подсобки — сгрудились перед зеркалом в женском туалете на третьем этаже. Плитка вокруг была старая, в пятнах ржавчины от труб, лампы дневного света над головой мерзко жужжали, и одна всё время моргала, будто подмигивала им. Билли притащил свечку из дома, стыренную из материнского ящика с ароматическими штуками, и она воняла ванилью так, что тошнота подкатывала, но они всё равно зажгли её и поставили на край раковины. Воск капал на фаянс, и никто не думал, как отмывать. — Три раза, придурок, три, — прошипел Маркус. — Не два. Не четыре. Ты вообще считать умеешь? «Кровавая Мэри» — три раза. Как на Ютубе. — Да знаю я! — огрызнулся Билли. — Просто свечка тухнет. Ты дышишь как паровоз, ей кислорода не хватает. — Я тебе сейчас кислород перекрою, — пообещал Маркус. Кевин, самый мелкий, очкастый и перепуганный, стоял в стороне и держал телефон наготове, хотя камера в темноте всё равно снимала одно зерно. Он хотел сказать, что это дурная затея, что в женский туалет вообще-то нельзя, что миссис Гретта из учительской с них шкуру спустит, но вместо этого просто всхлипнул и прошептал: — Может, не надо? — Заткнись, — хором ответили Билли и Маркус. Билли выпрямился, уставился в мутное зеркало — на стекле были разводы от чистящего средства и старый отпечаток чьей-то пятерни, — и начал. Голос у него дрожал, хотя он ни за что бы в этом не признался. — Кровавая Мэри... Кровавая Мэри... Кровавая Мэри. Ничего не произошло. Секунда, две. Маркус уже открыл рот, чтобы обозвать Билли идиотом и стукнуть по затылку, но тут зеркало пошло рябью, как вода от брошенного камня. По тусклому стеклу поползли трещины, хотя никто к нему не прикасался, а потом изнутри, прямо из отражения, в котором уже не было ни их лиц, ни моргающей лампы, потянулись пальцы. Серые, вздутые, с чёрными ногтями. За ними — рука, плечо, и вот в раковину, прямо на край с воском, вывалилась женщина. Не женщина — тварь. Лицо перекошено, рот разорван до ушей, из глазниц сочится что-то чёрное и маслянистое, похожее на мазут. Волосы мокрые, прилипшие к черепу, и вся она вылезала из зеркала рывками, дёргано, как сломанная кукла на нитках. Билли заорал. Не закричал, не вскрикнул, а именно заорал — высоко, заливисто, на одной ноте. Маркус попятился, врезался спиной в кабинку и чуть не упал внутрь унитаза. Кевин выронил телефон, и тот с хрустом ударился о плитку. А тварь уже стояла, сгорбленная под низким потолком туалета, и медленно поворачивала голову к детям. От неё тянуло холодом, и этот холод был не как от открытого окна, а как из погреба, где долго лежало что-то мёртвое. — Вы звали... — голос у неё был такой, будто кто-то скрёб металлом по стеклу, и каждое слово отдавалось в зубах. — Вы звали... И тут дверь туалета взорвалась. Петли вылетели с мясом, щепки брызнули веером, и тяжёлая деревянная дверь, целившаяся прямо в зеркало, с грохотом впечаталась в спину твари. Кровавая Мэри дёрнулась вперёд, споткнулась о край раковины и на мгновение потеряла ориентацию. А в проёме уже стояла она. Девушка среднего роста, стройная, но какая-то неправильно стройная — не как модель, а как натянутая тетива. Стрижка каре, мокрые от дождя кончики волос прилипли к щекам. Кожа смуглая, но не загорелая, а будто бы с природным оливковым оттенком, и на этом фоне глаза горели красным — не метафора, не отблеск, а самый настоящий красный цвет, как раскалённый уголёк, как сигнал тревоги. Она улыбалась. Широко, до ушей, и в этой улыбке не было ни радости, ни безумия даже — только знание того, что сейчас произойдёт. Толстый свитер крупной вязки был закатан по локоть, обнажая предплечья, покрытые мелкими шрамами. Шорты, из-под которых торчали коленки, туго перемотанные бинтами — не свежими, с пятнами засохшей крови и какой-то зеленоватой дряни. В правой руке она держала нож. И от этого ножа поднималась дымка, красная и злая, которую Билли, Маркус и Кевин не видели — для них это был просто нож, странный, с зазубринами на лезвии, но обычный. Они не видели, как эта дымка шипит, вгрызаясь в воздух, как она тянется к демонической твари щупальцами, будто пробует её на вкус. Кэрол Ред шагнула вперёд, и её босые ноги звонко шлёпнули по мокрой плитке. — Из зеркала, значит? — сказала она, и голос у неё совершенно не вязался с внешностью: низкий, чуть хрипловатый, с искрами смеха. — Оригинально. Скучно, но оригинально. Кровавая Мэри развернулась, забыв о школьниках. Её перекошенное лицо исказилось ещё сильнее — теперь на нём была ярость пополам с узнаванием. Твари такого ранга чувствуют, кто перед ними. Они чуют кровь хищника. — Охотница, — проскрежетала она. — Ты не должна быть здесь. Это не твоя территория. — У меня нет территории. — Кэрол перехватила нож обратным хватом, и красная дымка вокруг лезвия взвилась, затанцевала, вставая почти что гривой. — У меня есть хобби. Она бросилась вперёд. Движение было стремительным, нечеловечески быстрым, но при этом каким-то рваным, неотточенным — сразу видно, что никто не учил её фехтованию или боевым искусствам. Учителем Кэрол была драка, и каждая драка оставляла урок на её коже. Она пригнулась, пропуская над головой длинную серую руку с когтями, и полоснула ножом по боку твари. Лезвие вошло с мерзким чавкающим звуком, и демоница взвыла. Чёрная кровь плеснула на кафель, зашипела, прожигая в плитке крошечные кратеры. — Ай! — Кэрол отскочила, потряхивая ногой — капля демонической крови попала ей на бинты и прожгла дырку. — Новые же! Ты вообще знаешь, сколько стоит нормальный бинт? А, ты ж из зеркала. Откуда тебе знать про инфляцию. — Сдохни! — взвизгнула Мэри, разворачиваясь и выбрасывая вперёд обе руки. Из ладоней вылетели осколки стекла — не настоящие, а сотканные из тени, но острые, как бритвы. Кэрол ушла вбок кувырком, и осколки врезались в стену за её спиной, разбивая плитку. Один всё-таки чиркнул ей по щеке, и тонкая струйка крови потекла к уголку рта. Охотница слизнула её и снова улыбнулась — теперь уже кровавой улыбкой. — Ну всё, — сказала она почти ласково. — Теперь ты мне должна. Трое школьников вжались в угол у дальней кабинки. Билли трясло так, что он стучал зубами. Маркус пытался что-то говорить, но получалось только «ы-ы-ы-ы». Кевин, самый мелкий и самый тихий, просто закрыл глаза и повторял молитву, которую слышал от бабушки, путая слова и вставляя куски из рэпа, который крутили по радио. В этот момент в коридоре за выбитой дверью послышались шаги. Спокойные, размеренные. Кто-то шёл, насвистывая что-то неопределённое, и через секунду в проёме показался парень. Фрэн выглядел так, будто опоздал на автобус, а не явился на место вызова демона. Светлые волосы торчали в разные стороны, галстук частной школы был сбит набок, в руке он держал потрёпанный блокнот, из которого торчали закладки и обрывки страниц. Ни оружия, ни доспехов, ни злобной красной дымки — только усталый взгляд человека, который за последние два часа стёр память уже двенадцати людям и поставил три защитных барьера на здании, потому что местный священник не мог и свечку зажечь без того, чтобы не спалить ризницу. — Кэрол, — сказал он, даже не повышая голоса, просто констатируя факт. — Ты дверь выбила. Опять. Мы обсуждали это. Двери — не враги. Кэрол, уходя от очередного выпада демоницы, бросила через плечо: — Эта конкретная дверь стояла у меня на пути. Сама виновата! — Она пригнулась, пропуская Мэри над головой, и всадила нож ей в бедро. — К тому же это женский туалет, Фрэн, а ты не женщина! Последний раз проверяла — точно нет. — Очень смешно. — Фрэн переступил через обломки двери и оглядел поле боя. Взгляд его остановился на трёх школьниках, которые смотрели на него с надеждой, ужасом и полным отсутствием понимания происходящего. — А эти что? Свидетели? — Соучастники, — пропыхтела Кэрол, уклоняясь от удара. — Они её вызвали. — Идиоты, — резюмировал Фрэн. Потом вздохнул и направился к детям. — Так, слушаем сюда. Вы ничего не видели. Вам приснилось. Вы надышались средством для чистки труб. В школе случилась утечка газа, и у вас галлюцинации. Поняли? — Ч-что? — выдавил Билли. — Господи, дай сил, — пробормотал Фрэн и щёлкнул пальцами перед лицом Билли. С пальцев сорвалась крошечная белая искра, и глаза школьника остекленели. — Ты ничего не видел. Вы трое баловались с зажигалкой в туалете, подпалили шкафчик, испугались и убежали. Никаких демонов, никаких девушек с ножами. Ясно? — Ясно, — хором повторили все трое, глядя в пространство пустыми глазами. — Бегом отсюда. В класс. На урок. Живо. Мальчишки сорвались с места и вылетели в коридор быстрее, чем когда-либо бегали на физкультуре. Фрэн проводил их взглядом и переключился на битву. Кэрол к этому моменту уже загнала демоницу в угол — ту самую кабинку, где несколько минут назад трясся Маркус. Мэри потеряла левую руку (та валялась на полу и уже рассыпалась чёрным пеплом), из бока хлестала маслянистая жижа, а зеркальные порезы на её собственном лице делали тварь похожей на разбитую мозаику. — Стой! — прохрипела она, выставляя вперёд уцелевшую руку. — Я могу дать тебе силу! Я могу дать тебе знание! Всё, что захочешь! Кэрол остановилась на мгновение. Наклонила голову к плечу, рассматривая Мэри почти с любопытством. Нож в её руке висел в нескольких дюймах от горла твари. — Серьёзно? — спросила она. — Силу? Знание? А можешь дать мне обратно те двадцать минут жизни, которые я потратила на дорогу сюда? Автобус сломался, пришлось идти пешком под дождём. Ты в курсе, что свитер мокрый насквозь? — Я... что? — Не можешь. — Кэрол пожала плечами. — Значит, сделка отменяется. Нож вошёл в горло Мэри легко, как в подтаявшее масло. Демоница захрипела, дёрнулась и начала распадаться — сначала пальцы, потом руки, потом всё тело потекло чёрным дымом, который с тихим шипением втянулся в нож Кэрол. Лезвие жадно впитало всё до капли и засияло чуть ярче, чуть злее, чуть голоднее, чем было до этого. Кэрол выдохнула и опустила оружие. — Готово, — сказала она, поворачиваясь к Фрэну. — Можешь приступать к своей уборке. Фрэн, который всё это время стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и что-то помечал в блокноте, поднял глаза. — Знаешь, — сказал он, захлопывая блокнот, — когда вызывают экзорциста, обычно предполагается, что он изгоняет демона. Ритуалом. С молитвами. А не заходит в туалет и видит, как его знакомая рубит тварь на куски. Это подрывает авторитет профессии. — Авторитет профессии, — передразнила Кэрол, вытирая нож о край свитера. — Твоя профессия — подтирать за всеми и заметать следы. Моя профессия — веселиться. — Это не профессия, это диагноз. — Ты просто завидуешь, что у меня было весёлое детство, а у тебя — семинарии и ладан. Фрэн хмыкнул и прошёл в центр комнаты, аккуратно обходя лужи демонической крови. Он вытянул руку ладонью вверх, и на ладони зажёгся маленький белый огонёк — не пламя даже, а сгусток света, от которого по стенам побежали чёрные тени. Тени жили своей жизнью: они извивались, корчились и с тихим воем втягивались в огонёк, оставляя после себя только чистый кафель и запах свежести — резкий, металлический, как после грозы в помещении. — Кстати, — сказала Кэрол, наблюдая за его работой, — ты школьникам память стёр? Или опять скажешь, что «они слишком молоды, чтобы вмешиваться, пусть живут спокойно»? — Стёр, — коротко ответил Фрэн. — И ещё двенадцати человекам в коридоре, которые слышали грохот. И вахтёрше, которая пыталась вызвать полицию. И, кажется, собаке за школой. Собака точно что-то заподозрила, у неё морда была слишком умная. — Ты параноик. — Я перфекционист, — поправил он, и последняя тень с тихим всхлипом всосалась в огонёк. Свет погас, и туалет снова стал просто туалетом — только без двери, с разбитой плиткой и восковым пятном на раковине. *** Квартира, которую они делили уже второй год, располагалась на четвёртом этаже старого кирпичного дома без лифта. Гостиная служила одновременно арсеналом, библиотекой и местом, где Фрэн безуспешно пытался выращивать кактус — тот героически погиб месяц назад, не выдержав соседства с амулетами подавления. Сейчас Кэрол сидела за обшарпанным кухонным столом, поджав под себя одну ногу, и размеренно водила точильным камнем по лезвию ножа. Камень был пропитан маслом, и каждое движение рождало влажный, скрежещущий звук, от которого у нормального человека свело бы зубы. Кэрол он успокаивал. Нож откликался на заточку неохотно. С лезвия то и дело срывались крошечные красные искры — не те, что летят от стали, а густые, похожие на капли расплавленного стекла. Они падали на газету, подстеленную под руки, и прожигали в ней аккуратные дырочки с обугленными краями. Кэрол, не отвлекаясь, прихлопывала их ладонью. На коже оставались белые шрамики, но её это не волновало — за годы охоты руки превратились в карту старых боёв, и парой отметин больше, парой меньше, никто не считал. Фрэн вошёл из коридора, на ходу разрывая плотный жёлтый конверт. Печать Палаты — восковая, с оттиском перекрещенных мечей и весов — треснула с сухим щелчком. Он вытащил сложенный втрое лист, пробежал глазами и коротко, без выражения выругался. — Они с ума сошли. Кэрол не подняла головы. Камень прошёлся по лезвию в обратную сторону, и нож тихо, довольно загудел — низкой вибрацией, которую можно было почувствовать пальцами, если положить их на столешницу. — Дай угадаю. Опять школа? — Хуже. — Фрэн швырнул конверт на стол, прямо поверх газеты с прожжёнными дырками. — Они выставили нам счёт за дверь. Отдельной строкой. «Порча муниципального имущества: дверь женского туалета — двести долларов». И снизу приписка. «В случае повторных инцидентов Палата оставляет за собой право удерживать сумму из вознаграждения за выполненные контракты». Кэрол наконец оторвалась от ножа. Взяла бумагу, повертела в пальцах, пробежала глазами по строчкам — читала она быстро, перескакивая через бюрократическую шелуху сразу к цифрам. Хмыкнула. Пожала плечами и, стащив с подоконника огрызок карандаша, поставила внизу размашистую подпись: «К. Ред». Буквы были острые, угловатые, и последняя «д» уходила вниз длинным хвостом, похожим на след от когтя. — Готово, — сказала она, пододвигая бумагу обратно. — Можешь отправлять. — Ты вообще читала? — Фрэн упёрся ладонями в стол и навис над ней. Светлые волосы упали на глаза, он раздражённо дунул вверх. — Двести долларов, Кэрол. За дверь. Которую ты выбила с петель. Которую мы обсуждали. Буквально сегодня. В туалете. Пока ты рубила демона на куски. Я говорил: «Кэрол, двери — не враги». А ты что ответила? — Что эта конкретная дверь стояла у меня на пути. — Она снова взялась за камень, и нож опять запел под её руками. — Я и сейчас так считаю. Она была толстая, тяжёлая и открывалась внутрь. Что мне нужно было делать? Вежливо постучать? «Извините, госпожа Кровавая Мэри, вы не могли бы прикончить трёх школьников чуть медленнее, я тут застряла в коридоре»? — Можно было открыть её рукой. За ручку. — Скучно. Фрэн выдохнул, досчитал в уме до пяти — привычка, выработанная за два года совместной жизни и боевых операций, — и сел на стул напротив. Стул жалобно скрипнул. Вся мебель в этой квартире скрипела, потому что была куплена на барахолке за копейки, а нормальный ремонт они не делали принципиально — какой смысл, если в любой момент может заявиться бес и разнести полстены. — Дело не в деньгах, — сказал он уже спокойнее, — и ты это знаешь. Мы зарабатываем достаточно, твои... увлечения приносят в казну больше, чем мои экзорцизмы. Дело в том, что Палата начинает на нас косо смотреть. Третий счёт за полгода. В прошлый раз был витраж в церкви Святого Фомы, до этого — две секции забора на кладбище. Если так пойдёт дальше, нас переведут в разряд «неблагонадёжных активов», а это значит — никаких заказов из центра, только местные вызовы от придурков с досками Уиджи. — Ну и отлично. — Кэрол перевернула нож и принялась за другую сторону лезвия. Искры теперь летели гуще, с тихим шипением впивались в газету. — Местные вызовы веселее. Там никто не требует заполнять отчёты. Фрэн ничего не ответил. Он смотрел на её руки — на то, как пальцы уверенно держат камень, как скользят по рукояти ножа, привычно, почти нежно. Рукоять была старая, костяная, с вырезанными по кругу рунами, которые слабо светились в такт движениям Кэрол. Нож звали просто — Зубастик, потому что когда-то, очень давно, девятилетняя Кэрол увидела, как он вгрызается в плоть беса, и сказала: «Он как зубастый пёс». Имя прилипло. Артефакт был старый, сильный и проклятый от кончика лезвия до навершия, и Фрэн ненавидел его каждой клеткой своего благочестивого экзорцистского естества. — Ты сегодня затачиваешь его уже сорок минут, — заметил он. — Обычно хватает пятнадцати. — Он переел, — коротко ответила Кэрол. — Мэри была жирная. Много энергии. Если не снять излишек, он перестанет возвращаться. А я не хочу бегать за ножом через всю комнату каждый раз, когда промахиваюсь. — Ты никогда не промахиваешься. — Именно поэтому. — Она провела пальцем по лезвию, и на подушечке выступила капля крови — не красная, а тёмная, почти чёрная, с тем же маслянистым отливом, что и кровь Мэри. Кэрол стряхнула её на газету, и та прожгла дыру глубже всех предыдущих. — Видишь? Он набит под завязку. Если я сейчас метну его в стену, он застрянет и будет сидеть там, пока не выжрет всю штукатурку. А потом, может быть, соизволит вернуться. А может, и нет. Фрэн поморщился. Он знал, как работает Зубастик — знал лучше, чем хотел бы. Нож был привязан к Кэрол кровью, и связь эта была глубже любой магии, которую преподавали в семинариях. Пока нож накормлен и заточен, он возвращается в руку хозяйки, где бы ни находился — хоть в груди демона, хоть на дне реки. Но раз в год, в один и тот же день — Кэрол никогда не говорила, в какой именно, и Фрэн не спрашивал, — нож требовал платы. Не демонической крови. Живой. Тёплой. И Кэрол приносила ему в жертву животное. Он узнал об этом случайно, полгода назад, когда вернулся домой раньше обычного и застал её на заднем дворе. Кролик. Белый, с розовыми глазами, купленный в зоомагазине за три доллара. Кэрол держала его за шкирку, а Зубастик лежал рядом на земле и тихо, голодно вибрировал. Она не плакала, не просила прощения, не объясняла. Просто сказала: «Не смотри», — и Фрэн не смотрел. Но с тех пор каждый раз, когда он видел нож, в памяти всплывал тот кролик, и его начинало мутить. — Я почти закончила, — сказала Кэрол, неправильно истолковав его молчание. — Ещё пара проходов, и он будет как новенький. Можешь пока счёт отправить. Или порви. Мне всё равно. — Я не буду рвать счёт от Палаты. — Фрэн потянулся за конвертом и начал складывать бумагу обратно, аккуратно, уголок к уголку, как делал всё в своей жизни. — Я отправлю его завтра утром, вместе с отчётом о сегодняшнем инциденте. И в отчёте я напишу, что дверь была повреждена в ходе необходимой самообороны. Может быть, скостят часть суммы. — Скостят, — фыркнула Кэрол. — Ты их не знаешь. Они скорее добавят сверху за «ложные сведения в отчётности». — Зато у меня будет чистая совесть. — У тебя всегда чистая совесть. Это твоя самая раздражающая черта. Нож вдруг задрожал, прерывая их перепалку. Лезвие пошло рябью, и Кэрол, не глядя, прижала его к столу ладонью. Камень она отложила в сторону. Зубастик ещё пару секунд сопротивлялся — вибрировал, пытаясь выскользнуть, — а потом затих, и руны на рукояти погасли до тусклого, едва заметного свечения. — Всё, — объявила Кэрол и взяла нож за лезвие, протягивая Фрэну рукоятью вперёд. — Подержи. Проверь, чистый? Фрэн отшатнулся. Он никогда не прикасался к Зубастику. Не мог. Что-то внутри него — то ли рукоположение, то ли просто человеческая брезгливость — вставало на дыбы каждый раз, когда проклятый артефакт оказывался слишком близко. — Сам проверяй. Я тебе не оруженосец. — Трус. — Кэрол усмехнулась и провела лезвием по тыльной стороне ладони. Кожа осталась гладкой. — Чистый. Можно в ножны. Она сунула Зубастик в кожаные ножны, висевшие на спинке стула, и потянулась, хрустнув позвонками. Свитер задрался, обнажая полоску живота, и Фрэн заметил свежий синяк — видимо, один из стеклянных осколков Мэри всё-таки достал её сильнее, чем она показывала. — У тебя там гематома, — сказал он. — Обработать? — Сама. — Ты всегда говоришь «сама», а потом я нахожу тебя в ванной с бутылкой перекиси и матами на трёх языках. — Я знаю только два языка, — возразила Кэрол. — Английский и матерный. — Вот именно. — Он встал, взял со шкафа аптечку — жестяную коробку с красным крестом, такую же старую, как всё в этой квартире, — и поставил на стол. — Снимай свитер. Я просто посмотрю. Кэрол закатила глаза, но спорить не стала. Стянула свитер через голову, оставшись в майке с растянутым воротом, и повернулась спиной. Синяк расползался по рёбрам, тёмно-фиолетовый, с рваными краями — там, где теневой осколок чиркнул по касательной, не пробив, но сильно ударив. Фрэн открыл перекись, смочил ватный тампон и начал аккуратно промокать рану. Кэрол дёрнулась. — Холодно. — Терпи. — Он работал молча, сосредоточенно, и где-то на задворках сознания привычно крутилась мысль: «Я должен научиться ломать проклятия». Не просто экзорцизмы, не просто изгнание бесов, а настоящие, глубокие чары, которые связывают артефакт с душой владельца. В семинарии такому не учили. В семинарии вообще многому не учили — например, тому, что демоны существуют не только в книжках, или что твоя единственная настоящая подруга будет одержима убийством тварей настолько, что это станет её личным видом безумия. Или что ты сам будешь сидеть на кухне в час ночи и обрабатывать ей раны, пока на столе дымится прожжённая газета, а в конверте лежит счёт на двести долларов за сломанную дверь. — Ты опять думаешь о чём-то серьёзном, — сказала Кэрол, не оборачиваясь. — У тебя дыхание меняется, когда ты думаешь. Становишься похож на закипающий чайник. — Я думаю о том, что завтра у нас вызов в старый театр. Кто-то вызвал духа из реквизита. Местный священник отказался ехать, сказал, что у него больное сердце. — И что? Дух из реквизита — это скучно. Бутафорский призрак. У него, наверное, и зубов-то нет. — Зато у него есть склонность швыряться стульями, судя по заявке. — Фрэн заклеил синяк пластырем и опустил майку обратно. — Всё. Завтра будешь как новенькая. Кэрол развернулась к нему лицом и подпёрла подбородок рукой. Красные глаза смотрели насмешливо, но где-то глубоко, на самом дне, плескалось что-то ещё — то ли усталость, то ли та самая чернота, которую она так старательно прятала за улыбками и шутками про инфляцию. — Знаешь, Фрэн, — сказала она, — тебе бы тоже завести хобби. Кроме меня, экзорцизмов и вот этого вот, — она кивнула на аптечку, — у тебя ничего нет. Даже кактус сдох. — Кактус сдох, потому что ты поливала его святой водой. — Я думала, ему понравится! Он был колючий, я решила, что он из наших. — Она хохотнула и потянулась за свитером. — Ладно, что там со старым театром? Есть план здания? Фрэн вытащил из блокнота сложенный листок и развернул на столе. Схема театра была нарисована от руки, кривовато, с пятном от кофе в углу, но разобрать было можно. Он ткнул пальцем в отметку у сцены. — Духа видели здесь, в оркестровой яме. Очевидцы говорят, что он похож на актёра, который умер прямо во время спектакля. Лет пятьдесят назад. Сердечный приступ в третьем акте «Макбета». — Не называют «Макбета», — машинально поправила Кэрол. — В театре говорят «шотландская пьеса». Иначе проклятие. — Ты веришь в театральные проклятия, но смеёшься над моими молитвами? — У каждого свои недостатки. — Она склонилась над схемой, водя пальцем по кривым линиям коридоров. — Значит, оркестровая яма. Там наверняка темно и полно крыс. Ненавижу крыс. Они пищат и не дают сосредоточиться. — Может, оставишь нож дома? Если дух нематериальный, Зубастик его не возьмёт. Я просто проведу ритуал упокоения. Кэрол подняла голову и посмотрела на него так, будто он предложил ей выйти на улицу голой. — Нож я не оставляю. Никогда. Он идёт со мной, даже если дух будет из ваты и папье-маше. — Она похлопала по ножнам, висящим на стуле. — К тому же, вдруг там не только дух? Вдруг кто-то материальный подтянется? Ты же знаешь, запах старых театров привлекает всякое. Фрэн хотел возразить, но передумал. Спорить с Кэрол на тему ножа было всё равно что спорить с дождём о том, стоит ли ему идти. Он сложил схему обратно и сунул в блокнот. — Завтра в десять. Я закажу такси. И пожалуйста, постарайся на этот раз не ломать ничего, что может быть выставлено в счёте. Театр — историческое здание. — Я ничего не обещаю. — Кэрол натянула свитер через голову и встала, потягиваясь. — Пойду спать. Если Зубастик будет шуметь, не обращай внимания. Он всегда беспокойный после заточки. — Что значит «шуметь»? — Ну, знаешь. — Она уже стояла в дверях своей комнаты, обернувшись через плечо. — Стучать. Скрябаться. Иногда подвывать. Не заходи, я сама разберусь. И дверь закрылась. Фрэн остался один на кухне, посреди прожжённых газет, воска от печати Палаты и слабого, едва уловимого запаха озона, который всегда оставался после того, как Зубастик выпускал излишки энергии. Он выключил свет и пошёл к себе, мысленно повторяя формулу Ломающего Заклятия, которую вычитал в букинистической лавке месяц назад. Формула была сложная, на смеси латыни и староанглийского, и пока не работала даже на амулетах-однодневках. Но он учился. Медленно, как улитка, но учился. *** Старый театр «Гранд-Палас» стоял на углу Сент-Маркс-стрит уже девяносто лет и выглядел на каждый из них. Лепнина на потолке потрескалась, позолота на балконах облупилась до серой штукатурки, а бархатные кресла в партере вытерлись до основы, храня отпечатки тысяч задниц, побывавших здесь с тех пор, как театр ещё считался престижным местом, а не приютом для мышей, плесени и одного беспокойного духа. Сейчас, в половине двенадцатого ночи, здесь было темно, тихо и до отвращения мирно. Единственный свет давали аварийные лампы над выходами — тусклые, зеленоватые, отбрасывающие длинные тени от кресел, — и фонарик Фрэна, которым он методично обшаривал каждый угол. Кэрол сидела в третьем ряду, закинув ноги на спинку кресла перед собой. Бинты на коленках были свежие, без пятен, и Фрэн, проходя мимо, машинально отметил этот факт — значит, день был спокойный, без драк. Сама она развалилась в позе человека, который заплатил за билет и ждёт, когда наконец поднимется занавес. Вот только занавес был поднят ещё до их прихода — тяжёлый, бордовый, с прорехой у левого края, за которой угадывалась тёмная сцена с одиноким стулом посередине. И ни единого признака паранормальной активности. Наряд Кэрол Фрэн оценил ещё в такси, но вслух комментировать не стал. Теперь, проходя мимо с фонарём и сканером в виде старого мобильника, обклеенного стикерами с рунами, он снова покосился на неё и всё-таки не выдержал. — Я одного не понимаю, — сказал он, останавливаясь в проходе. — Мы на вызове. В старом театре. Где, по предварительным данным, обитает агрессивный дух, который швыряется стульями. Ты надела вечернее платье. Объясни мне логику. Я хочу понять. Как экзорцист, как аналитик, как твой сосед по квартире — объясни. Кэрол приоткрыла один глаз. Красный зрачок лениво скользнул по фигуре Фрэна — всё тот же мятый пиджак, всё та же рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, брюки, на которых ещё остался воск от печати Палаты с прошлого вечера. Она хмыкнула. — Это не вечернее платье. Это коктейльное. Чувствуешь разницу? — Вообще никакой. — Потому что ты одеваешься как библиотекарь, который проиграл битву с собственной стиральной машиной. — Она села прямо, поправив подол. Платье и правда было ей до колен, тёмно-зелёное, с открытыми плечами и тонкими бретельками, которые совершенно не скрывали шрамы на предплечьях. Свитер она накинула сверху, но не застегнула, и он висел на плечах как плащ. Ножны с Зубастиком были пристёгнуты к бедру, прямо поверх платья, и это сочетание — шёлка, бинтов, шрамов и костяной рукояти — выглядело настолько нелепо, что срабатывало. Как оптический обман. Как мишура, которая отвлекает внимание от того, что внутри — хищник. — Понимаешь, — продолжила Кэрол, закидывая ногу на ногу, — в театре есть дресс-код. Это культурное место. Когда ты идёшь в театр, ты одеваешься соответственно. Меня бабушка так учила. Единственный нормальный совет, который она мне дала, между прочим, остальное было про то, как правильно потрошить рыбу и не доверять мужчинам с тонкими усиками. — Твоя бабушка была охотницей на демонов? — Нет, она держала рыбную лавку в Бронксе. Но совет универсальный. Фрэн потёр переносицу. Сканер в его руке пискнул, и он глянул на экран — пусто. Электромагнитное поле было ровным, как больничный монитор у покойника. Никаких скачков, никаких холодных зон, вообще ничего. Дух словно взял выходной. — Ты хоть понимаешь, что если сюда заявится кто-то из городских, — сказал он, — например, охранник или сторож, они увидят девушку в коктейльном платье с огромным ножом на бедре, спящую в кресле, пока её напарник с фонариком ползает под сценой. Это наша легенда? Мы кто? Очень странные грабители с плохим вкусом? — Я не сплю, я медитирую. — Кэрол снова закрыла глаз. — И это не огромный нож. Зубастик обидится. Он очень чувствительный к размерам. — Ты невыносима. — Я знаю. Это часть моего обаяния. Фрэн оставил её и двинулся дальше по проходу, подсвечивая фонарём тёмные углы. Луч скользил по рядам кресел, по вытертому бархату, по брошенной программке на сиденье — кажется, «Смерть коммивояжёра», постановка трёхлетней давности. Театр пустовал уже два года, с тех пор как труппа обанкротилась и разъехалась кто куда, но внутри всё ещё держался запах — густой, слоистый, из пыли, старого дерева, грима и чего-то ещё, едва уловимого. Воска? Лака для волос? Или той особой театральной магии, которая выветривается последней. Он остановился у оркестровой ямы. Та зияла чёрным провалом между первым рядом и сценой, и оттуда тянуло холодом — не сквозняком, а тем самым холодом, который Фрэн научился узнавать за годы практики. Медленным, ползучим, как дыхание чего-то, что не дышит. Он направил фонарь вниз, но луч выхватил только груду старых пюпитров, перевёрнутый стул и горы пыли. — Кэрол, — позвал он негромко. — Тут холодно. — Поздравляю, — отозвалась она из своего кресла. — В старых зданиях бывает холодно. Это называется «нет отопления». У нас дома тоже холодно, если ты не заметил. — Это другой холод. Кэрол открыла оба глаза и села прямо. Что-то в его тоне заставило её отреагировать — не тревога, нет, она никогда не тревожилась, но профессиональное чутьё включилось быстрее, чем она успела зевнуть. Она поднялась, поправила ножны на бедре и лёгкой походкой — насколько позволяли босые ноги, потому что туфли она скинула где-то под креслом — подошла к краю ямы. — Где? — спросила она. — Вон там, у левого пюпитра. Видишь? Кэрол прищурилась. В темноте её красные глаза слабо светились, как у кошки, пойманной фарами. Она смотрела в яму секунд пять, потом пожала плечами. — Вижу мусор, пыль и дохлую мышь. Никакого духа. — Он был здесь вчера. — Фрэн достал блокнот и перелистнул страницы. — Три свидетеля. Охранник, уборщица и какой-то парень, который утверждал, что он «городской исследователь», а на деле просто лазил сюда за острыми ощущениями. Все трое видели одно и то же: мужчина в старомодном костюме, с белым лицом и чёрными провалами вместо глаз, стоит в оркестровой яме и читает монолог. Когда его заметили — швырнул стулом. Охраннику чуть не сломало руку. — И что читал? — Что? — Монолог. — Кэрол присела на корточки у края ямы и свесила ноги вниз. — Если это актёр, он должен был что-то играть. «Быть или не быть»? Или что там умирающие актёры обычно орут перед сердечным приступом? Фрэн сверился с блокнотом. — Охранник сказал: «что-то про кровь и проклятия». Уборщица сказала: «он говорил по-английски, но я ничего не поняла». Городской исследователь был в наушниках и вообще не слышал слов, просто увидел летящий стул и побежал. — Полезные свидетели. Прямо хоть в Палату нанимай. Она спрыгнула вниз. Приземлилась мягко, на корточки, и платье взметнулось облаком тёмно-зелёного шёлка, на мгновение сделав её похожей на персонажа из того самого старого спектакля — трагическую героиню, которая вот-вот достанет кинжал. Что она, собственно, и сделала: Зубастик вышел из ножен с тихим, довольным шелестом. — Кэрол, — предостерегающе начал Фрэн, — я ещё не провёл ритуал обнаружения. Если дух нематериальный, нож только разозлит его. — А если материальный — нож решит проблему. Я просто перестраховываюсь. — Она медленно двинулась по яме, обходя пюпитры и кучи хлама. Босые ступни ступали по бетонному полу беззвучно, и только слабое красное свечение Зубастика выдавало её местоположение. Фрэн остался наверху. Он положил фонарь на край сцены, так чтобы луч бил вниз, и начал расставлять свечи — маленькие, церковные, которые всегда носил в поясной сумке. Четыре штуки, по сторонам света. Он делал это быстро, привычно, не глядя на руки, пока глаза обшаривали тени в поисках движения. — Знаешь, что мне не нравится? — сказал он, зажигая первую свечу. — Всё, — отозвалась Кэрол из глубины ямы. — Тебе не нравится всё. Ты родился с этим лицом. — Мне не нравится, что дух появился вчера, позавчера и неделю назад, а сегодня — тишина. Обычно они не берут выходные. Обычно они становятся только активнее. — Может, он стесняется. Ты громко ходишь. — Я хожу нормально. — Фрэн зажёг вторую свечу. — Есть ещё вариант: он кого-то ждал. Или чего-то. И сегодня — та самая ночь. Кэрол остановилась. Она была уже в дальнем конце ямы, у покосившегося шкафчика с нотами — старые партитуры, покрытые плесенью, торчали из него, как языки. Она оглянулась через плечо и посмотрела на Фрэна. В тусклом свете фонаря её лицо было наполовину скрыто тенью, но он видел её улыбку — ту самую, широкую, не сулящую ничего хорошего. — Тогда будет веселее, — сказала она. И в этот момент шкафчик позади неё с грохотом распахнулся. Из него вылетел ворох пожелтевших нотных листов, и вместе с ними — стул. Тяжёлый, деревянный, с кожаным сиденьем, он пронёсся в дюйме от головы Кэрол и врезался в стену за её спиной, разлетевшись щепками. Кэрол даже не пригнулась. Она стояла на том же месте, глядя в темноту, из которой прилетел стул, и её улыбка стала чуть шире. — Ну привет, — сказала она. — А мы тебя заждались. Фрэн выругался сквозь зубы и дунул на третью свечу быстрее, чем планировал. Фитиль вспыхнул с тихим шипением, и дрожащий огонёк осветил пространство между ним и ямой. В этом свете он наконец увидел его. Мужчина стоял на сцене, прямо над оркестровой ямой, и смотрел вниз. Костюм на нём был старомодный — фрак, белёсая манишка, высокий воротник, — и весь какой-то неправильно серый, словно выцветший, словно его пропустили через старый чёрно-белый фильтр. Лицо и правда было белым, припудренным, как у мима, но глаза — глаза были не чёрными провалами. Они были закрыты. Плотно, с натугой, как у человека, который спит и видит кошмар, но не может проснуться. — Фрэн, — тихо позвала Кэрол снизу, — он на сцене. Прямо над тобой. — Я вижу. — И что он делает? — Стоит. — Скучновато для актёра. Может, ему покричать «браво»? Дух открыл глаза — не резко, а медленно, как открывается занавес в начале спектакля. И глаза действительно были провалами. Не чёрными, а пустыми — сквозь них виднелась задняя стена сцены, кирпичная кладка и пожарный выход. Словно в голове у него было два сквозных отверстия. А потом он заговорил. Голос был тихий, но разносился по всему залу, как со старой грампластинки. — Кровь... — произнёс он, и слово упало в тишину, как камень в колодец. — Кровь на руках, и все ароматы Аравии не заглушат этого запаха... — «Макбет», — прошептал Фрэн. — Пятый акт. Леди Макбет. — Отлично, — сказала Кэрол, перехватывая Зубастик обратным хватом. — Значит, он всё-таки театральный. Обожаю драму. *** Кэрол стояла, перекрывая проход между оркестровой ямой и сценой, и стул даже не долетел до неё — Зубастик рассёк его в воздухе, наискось, и две половинки рухнули на бетонный пол с глухим стуком, подняв облако пыли. Дерево было трухлявое, старое, и разлетелось оно как пересушенный хворост. Кэрол стряхнула щепку с плеча и переступила через обломки, не сводя глаз с фигуры на сцене. Фрэн тем временем закончил расставлять свечи и теперь торопливо выводил мелом круг на дощатом полу у самого края ямы. Мел крошился в пальцах, линия получалась неровной, и он тихо, сквозь зубы, материл производителя церковных принадлежностей, который экономил на качестве. Потом переключился на погоду, на Палату, на духа, который выбрал для явления самое неудобное место, и на Кэрол, которая снова влезла в драку раньше, чем он закончил ритуал. — ...и конечно, стул, — бубнил он, вычерчивая руну в третьем секторе круга. — Обязательно стул. Почему не программку? Почему не букет цветов? Нет, давайте швырнём стулом, это же театр, тут у нас традиции... — Ты закончил? — спросила Кэрол, не оборачиваясь. — Почти. Держи его на месте ещё минуту. Дух на сцене не двигался. Он стоял, опустив руки по швам, и пустые глаза смотрели куда-то сквозь Кэрол, сквозь яму, сквозь весь зал — в какую-то точку, которой здесь не было. Губы его шевелились, беззвучно повторяя одни и те же слова, и Кэрол, прищурившись, попыталась их разобрать. «Кровь... запах... не заглушат...» Одно и то же, по кругу, как заезженная пластинка. Она наклонила голову к плечу и вдруг, совершенно неожиданно для Фрэна, опустила нож. Не убрала в ножны, нет — просто перестала держать его в боевой стойке, позволив лезвию смотреть в пол. Зубастик недовольно загудел, но Кэрол сжала рукоять крепче, и он заткнулся. — Эй, — окликнула она духа. Голос прозвучал буднично, почти дружелюбно, как обращаются к старому знакомому, встреченному на улице. — Макбет. Или как тебя там. Ты вообще кого-то конкретного ждёшь? Или так, гастролируешь? Дух перестал шептать. Пустые глазницы медленно, с трудом, будто проворачиваясь на ржавых петлях, повернулись к ней. В зале стало холоднее — теперь Фрэн чувствовал этот холод даже сквозь круг. — Уходите, — произнёс дух. И это было новое слово. Не из монолога. Его собственное. — Не-а. — Кэрол покачала головой. — Мы только пришли. Билеты, между прочим, купили. Ну, метафорически. Так что давай, рассказывай. Ты кто? Чего хочешь? Кому хочешь отомстить? — Отомстить... — эхом повторил дух, и слово это вышло у него с присвистом, как воздух из проколотой шины. — Отомстить... — Да, это я и спросила. Не повторяй за мной, я не суфлёр. Фрэн оторвался от круга и поднял глаза. То, что делала Кэрол, было либо очень умно, либо очень глупо, и он пока не решил, к чему склоняется. Разговоры с призраками были его специальностью — он учился этому, он знал протоколы, он умел отделять личность духа от его посмертного безумия. Но Кэрол лезла в это без подготовки, на чистом чутье, и почему-то — он ненавидел это признавать — у неё получалось. — Кэрол, — тихо позвал он, — не дави слишком сильно. Если это зацикленный дух, он может пойти вразнос. — Он уже вразнос, — отозвалась она, не поворачиваясь. — Просто тихий вразнос. Бывает. Как у тебя, когда ты счета от Палаты получаешь. Дух тем временем сделал шаг вперёд. Один. Медленный, шаркающий, как у старика. Половицы под ним не скрипнули — он не касался их, парил в дюйме над деревом. Кэрол заметила это и мысленно поставила галочку: нематериальный. Значит, Зубастик не сработает напрямую. Значит, придётся ждать, пока Фрэн закончит свой круг с рунами и свечами. — Она не пришла, — сказал дух. Голос его дал трещину, и на мгновение сквозь потусторонний скрежет прорвалась живая интонация — растерянная, почти человеческая. — Она обещала. В тот вечер. Сказала, что будет в зале. Что посмотрит последний акт. Но её не было. И я... я вышел на поклон, а её не было. Кэрол переглянулась с Фрэном. Тот поднял брови и показал ей раскрытую ладонь — жест, означавший «дай ему говорить». Она кивнула и снова повернулась к духу. — Кто — она? — Марго. — Имя вылетело из его рта, как пробка из бутылки, и весь зал на мгновение наполнился запахом — слабым, едва уловимым, как духи, выдохшиеся полвека назад. Жасмин. Или что-то похожее. — Марго Ламберт. Она играла Дункана. И леди Макдуф. И ведьму в первом акте. Она... она была... Он осёкся. Лицо его, белое и неподвижное, исказилось, пошло трещинами, как фарфоровая маска, и Кэрол увидела, что внутри, под этой маской, нет ничего — только холодный серый свет, сочащийся сквозь щели. — Она была твоей женой? — спросила она. — Нет. — Дух покачал головой, и движение это было дёрганым, нечеловеческим, как у сломанного автомата. — Она была... моей леди Макбет. В той постановке. В шестьдесят третьем. И она обещала. Она обещала, что будет в зале в мой последний спектакль, но её не было, и я стоял на сцене, и сердце уже рвалось, а я всё искал её глазами, а её не было... Кэрол опустилась на корточки у края ямы. Теперь её глаза были на одном уровне с его коленями — если бы у него были настоящие колени, а не размытая дымка ниже пояса. Она положила Зубастика на пол рядом с собой и опёрлась подбородком на кулаки. — Так. Давай разберёмся. Ты умер прямо во время спектакля. Сердечный приступ. Это было пятьдесят... сколько? — Пятьдесят четыре года назад, — подсказал Фрэн из своего круга. Он уже закончил чертить и теперь стоял внутри, держа в одной руке свечу, а в другой — раскрытый молитвенник. — Пятьдесят четыре года, — повторила Кэрол, — ты торчишь в этом театре и ждёшь женщину, которая не пришла на твой спектакль. Это как-то... чрезмерно. Тебе не кажется? — Она обещала. — Дух снова начинал зацикливаться. Плечи его задрожали, и по залу прошла волна холода, от которой пламя свечей Фрэна затанцевало и едва не погасло. — Она обещала, она обещала, она... — Слышала-слышала. — Кэрол подняла руку, и дух осёкся. — А она вообще жива ещё, эта твоя Марго? Ты проверял? Повисла тишина. Долгая. Такая, что стало слышно, как где-то в стене скребётся мышь. Дух стоял неподвижно, и пустые его глаза смотрели в никуда, но теперь в них что-то происходило — медленно, как лёд, который трескается изнутри. — Я... — начал он и запнулся. — Я не... — Ты не проверял. — Кэрол вздохнула. — Конечно. Ты просто сидел тут, в этой чёртовой яме, и твердил одно и то же пятьдесят четыре года, и даже не подумал выяснить, может, она вообще переехала в другой город? Может, у неё что-то случилось? Может, автобус сломался? У меня вот на прошлой неделе автобус сломался, пришлось идти пешком под дождём. Всякое бывает. Фрэн, стоя в круге, тихо фыркнул. Эту историю про автобус он слышал уже раз пять, и каждый раз она становилась чуть более драматичной — в прошлый раз там был ещё и град размером с кулак. — Кэрол, — позвал он, — если ты закончила сеанс психотерапии, я могу начинать ритуал. Круг готов. — Подожди. — Она поднялась и теперь стояла прямо напротив духа, заглядывая в его пустые глазницы снизу вверх. — Слушай сюда, Макбет. Тебя как по-настоящему-то звали? — Артур... — прошелестел дух. — Артур Донован. — Отлично, Артур. Уже прогресс. Ты назвал своё имя. Теперь слушай: я не экзорцист. Я вообще нихрена не понимаю в этих ваших ритуалах упокоения. Но я знаю кое-что другое. Если ты застрял здесь из-за того, что кто-то не пришёл на твой спектакль, — это не проклятие. Это просто незаконченное дело. И знаешь, что с такими делают? — Что? — прошептал дух. — Их заканчивают. — Кэрол подобрала Зубастика с пола и сунула его в ножны. — Фрэн! Ты можешь узнать, жива ли эта Марго Ламберт? Фрэн, уже открывший было молитвенник на нужной странице, замер. — Что? — Марго Ламберт. Актриса. Играла в этом театре в шестьдесят третьем. Ты можешь узнать, что с ней случилось? — Я... — Он растерянно захлопнул книгу. — Я вообще-то готовился к ритуалу упокоения. У меня свечи, круг, освящённый мел. Я не справочное бюро. — У тебя есть телефон. — Это дух, Кэрол. Дух, который пятьдесят четыре года швыряется стульями в людей. Мы должны упокоить его, а не выяснять адрес его старой подружки. — А если его можно упокоить, просто дав ему ответ? — Кэрол скрестила руки на груди и посмотрела на него с вызовом. — Ты же сам говорил, что ритуал — это крайняя мера. Что сначала надо попробовать понять причину. Ну так вот причина. Женщина не пришла на спектакль. Ставлю свой свитер на то, что если мы выясним, почему она не пришла, он успокоится сам. Фрэн посмотрел на неё, потом на духа, который застыл в ожидании, потом на свой телефон, торчащий из кармана пиджака. Потом снова на Кэрол. Что-то в её лице — не улыбка, не обычная насмешка, а какая-то почти неуловимая серьёзность под маской легкомыслия — заставило его передумать. — Чёрт с тобой, — сказал он, доставая телефон. — Но если эта Марго окажется давно мёртвой и он взбесится — разбираться будешь сама. — Договорились. Фрэн разблокировал экран и начал вбивать запрос. Палец скользил по стеклу, а дух по имени Артур всё стоял на сцене, глядя на них пустыми глазами, и впервые за пятьдесят четыре года в этих глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. Или на страх. Или на то и другое сразу. — Марго Ламберт, — бормотал Фрэн, листая результаты поиска. — Шестьдесят третий год, театр «Гранд-Палас»... Так, вот. Некролог. «Марго Ламберт, урождённая Маргарет Элизабет Хейз, родилась в тысяча девятьсот тридцать девятом году, скончалась...» — Он осёкся и поднял глаза на Кэрол. — Ну? — нетерпеливо спросила она. — Скончалась когда? Фрэн медленно опустил телефон и посмотрел на духа. — В тысяча девятьсот шестьдесят третьем, — сказал он. — За день до премьеры «Макбета». Автокатастрофа. Она не пришла на спектакль, потому что... потому что её уже не было в живых. Зал погрузился в тишину. Такую глубокую, что Кэрол слышала собственный пульс. Артур Донован стоял неподвижно, и трещины на его фарфоровом лице медленно, одна за другой, начали закрываться, оставляя после себя гладкую, почти человеческую поверхность. А потом он заплакал — без слёз, без звука, одними пустыми провалами глаз, из которых больше не сочился холод. *** Трещины на лице Артура Донована закрывались одна за другой, но вместе с ними уходила и сама его форма. Он больше не стоял, а висел над сценой — размытый, полупрозрачный, как отражение в запотевшем зеркале. Слёз, конечно, не было — у духа нет слёзных протоков, нет жидкости, нет ничего телесного, — но был звук. Тихий, ритмичный, как капли, падающие на дерево. Кап. Кап. Кап. Он разносился по пустому залу, и акустика старого театра подхватывала его, множила, превращала в шёпот, который полз вдоль рядов, забирался под кресла и застревал в складках бархатного занавеса. Фрэн, не теряя времени, опустился на одно колено прямо в круге и достал из внутреннего кармана пиджака тонкую кисть и маленький пузырёк с освящёнными чернилами. Молитвенник он отложил в сторону — теперь он был не нужен. Вместо ритуала упокоения требовалось записать имя уходящего, зафиксировать его переход, чтобы Палата не придралась потом в отчёте: «не подтверждённый случай», «недостаточно доказательств», «повторная заявка». Пальцы двигались быстро, привычно — он выводил на меловой поверхности круга буквы, латинские и английские вперемешку, и чернила слабо светились, впитываясь в дерево пола. Артур Донован. Год рождения: неизвестен. Год смерти: 1963-й. Причина задержки: незавершённая привязанность. Статус: отпущен. Кэрол стояла, не открывая глаз. Зубастик в руке раскалился до того, что костяная рукоять скрипела под пальцами, и от лезвия поднимался пар — невидимый для обычных людей, но она чувствовала его кожей, горячий и злой. Ножу не нравилось происходящее. Нож был создан убивать, разрывать, пожирать, а не стоять в ножнах, пока рядом рассыпается дух, которого даже не за что ударить. Кэрол сжала рукоять ещё крепче, чувствуя, как вибрация отдаётся в запястье, в локте, в плече, и тихо, одними губами, прошептала: «Тихо. Не сейчас». Зубастик дёрнулся — и затих, нехотя, как пёс, которому не дали сорваться с поводка. Холод, который шёл от духа, сменился чем-то другим. Не теплом — в зале по-прежнему было зябко, октябрьская ночь пробиралась сквозь щели в стенах, и отопление здесь не включали уже два года, — но и не той могильной стужей, от которой стынут кости. Что-то среднее. Как вода, которая только что перестала быть льдом. Кэрол поёжилась, но не от холода — от странного ощущения пустоты, которое всегда наступало после того, как дух уходил. Не побеждённый, не разорванный в клочья, не втянутый в лезвие, а просто... ушедший. Ей это не нравилось. Ей нравилось, когда Зубастик заканчивал работу и становился сытым и довольным. А сейчас нож был голоден, она была голодна, и удовлетворения не наступало. — Готово, — сказал Фрэн, поднимаясь с колена и отряхивая брюки от меловой пыли. — Записал. Палата будет... не то чтобы довольна, но хотя бы не оштрафует. Кэрол открыла глаза. Красные зрачки отражали догорающие свечи Фрэна — две уже погасли, и только третья ещё чадила, бросая на стены дрожащие тени. Она посмотрела туда, где только что висел дух. Пусто. Только пылинки танцевали в луче фонаря, который Фрэн забыл выключить. — И всё? — спросила она. Голос прозвучал глухо, без обычной насмешки. — И всё. — Фрэн собирал свечи, гасил огарки пальцами и складывал их обратно в поясную сумку. — Он ушёл. Сам. Так бывает. — Так не бывает. — Кэрол наконец сунула Зубастика в ножны, и тот встал на место с тихим, почти обиженным щелчком. — Обычно они орут, сопротивляются, пытаются швырнуть что-нибудь тяжёлое. А этот просто... рассыпался. — Потому что ему не за что было держаться. — Фрэн выпрямился и посмотрел на неё. Свеча догорела, и теперь зал освещался только аварийными лампами и фонарём, забытым на краю сцены. — Ты была права, Кэрол. Ему не нужно было мстить. Ему не нужно было проклинать кого-то. Ему просто нужно было узнать. Пятьдесят четыре года он ждал ответа на вопрос, который боялся задать. А когда узнал — ушёл. — И это всё? — повторила она, теперь с другим выражением — не разочарования, а какого-то странного, почти детского непонимания. — Вся его жизнь, смерть, полвека призрачного существования — и всё ради женщины, которая просто не доехала до театра? Потому что какой-то пьяный ублюдок вылетел на встречную полосу в шестьдесят третьем? — Ну, мы не знаем, был ли тот водитель пьяным. — Неважно. — Кэрол махнула рукой и начала подниматься по ступенькам на сцену, туда, где только что стоял дух. Босые ноги бесшумно ступали по доскам. — Важно то, что он ждал. Ждал дольше, чем я живу на свете. И всё, что он получил в конце, — строчка в некрологе. Это так по-дурацки, Фрэн. Так по-человечески по-дурацки. Она остановилась точно в том месте, где дух стоял минуту назад. Никакого следа. Никакого холодного пятна, никакого остаточного следа — только половицы, старые и скрипучие, покрытые лаком, который не обновляли со времён Кеннеди. Кэрол посмотрела вниз, на свои босые ступни, на бинты, которые уже начали разматываться от беготни по театру, на подол зелёного платья, испачканный меловой пылью. Потом подняла голову и оглядела зал — пустой, тёмный, с рядами вытертых кресел, уходящих в темноту. — Знаешь, что самое паршивое? — сказала она. — Что? — Фрэн уже поднялся на сцену следом за ней, держа фонарь в руке. — Я его понимаю. — Ты? — Он не смог скрыть удивления. — Ты — и зацикленный дух, который пятьдесят четыре года твердил один и тот же монолог? — Нет. — Она покачала головой. — Я понимаю, каково это — ждать. Не знать. Держаться за что-то, потому что это единственное, что осталось. — Она повернулась к нему, и в красных глазах мелькнуло что-то, чего Фрэн не видел раньше. Не слабость, нет — Кэрол Ред никогда не была слабой, — но что-то, похожее на тень старой боли, которую она обычно прятала за улыбками и шутками про свитера. — Мой отец, когда бес его... когда это случилось, я ждала. Восемь лет. Ребёнок. Сидела на кухне с топором для мяса и ждала. Думала, что он вернётся. Что это какая-то ошибка. Что сейчас откроется дверь, и он войдёт, и скажет: «Кэрол, ты чего не спишь?». А потом вошёл бес. И я поняла, что ждать больше некого. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Так что да. Я понимаю Артура Донована. Он хотя бы дождался ответа. А я — только беса и вот это вот всё. Фрэн ничего не ответил. Он стоял, держа фонарь, и свет дрожал в его руке, потому что рука тоже дрожала — не от страха, не от холода, а от того, что он не знал, куда деть услышанное. Кэрол никогда — никогда — не говорила о том, что случилось в её детстве. Он знал факты: отца убил бес, беса убила она сама, топором для мяса, в восемь лет. Но факты и признание — разные вещи. Факты можно записать в отчёт. Признание нужно нести в себе, пока не найдёшь того, кому его можно отдать. — Кэрол... — начал он. — Не надо. — Она подняла руку, останавливая его. — Я не для того это сказала, чтобы ты начал меня жалеть. Терпеть не могу, когда ты меня жалеешь. Я сказала это, чтобы ты понял: то, что мы сегодня сделали, — это не пустая трата времени. Да, он ушёл. Да, мы не разнесли тут всё в щепки, и Зубастик остался голодным, и Палата наверняка напишет в отчёте, что случай был «некатегорийный». Но мы дали ему ответ. Понимаешь? Мы дали ему то, чего он ждал пятьдесят четыре года. И если ты сейчас скажешь, что это того не стоило, я тебя ударю. — Я не скажу. — Фрэн опустил фонарь, и луч упёрся в пол, высветив щель между досками и паука, который деловито перебирался через неё. — Я только скажу, что ты всё равно неправа насчёт одного. — Насчёт чего? — Ты сказала «ждать больше некого». — Он шагнул к ней, не близко, но достаточно, чтобы она видела его лицо. — Это было в восемь лет. Сейчас тебе семнадцать. И у тебя есть я. Я не твой отец, я не бес, и я не умею кидаться стульями, но я здесь. В девять утра я завариваю чай, который ты никогда не пьёшь. В десять я получаю счета от Палаты, которые ты подписываешь не глядя. В полночь я стою в старом театре и смотрю, как ты разговариваешь с призраками так, будто они твои старые знакомые. И я никуда не ухожу. Так что ждать больше некого — это неправда. Кэрол посмотрела на него долгим взглядом. Красные глаза уже не светились в темноте — они просто смотрели, изучали, как будто видели Фрэна впервые за два года. Потом она моргнула, и на лицо вернулась улыбка — на этот раз настоящая, не широкая, не безумная, а просто человеческая. — Ладно, — сказала она. — Убедил. Но чай я всё равно пить не буду. Он у тебя отвратительный. — Это потому что ты пьёшь только кофе, который сама варишь и в который добавляешь что-то, что пахнет как растворитель. — Это секретный ингредиент. — Это святая вода, Кэрол. Я видел бутылку. — Святая вода — секретный ингредиент всего. — Она подобрала с пола забытую туфлю, потом вторую, но обуваться не стала, просто сунула их под мышку. — Ладно, экзорцист. Уборку делать будем? Фрэн оглядел зал. Следов битвы не было, если не считать располовиненного стула в оркестровой яме и круга на полу. Стул можно списать на ветхость имущества — театру девяносто лет, тут всё ветхое. Круг он затрёт сам, тряпкой, которую всегда носил в сумке именно для таких случаев. — Я зачищу круг. Ты — ничего не трогай. Особенно стулья. Особенно ножом. — Понял, принял, записал. — Она отдала честь и спрыгнула со сцены в зал, приземлившись босиком в проход между рядами. Платье опять взметнулось, и Фрэн на мгновение отвлёкся от мелового круга, глядя, как она идёт по проходу — босая, с туфлями под мышкой, с ножнами на бедре поверх вечернего платья, — и бормочет что-то себе под нос. — Кэрол! — Что? — Она обернулась. — Спасибо. За то, что поговорила с ним. Я бы не догадался. Я бы просто провёл ритуал, и он бы ушёл — или не ушёл, и тогда пришлось бы вызывать подкрепление из Палаты. А ты спросила. И он ответил. Кэрол пожала плечами. Движение было лёгким, но в нём читалось: «ничего особенного». — Иногда нужно просто спросить, — сказала она. — Люди — и духи — врут, умалчивают, прячутся. Но если спросить правильно, они расскажут. Это не магия, Фрэн. Это просто... ну. Жизнь. Она повернулась и пошла дальше по проходу, к выходу в фойе, где их ждала холодная октябрьская ночь и такси, которое Фрэн вызвал полчаса назад и которое, наверное, уже десять раз прокляло странных клиентов. Фрэн проводил её взглядом и принялся стирать меловой круг. Тряпка была жёсткая, мел въедался в дерево, и ему пришлось наклониться и тереть как следует, но он не жаловался. Где-то на середине третьей руны он поймал себя на том, что улыбается. Не тому, что случай завершён, не тому, что Палата будет довольна, а просто — улыбается. Потому что впервые за долгое время ему показалось, что всё идёт правильно. Не по протоколу, не по учебнику, но правильно. — Эй, Фрэн! — донёсся голос Кэрол из фойе. — Тут охранник! Живой! И он хочет знать, почему мы в театре ночью и почему у меня нож! Фрэн уронил тряпку и побежал к выходу, на ходу придумывая легенду. Что-нибудь про репетицию. Про авангардную постановку. Про то, что нож — бутафорский. Да, точно. Бутафорский. И платье — сценический костюм. И босые ноги — часть образа. И... — Я сказала ему, что мы из налоговой, — сообщила Кэрол, когда он выскочил в фойе. Охранник — пожилой мужчина в синей форме — стоял, прижавшись спиной к стойке администратора, и смотрел на Кэрол с ужасом и недоверием. — Он не поверил. — Почему ты сказала, что мы из налоговой?! — взвыл Фрэн. — Потому что налоговую боятся все. Это универсальное прикрытие. — Она скрестила руки на груди. — Но он, кажется, не боится. — Я... я вызвал полицию, — выдавил охранник, показывая дрожащей рукой на телефон. — Вы не из налоговой. У налоговой нет ножей. — Отличный наблюдательный навык, — одобрила Кэрол. — Фрэн, сотри ему память, пока копы не приехали. — Я не могу стирать память каждому встречному! Это неэтично! И у меня закончились искры на сегодня! — Тогда бежим. — Она схватила его за руку и потащила к пожарному выходу, оставляя позади ошарашенного охранника и его дрожащий телефон с набранным номером 911. *** Здание Центрального отделения Палаты Охотников располагалось в деловом районе, занимая три этажа непримечательного офисного строения, зажатого между круглосуточной пекарней и магазином канцтоваров. Ни вывески, ни таблички — только камера над дверью и домофон с единственной кнопкой, на которую нужно было нажать особым образом: две секунды, пауза, ещё пять. Кто не знал — тот не входил. Фрэн знал. Он нажал, дождался щелчка и шагнул внутрь, в коридор, выкрашенный в цвет подгоревших тостов. Бюрократический ад Палаты встретил его привычным запахом старой бумаги, дешёвого кофе из автомата и чьего-то одеколона — настолько ядрёного, что хоть святых выноси. Вентиляция натужно гудела где-то под потолком, но толку от неё было ноль: воздух стоял спёртый, нагретый, как в переполненном автобусе в час пик. Фрэн поправил галстук и направился к стойке администратора, за которой восседала миссис Тэтчер — женщина неопределённого возраста с причёской, напоминавшей бетонный шлем, и глазами, которые видели всё, ничего не запоминали и никому не сочувствовали. — Холл, — сказал он, кладя на стойку удостоверение — пластиковую карточку с голограммой перекрещенных мечей. — Экзорцист второго круга. У меня заявка на получение ингредиента класса «Б». Номер заявки — 478-Д. Миссис Тэтчер взяла удостоверение двумя пальцами, так, будто оно было покрыто чем-то липким, и поднесла к сканеру. Сканер пискнул и загорелся зелёным. Потом красным. Потом снова зелёным. — Заявка 478-Д, — произнесла она голосом, который мог бы озвучивать автоответчик в чистилище. — Ингредиент класса «Б»: «Слеза святого Антония». Статус: ожидает подтверждения. — Чего ожидает? — Фрэн нахмурился. — Я подал заявку две недели назад. — Подтверждения личности, — сказала миссис Тэтчер, не моргая. — Вы только что подтвердили мою личность. Карточка. Сканер. Зелёный свет. — Это была проверка подлинности карточки. Подтверждение личности — отдельная процедура. — Она указала на дверь в конце коридора, над которой висела табличка «Окно 3: Подтверждение личности». — Следующий. — Но... — Следующий! Фрэн выдохнул и направился к указанной двери. За ней обнаружилось крошечное помещение с одним окном — настоящим, с деревянной рамой и мутным стеклом, за которым сидел парень примерно его возраста, в наушниках, и что-то увлечённо печатал на телефоне. На стук Фрэна он даже не поднял головы. — Я на подтверждение личности. — Ага, — сказал парень, продолжая печатать. — Фамилия? — Холл. Фрэнсис Холл. — Ага. — Палец скользнул по экрану, потом ещё раз. — А вы точно вы? — Что, простите? — Точно ли вы — это вы. — Парень наконец оторвался от телефона и посмотрел на Фрэна мутными глазами человека, который провёл в этом кабинете последние четыре года и уже начал сливаться со стенами. — У нас был случай: пришёл бес, притворился экзорцистом, получил святую воду, устроил фонтан в фойе. Пришлось вызывать уборщиков и санкционированную охотницу. С тех пор — подтверждение личности для всех. — Я не бес. — Бес в прошлый раз тоже так говорил. — Парень вздохнул и достал из ящика бланк. — Заполните. Двенадцать пунктов. Особое внимание на пункт семь: «Опишите случай из детства, который может подтвердить вашу человеческую природу». И на пункт девять: «Приложите образец почерка, не совпадающий с основным бланком». И на пункт одиннадцать... — Я экзорцист, — перебил Фрэн, чувствуя, как начинает закипать. — Я прошёл посвящение. У меня есть карточка. Мой наставник — отец Моррис, который, кстати, лично знает главу вашего отдела. Мне нужна «Слеза святого Антония» для ритуала снятия проклятия, и я хочу получить её сегодня. Не завтра. Не через неделю. Сегодня. Парень моргнул. Потом ещё раз. Потом вздохнул и подвинул к себе телефон. — Ладно, — сказал он. — Сделаем по ускоренной. Но вам нужно в окно семь. Подтверждение исключительных обстоятельств. — Где окно семь? — В подвале. Лестница в конце коридора, налево, потом прямо, мимо котельной, и ещё раз налево. Не перепутайте с окном восемь — там выдают разрешения на отлов, и у них змея сбежала вчера, они временно закрыты. Фрэн закрыл глаза. Досчитал до пяти. Открыл глаза. Парень всё ещё сидел перед ним, всё с тем же отсутствующим выражением лица, и Фрэн внезапно осознал, что Кэрол бы сейчас уже перемахнула через стойку, вытащила Зубастика и объяснила бы всем присутствующим, что бюрократия горит не хуже демонической плоти. Но Кэрол здесь не было. Кэрол сейчас кемарила на диване в их квартире, укрывшись старым пледом, и даже не подозревала, что Фрэн ради неё проходит круги бюрократического ада. Он спустился в подвал. В подвале пахло сыростью и средством для чистки труб. Лампы дневного света жужжали под потолком, и одна из них ритмично мигала, отбрасывая на бетонные стены пляшущие тени. Фрэн нашёл окно семь — на самом деле это была железная дверь с окошком, забранным решёткой, за которой сидела женщина в настолько огромных очках, что её глаза казались вдвое больше нормальных. — Исключительные обстоятельства, — начал Фрэн, даже не поздоровавшись. — Заявка 478-Д. Ингредиент класса «Б». Нужен срочно. Женщина в очках медленно, как сова, повернула голову и посмотрела на него сквозь стёкла, делавшие её взгляд каким-то рыбьим. — Обоснование срочности? — Я работаю над ритуалом снятия проклятия. Проклятие связано с артефактом, который использует мой... коллега. — Он чуть не сказал «друг». — Каждый день промедления — это риск. Ингредиент нужен мне для завершающей стадии формулы. — Проклятие. Артефакт. — Женщина выдвинула ящик и достала оттуда папку размером с телефонный справочник. — У нас есть форма 12-Б для таких случаев. И форма 12-В, если артефакт классифицирован как «опасный». И форма 12-Г, если проклятие наложено нечеловеческим существом. — Понятия не имею, кто наложил проклятие. Артефакту больше ста лет. Он передавался из рук в руки. — Тогда форма 12-Д. — Женщина выложила на стойку четыре листа, исписанных мелким шрифтом. — Заполните. И приложите подписи трёх свидетелей, подтверждающих, что артефакт действительно проклят, а не просто «плохо себя ведёт». У нас был случай, когда экзорцист пытался снять проклятие с тостера. Оказалось, просто проводка барахлила. Фрэн посмотрел на четыре листа. Потом на женщину в очках. Потом на часы на стене, которые показывали полдень — хотя на самом деле было уже три часа дня, просто часы стояли с прошлого вторника. — Сколько времени займёт обработка после того, как я заполню формы? — спросил он голосом, который самому ему показался подозрительно спокойным. — Стандартный срок — три недели. Но если обстоятельства действительно исключительные — две. — Две недели. — Или одна, если будет подпись главы отдела. Но глава отдела в отпуске. Вернётся в четверг. Какого именно четверга — неизвестно. Фрэн взял формы. Взял ручку, прикованную к стойке цепочкой — чтобы не украли. И начал заполнять. Строчка за строчкой, пункт за пунктом, подавляя в себе желание позвонить Кэрол и сказать: «Знаешь, может, ну его, это проклятие? Может, оставим Зубастика как есть? Ты продолжишь раз в год резать кроликов, а я перестану пытаться быть тем, кем не являюсь — Ломателем Заклятий, великим магом, спасителем?» Но он не позвонил. Потому что знал: Кэрол никогда не жаловалась на проклятие. Никогда не просила помочь. Она приняла его как данность — как погоду, как счета от Палаты, как автобусы, которые ломаются под дождём. Она не ждала спасения. Но это не значило, что он не мог попытаться. — Пункт четырнадцать, — произнесла женщина в очках, заглядывая через решётку. — Вы неправильно указали классификацию. «Артефакт с элементами разума» — это класс «В», а не «Б». — Нож не разумный. Он просто... голодный. Иногда. — Если он проявляет признаки голода, это классифицируется как «элемент низшей воли». Класс «В». Вам нужно перезаполнить форму 12-Д с правильной классификацией. И приложить дополнительную форму 12-Е: «Обоснование взаимодействия с волеизъявляющим артефактом». Фрэн перезаполнил. И приложил. И ещё одну форму, о существовании которой узнал только когда женщина в очках выложила её на стойку с таким видом, будто делала ему огромное одолжение. — Теперь в окно двенадцать. Выдача ингредиентов класса «Б» и выше. Окно двенадцать находилось на втором этаже, куда вела лестница с выщербленными ступенями и перилами, шатавшимися при каждом прикосновении. У окна стояла очередь из трёх человек: усталая женщина с клеткой, накрытой тканью (из-под ткани доносилось злобное шипение), молодой парень в рясе с пятнами воска на рукавах и старик с тростью, которая при ближайшем рассмотрении оказалась церемониальным жезлом с вырезанными на нём сценами экзорцизма. Фрэн встал в конец и принялся ждать. — Первый раз? — спросил парень в рясе, не оборачиваясь. — Нет. Но каждый раз как первый. — Это потому что система, — глубокомысленно заметил парень. — Они специально всё усложняют. Чтобы только достойные доходили до конца. Это как испытание веры. Как Иов. Как... — Как идиотизм, — перебила женщина с клеткой. — Я тут уже четвёртый час. У меня в клетке одержимый попугай. Он матерится на арамейском и цитирует Апокалипсис задом наперёд. Мне нужен экзорцированный корм, а они заставляют меня доказывать, что попугай действительно одержим, а не просто «обучен нежелательной лексике». Я принесла аудиозапись. И образец помёта. — И как? — заинтересовался Фрэн. — Помёт не приняли. Сказали, нужен нотариально заверенный перевод арамейских ругательств. Очередь двигалась медленно, как ледник. Старик с жезлом получил свой ингредиент — какую-то светящуюся жидкость в пузырьке из тёмного стекла — и удалился, бормоча под нос что-то о том, что «раньше было проще, раньше приходишь — и тебе дают, без этих ваших форм». Парень в рясе оказался охотником-стажёром, который получал благословлённую соль оптом, потому что его церковь стояла на пересечении трёх линий метро, и под ней постоянно заводилась нечисть. Женщина с попугаем ушла, хлопнув дверью и пообещав написать жалобу в Небесную Канцелярию — «и не в эту вашу земную, а прямо по инстанции». Наконец подошла очередь Фрэна. За окном двенадцать сидел мужчина с усами такой густоты, что в них можно было прятать мелкие предметы, и с бейджиком «Г. Причард, старший интендант». — Заявка 478-Д, — сказал Фрэн, протягивая в окошко все собранные бумаги. Пачка была толщиной в палец. — «Слеза святого Антония». Г. Причард взял бумаги и начал их перебирать, шевеля усами в такт чтению. Он читал долго. Очень долго. Фрэн успел мысленно перебрать все известные ему ругательства — и церковные, и мирские, и те, которым научился у Кэрол. — Всё в порядке, — наконец произнёс интендант, и Фрэн чуть не сел на пол от облегчения. — Но есть одна проблема. — Какая? — «Слеза святого Антония» — ингредиент сезонный. Его собирают только в феврале. Сейчас октябрь. На складе последний пузырёк, и он зарезервирован за отделом ритуалов высокой сложности. Фрэн медленно положил руки на стойку. Очень медленно. Чтобы не схватить интенданта за усы и не начать трясти. — Когда, — сказал он тихо, — я смогу получить этот пузырёк? — Можете подать апелляцию. Окно четыре. Но окно четыре сегодня не работает — у них текущая труба. Или можете подождать до февраля. — До февраля?.. — До февраля. Если повезёт — до конца января. Святые нынче не те, слезятся хуже. Фрэн развернулся и пошёл прочь. Он прошёл мимо очереди, мимо женщины с пустой клеткой, которая всё ещё стояла в коридоре и разговаривала по телефону, мимо парня в рясе, который тащил мешок соли на плече. Поднялся по лестнице, миновал вестибюль с миссис Тэтчер, вышел на улицу и вдохнул холодный октябрьский воздух, пахнущий выхлопными газами и свежей выпечкой из пекарни. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Кэрол: «Ты где? Я проснулась. На диване твой свитер лежит, могу я его использовать как подушку или ты будешь ныть?» Фрэн посмотрел на сообщение. Потом на серое небо. Потом на дверь Палаты, за которой остались четыре заполненные формы, три часа жизни и ноль пузырьков со слезами святых. И написал в ответ: «Используй. Я скоро буду». Он сунул телефон в карман и пошёл к автобусной остановке. День был потрачен впустую, но он узнал главное: «Слеза святого Антония» существует. Она на складе. И он достанет её. Может, не сегодня. Может, не в этом месяце. Но достанет. Потому что где-то там, на старом диване, спала девушка с красными глазами и проклятым ножом, и она даже не знала, что он ради неё готов пройти не три круга бюрократического ада, а все девять. *** Дверь квартиры хлопнула, и Фрэн шагнул в прихожую ровно в тот момент, когда Кэрол, сидя на подлокотнике дивана с телефонной трубкой у уха, произнесла в динамик свою коронную фразу. Голос у неё был бодрый, почти жизнерадостный — так отвечают на звонки люди, которые только что проснулись, ещё не до конца вынырнули из дрёмы, но уже готовы развлекаться. — Дьявол может плакать... В смысле, говорит Кэрол Ред, чем могу помочь? Пауза. Она склонила голову к плечу, прижав трубку плечом к уху, и одновременно потянулась за карандашом, который вечно валялся на журнальном столике среди старых чеков и огрызков свечей. Свободной рукой она нащупала клочок бумаги — кажется, обратную сторону счёта за электричество — и приготовилась записывать. Фрэн остановился в дверях гостиной, не снимая пальто. С него капало — на улице снова зарядил мелкий октябрьский дождь, тот самый, который не льёт, а висит в воздухе водяной пылью, пропитывая одежду быстрее любого ливня. Пальто было серое, формальное, из тех, что носят на собрания Палаты, и сейчас оно выглядело так, будто его владелец пережил в нём три часа бюрократического ада — что, собственно, было чистой правдой. Галстук сбился набок, волосы прилипли ко лбу, под глазами залегли тени, а в глазах тлело что-то среднее между усталостью и тихой, ещё не остывшей яростью. Кэрол покосилась на него, не прерывая разговора. — Да, понятно... — Она черкнула что-то на бумажке. — Искуситель, значит? Прямо в читальном зале?.. Нет, не шучу. Я никогда не шучу про читальные залы... Хорошо. Ждите, будем через сорок минут. Она бросила трубку на рычаг и повернулась к Фрэну. Телефон звякнул, прощаясь с абонентом, и в квартире снова стало тихо — только дождь шелестел за окном да старый холодильник урчал на кухне. — Это был смотритель городской библиотеки, — сообщила Кэрол, разглядывая его лицо. — У них завёлся Искуситель. Сидит в отделе редких книг и, цитирую, «предлагает посетителям то, от чего они не могут отказаться». Две студентки уже бросили учёбу и уехали в Непал искать просветление. Один профессор переписал завещание в пользу кота. Смотритель в панике. Фрэн ничего не ответил. Он стянул пальто и повесил его на крючок — вернее, попытался повесить, но промахнулся, и пальто сползло на пол грудой мокрой серой ткани. Он посмотрел на него. Потом на Кэрол. Потом снова на пальто. — Я сейчас переоденусь, — сказал он. — И поедем. Кэрол моргнула. — Вот так? Просто «переоденусь и поедем»? — А что, нужно станцевать? — Фрэн уже шагал в свою комнату, на ходу развязывая галстук. Движения были резкими, дёргаными — не как у человека, который торопится, а как у того, кто пытается сорвать с себя удавку. — Нет, просто... — Она проводила его взглядом до двери спальни. — Обычно ты говоришь: «Кэрол, давай обсудим протокол». Или: «Кэрол, нам нужно изучить местность». Или: «Кэрол, Искусители опасны, у них третий ранг, не лезь вперёд». А тут — «переоденусь и поедем». Ты себя нормально чувствуешь? Температуры нет? Может, тебя подменили, пока ты был в Палате? Из спальни донёсся звук открываемого шкафа, потом шорох ткани и приглушённый голос: — Я чувствую себя отлично. Я провёл три часа в Центральном отделении. Я заполнил четыре формы. Я спускался в подвал, поднимался на второй этаж, стоял в очереди за женщиной с одержимым попугаем и получил ровно ноль пузырьков «Слезы святого Антония». Мне нужно что-то убить. Не обсуждать. Не изучать. Не заполнять форму 12-Е. Просто приехать, найти, убить. По возможности — быстро. Кэрол откинулась на спинку дивана и улыбнулась — широко, довольно, почти нежно. Так улыбаются люди, которые только что обнаружили в своём напарнике доселе скрытую грань характера, и эта грань им очень, очень понравилась. — Одержимый попугай? — переспросила она. — Потом расскажу. — Фрэн вышел из спальни уже переодетым: тёмный свитер, джинсы, на плече — кожаная сумка со снаряжением. От формального экзорциста Палаты остался только серебряный крест на цепочке, выглядывающий из-под ворота. Он на ходу растирал лицо ладонями, разгоняя остатки бюрократического оцепенения, и выглядел теперь не как человек, проигравший битву с системой, а как тот, кто нашёл новую битву, в которой система не участвует. — Святой отец, — протянула Кэрол, поднимаясь с подлокотника, — да ты в ярости. Это даже сексуально. Чуть-чуть. Самую малость. Не обольщайся. — Заткнись и собирайся. — Уже собрана. — Она похлопала по ножнам, которые, как всегда, висели на бедре. Зубастик отозвался лёгкой вибрацией — почувствовал, что хозяйка в предвкушении. — Я, в отличие от некоторых, сплю в боевой готовности. Только свитер накину. Она стащила со спинки дивана всё тот же толстый свитер — тот самый, который Фрэн оставил утром и разрешил использовать как подушку. Свитер был измят, но Кэрол это не смущало. Она натянула его через голову, поправила ворот, и теперь они стояли друг напротив друга — оба в свитерах, оба вооружённые, каждый по-своему, — как две половины одной странной, плохо подогнанной, но работающей машины. — Кофе будешь? — спросила Кэрол, кивая в сторону кухни. — Я сварила, пока тебя ждала. С секретным ингредиентом. — Твой секретный ингредиент — святая вода. Я видел бутылку. Я не буду пить святую воду с кофе. — Это не просто святая вода. Это святая вода, освящённая лично отцом Моррисом. Придаёт бодрости духа. — Отцу Моррису я доверяю. Твоей интерпретации его освящённой воды — нет. — Ну и ладно. — Кэрол пожала плечами и налила кофе только себе, в любимую кружку с надписью «Утро добрым не бывает». Сделала глоток, поморщилась — то ли от вкуса, то ли от крепости, — и поставила кружку обратно. — Поехали. Такси вызывать или ножками? — Пешком. — Фрэн накинул куртку и проверил сумку: свечи, мел, молитвенник, пузырёк с обычной — не освящённой Моррисом — святой водой. — Библиотека в двадцати минутах. Дождь почти кончился. — Почти кончился — это всё ещё идёт, — заметила Кэрол, но обуваться всё равно не стала. Она сунула ноги в те же стоптанные кеды, что стояли у двери, не завязывая шнурков, и накинула поверх свитера лёгкую ветровку — старую, с эмблемой какой-то давно забытой спортивной команды. — Ладно, веди, экзорцист. Покажешь мне, на что способен разгневанный бюрократией святой человек. Они вышли из квартиры и спустились по лестнице. В подъезде пахло сыростью и старой известкой, а на площадке второго этажа всё так же мигала лампа, которую управляющая компания обещала починить ещё в августе. Фрэн перешагнул через лужу неизвестного происхождения и толкнул входную дверь плечом. Улица встретила их мокрым асфальтом и редкими прохожими, спешащими по своим делам под зонтами. Дождь действительно почти перестал — теперь это была просто мелкая морось, оседающая на волосах и ресницах. Фрэн сунул руки в карманы куртки и зашагал в сторону центра, где за чередой старых кирпичных домов пряталось здание городской библиотеки. Кэрол шла рядом, чуть позади, и её кеды чавкали по мокрому тротуару. Она смотрела на проносящиеся мимо машины, на витрину круглосуточной аптеки, на бездомного, который устроился под навесом автобусной остановки, и думала о том, что Фрэн злой — это хорошо. Фрэн злой — это продуктивно. Фрэн злой не задаёт лишних вопросов, не читает протоколы, не останавливает её, когда она лезет вперёд. Фрэн злой — это почти как она сама, только с молитвенником вместо ножа. — Расскажи про попугая, — попросила она, догоняя его и пристраиваясь плечом к плечу. — Он матерился на арамейском. Цитировал Апокалипсис задом наперёд. Хозяйка принесла образец помёта в качестве доказательства одержимости. Палата отказалась принимать помёт. — Бюрократы хреновы. — Кэрол фыркнула. — А что за ингредиент ты пытался получить? Фрэн помолчал. Потом сказал, не глядя на неё: — «Слезу святого Антония». Для ритуала снятия проклятий. Они сказали, что ближайшая поставка — в феврале. Кэрол сбилась с шага. Всего на долю секунды, но Фрэн заметил. Она ничего не сказала — ни «ты пытаешься снять проклятие с Зубастика?», ни «зачем ты вообще этим занимаешься?», ни «я тебя об этом не просила». Она просто снова поймала ритм, и кеды опять зачавкали по тротуару в унисон с его ботинками. — Февраль — хороший месяц, — сказала она наконец. — В феврале у меня день рождения. Можешь подарить мне снятое проклятие. Я как раз думала, что попросить. Фрэн хмыкнул. Уголок его рта дёрнулся вверх, и это было первое подобие улыбки за весь день. — Ты никогда не празднуешь день рождения. — Не с чем было. А тут будет повод. Они свернули на Элм-стрит, и в конце улицы показалось здание библиотеки — массивное, из серого камня, с колоннами у входа и широкими окнами, которые сейчас были темны. Только одно окно на втором этаже горело тусклым, неровным светом — не электрическим, а каким-то другим, маслянисто-жёлтым, как от свечи, которую зажгли не для освещения, а для чего-то ещё. — Отдел редких книг, — определила Кэрол, замедляя шаг. — Смотритель сказал, что Искуситель именно там. Предлагает посетителям то, от чего они не могут отказаться. — Она бросила короткий взгляд на Фрэна. — А от чего не можешь отказаться ты? — От идеи придушить кого-нибудь из отдела снабжения Палаты, — ответил он, не задумываясь. — О, это я бы посмотрела. Но Искуситель работает тоньше. Он найдёт то, что ты хочешь по-настоящему. Не то, о чём ты думаешь, когда злишься, а то, чего ты хочешь, когда просыпаешься в три часа ночи и не можешь уснуть. Фрэн остановился у подножия лестницы, ведущей к главному входу. Каменные ступени были скользкими от дождя, а тяжёлые дубовые двери — приоткрыты, словно их кто-то ждал. — Тогда я в безопасности, — сказал он. — Я в три часа ночи думаю только о том, как снять проклятие с одного очень раздражающего артефакта. — Это не артефакт раздражающий, это я раздражающая, — поправила Кэрол. — Зубастик тут ни при чём. — Значит, ему повезло. Она первой поднялась по ступеням и толкнула дверь. Та отворилась с тихим, протяжным скрипом — именно таким, какой и должен быть у двери в старое здание, где завёлся демон-искуситель. Изнутри пахнуло книжной пылью, старым деревом и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как сушёные цветы, которые слишком долго пролежали в закрытой шкатулке. — Ну что, экзорцист, — сказала Кэрол, вынимая Зубастика из ножен, — готов к вечернему чтению? *** Искуситель не скрывался. Это было первое, что бросилось Фрэну в глаза, едва они миновали главный вестибюль и поднялись по широкой дубовой лестнице на второй этаж, где располагался отдел редких книг. Демон сидел за читальным столом в центре зала — вальяжно, свободно, закинув ногу на ногу, — и листал старинный фолиант в потрескавшемся кожаном переплёте. Выглядел он как человек: средних лет, подтянутый, в тёмно-синем костюме-тройке, который сидел на нём так безупречно, будто был сшит в ателье, где портные знают толк в соблазне. Волосы тёмные, зачёсанные назад, на губах лёгкая полуулыбка, а глаза — глаза были золотисто-карими, с вертикальным зрачком, который то сужался, то расширялся, сканируя вошедших. — Добрый вечер, — произнёс он, не поднимая головы от книги. Голос у него был обволакивающий, с лёгкой хрипотцой, как у радиоведущего на ночной волне. — Я как раз добрался до самого интересного. Вы вовремя. Присаживайтесь. Фрэн замер в дверях, лихорадочно прокручивая в голове протокол. Искусители — третий ранг. Опасны не физической силой, а ментальным воздействием. Прячутся за иллюзиями, играют на желаниях, говорят ровно то, что ты хочешь услышать. Стандартная тактика: изоляция жертвы, вербальный контакт, предложение. Прямая атака — только после того, как защитные круги активированы и воля укреплена молитвой. Он открыл рот, чтобы сказать Кэрол: «Стой, не лезь, дай мне подготовиться», — но Кэрол уже прошла мимо него в зал, небрежно, будто зашла в кофейню, и взяла с ближайшей полки случайную книгу. — Кэрол, — прошипел Фрэн, — не трогай ничего. Это может быть... — Ловушка, иллюзия, часть его тактики. — Она раскрыла книгу на середине и пробежала глазами по странице. — Я знаю. Именно поэтому я её и взяла. Посмотри. Она развернула книгу так, чтобы Фрэну было видно. Обложка гласила: «История архитектуры Восточной Европы, том четвёртый». Но текст внутри был не об архитектуре. Строчки плыли, переливались, меняли шрифт, и сквозь напечатанные буквы проступало что-то другое — рукописное, кривое, на языке, которого Фрэн не знал, но узнавал с одного взгляда. Энохианский. Язык ангелов и падших. — Он переписывает тексты, — сказала Кэрол, захлопывая книгу и возвращая её на полку. — Иллюзией. Не насовсем, но пока он рядом — каждая книга в этом зале станет тем, что ты хочешь прочитать. Или тем, что он хочет, чтобы ты прочитал. Смотри. Она кивнула в сторону стеллажа у окна. Там, на полке с пометкой «Средневековая поэзия», стояли книги, корешки которых слабо светились в темноте. Названия менялись на глазах: «Песнь о Роланде» превратилась в «Ритуалы снятия проклятий: полное руководство», «Кентерберийские рассказы» — в «Формула Ломающего Заклятия: практическое применение», а какой-то потрёпанный томик без названия вообще обернулся тонкой брошюрой с надписью «Слеза святого Антония: как достать без очереди». Фрэн сглотнул. Это была та самая тактика. Искуситель не нападал — он предлагал. И каждая книга на этой полке предназначалась лично ему. — Не читай, — сказала Кэрол, перехватывая его взгляд. — Это всё липа. Он просто считал твои мысли, пока ты стоял в дверях. Искусители читают поверхностный слой желаний быстрее, чем ты читаешь меню в забегаловке. — А ты? — спросил Фрэн, заставляя себя отвести глаза от полки. — Он тебе что-то показывает? Кэрол пожала плечами и снова потянулась к полке, на этот раз выбрав книгу без всякой системы — просто ту, что оказалась под рукой. Обложка была тёмно-бордовой, без названия, и когда она открыла её, Фрэн увидел, что страницы заполнены текстом, который менялся с каждой секундой. Газетные вырезки. Полицейские отчёты. Детские рисунки. Фотография мужчины с размытым лицом — единственное, что оставалось стабильным, не плыло, не менялось. Кэрол захлопнула книгу. Движение было резким, но лицо осталось спокойным — только красные глаза чуть сузились, и пальцы, сжимавшие переплёт, побелели на костяшках. — Показывает, — сказала она, ставя книгу обратно. — Но ничего такого, чего бы я сама не знала. Искуситель за читальным столом оторвался наконец от своего фолианта и поднял голову. Золотистые глаза блеснули в полумраке, и улыбка стала чуть шире — не угрожающей, а скорее понимающей, как у человека, который знает о тебе что-то, чего ты сам о себе ещё не понял. — Прошу прощения, что не представился сразу, — сказал он, закрывая книгу. — Можете звать меня мистер Аластор. И нет, я не прячусь. Прятаться — удел низших. Я здесь, потому что это место мне подходит. Тишина. Запах старых книг. Посетители, которые приходят сюда в поисках ответов. — Он обвёл рукой зал, и жест этот был плавным, почти ласковым. — Библиотека — идеальная среда для моей работы. Люди приходят с вопросами. Я даю им ответы. Взамен они отдают мне... ну, скажем так, частичку своей воли. Не так уж много. У большинства её всё равно в избытке. Фрэн шагнул вперёд, заслоняя Кэрол плечом — жест был рефлекторным, неосознанным, как у человека, который привык прикрывать напарника, даже когда напарник в этом не нуждается. — Ты Искуситель, — сказал он, и голос его звучал ровно, но под ровностью этой клокотал целый день невыплеснутой злости. — Третий ранг. Твоя деятельность на этой территории незаконна согласно Соглашению семьдесят четвёртого года. У тебя есть выбор: уйти добровольно, или я проведу ритуал изгнания, и тогда ты уйдёшь принудительно. Третьего варианта нет. — О, экзорцист. — Аластор перевёл взгляд на Фрэна, и в золотистых глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Я слышал о тебе. Отец Моррис хорошо тебя обучил. Жаль только, что он не научил тебя главному: ритуалы — это для низших. Для тех, кто питается страхом и болью. А я питаюсь желаниями. Это другое меню. — Он сложил руки на столешнице, и длинные пальцы переплелись в замок. — Но раз ты настаиваешь на формальностях — давай формально. Я предлагаю сделку. Ты и твоя очаровательная спутница. Одно желание на каждого. Любое. Я исполняю его, а вы оставляете меня в покое до конца года. Всего-то три месяца. В январе я сам уйду — здесь холодно, а я предпочитаю тёплый климат. — Пошёл ты, — сказала Кэрол. Без агрессии, без вызова — просто, как констатируют факт. — Свои фокусы показывай студенткам. Мы не за этим пришли. — А зачем вы пришли? — Аластор склонил голову к плечу. — Ты, — он указал на Фрэна, — пришёл, потому что зол. Ты провёл день в очереди, ты заполнял бумаги, ты пытался играть по правилам, а правила тебя послали. И теперь ты хочешь кого-то наказать. Не демона. Не зло. Просто — кого-то, кто попадётся под руку. — Он перевёл взгляд на Кэрол. — А ты? Ты пришла, потому что он пришёл. Потому что тебе скучно без него. Потому что охота — единственное, что ты умеешь по-настоящему. Но ты не хочешь охотиться. Ты вообще ничего этого не хочешь. Верно? Кэрол ничего не ответила. Она стояла, прислонившись плечом к стеллажу, и крутила Зубастика в пальцах — медленно, лениво, как крутят карандаш на скучной лекции. Но Фрэн заметил, что костяшки пальцев у неё всё ещё белые. — Ты думаешь, я буду играть в твои игры? — спросила она наконец. — Читать мысли, загадывать желания, плакать над книжкой с фотографией отца? Серьёзно? Ты вообще знаешь, сколько демонов предлагали мне «исполнить желание» за последние шесть лет? Семь. Семеро. И все они сейчас мертвы. Потому что моё желание, — она оттолкнулась от стеллажа и шагнула к столу, — это убивать таких, как ты. Это не тайное желание. Это даже не желание. Это смысл жизни. И угадай что? Ты его не исполнишь. Потому что для этого тебе пришлось бы сдохнуть. — О, я знаю, — мягко произнёс Аластор, и в голосе его не было насмешки. — Я знаю, что ты говоришь это всем. Я знаю, что ты веришь в это сама. Но я также знаю, что под этим слоем — тем слоем, где смысл жизни и демоны и ножи, — есть другой. Глубже. Тот, о котором ты не говоришь даже ему. — Он кивнул на Фрэна. — Хочешь, я скажу вслух? Или ты предпочитаешь, чтобы это осталось между нами? Кэрол остановилась. Не замерла — она никогда не замирала, — но движение её замедлилось, как у хищника, который почуял что-то незнакомое и пока не решил, нападать или обойти. — Попробуй, — сказала она, и голос её стал ниже на полтона. — Только учти: если ты произнесёшь это вслух, я отрежу тебе язык. А потом всё остальное. — Не сомневаюсь. — Аластор развёл руками. — Но я — Искуситель. Рисковать — моя работа. Итак. — Он подался вперёд, и золотистые глаза его теперь смотрели прямо в красные глаза Кэрол. — Твоё желание — не убивать демонов. И не найти отца. И даже не отомстить тому бесу, который... ну, ты помнишь. Твоё желание гораздо проще и гораздо печальнее. Ты хочешь, чтобы всего этого не было. Не смерти отца. Не беса. А всего остального. Ножа. Призвания. Шести лет одиночества. Ты хочешь проснуться в восемь лет и обнаружить, что тот топор так и остался висеть на стене в мясной лавке. Что ты никогда его не снимала. Что ты никогда не училась убивать. Что ты выросла нормальной. Скучной. Обычной. Что ты никогда не встречала Фрэна, потому что тебе не нужен был экзорцист, — ты сама не нужна была никому, кроме школьных подруг и мальчика из параллельного класса. Вот чего ты хочешь, Кэрол Ред. Чтобы всё это было просто страшным сном. Тишина. Такая тишина, что Фрэн слышал, как на первом этаже капает вода из прохудившейся трубы. Он стоял в трёх шагах от Кэрол и видел только её спину — прямую, напряжённую, — и то, как Зубастик в её руке перестал крутиться и замер, зажатый в кулаке. — Это невозможно, — сказала Кэрол. Голос её звучал спокойно, но Фрэн слишком хорошо её знал, чтобы не заметить трещину под этим спокойствием. — Ты сказал, что исполняешь желания. А это — не желание. Это фантазия. Желание — это то, что можно получить. — Верно. — Аластор кивнул. — Поэтому я и не предлагаю тебе это исполнить. Я просто отвечаю на твой вопрос: почему ты здесь? Ты здесь не из-за меня. Ты здесь, потому что он, — он кивнул на Фрэна, — единственное, что у тебя есть. И ты боишься, что однажды он поймёт, что ты — не тот человек, которого стоит спасать. Что ты — не проклятая принцесса, а просто девушка с ножом, которая никогда не станет нормальной. Фрэн сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё. Пока не поравнялся с Кэрол. Он не смотрел на неё — он смотрел на Искусителя, и лицо его было таким, каким Кэрол его никогда не видела: без тени сомнения, без привычной усталости, без вечного «давай обсудим протокол». — Ты закончил? — спросил он. — По части мисс Ред — да. По части тебя — ещё нет. — Аластор повернулся к нему. — Хочешь услышать своё желание, экзорцист? Оно лежит на поверхности, его даже читать не нужно. Ты хочешь снять проклятие. Но не ради себя. Ты хочешь снять его, потому что думаешь, что тогда она станет свободной. Что без ножа, без проклятия, без ежегодных жертвоприношений она превратится в ту самую нормальную девушку из своего сна. И тогда ты сможешь... что? Признаться ей? Сказать, что ты чувствуешь? Или просто перестать бояться, что однажды она выберет нож, а не тебя? Фрэн вытащил из сумки пузырёк со святой водой и поставил его на стол. Движение было спокойным, почти церемониальным. — Знаешь, что я понял за сегодня? — сказал он, отвинчивая крышку. — Я целый день играл по правилам. Заполнял бумаги. Доказывал, что я — это я. И получил пшик. А теперь ты предлагаешь мне сделку. Ещё одну бюрократическую процедуру, только в демоническом исполнении. И хочешь, чтобы я согласился? — Он взял пузырёк в левую руку, а правую поднял, выставив два пальца в благословляющем жесте. — Я не буду с тобой торговаться. Я не буду тебя слушать. Я зол, я устал, и у меня был очень паршивый день. А когда у меня паршивый день, я провожу ритуал изгнания. Без формальностей. Без предупреждений. Аластор прищурился. Впервые за весь разговор его улыбка дрогнула. — Ты не можешь изгнать меня так быстро. Ты даже круг не начертил. — А я и не буду чертить, — сказал Фрэн и плеснул святую воду прямо в лицо Искусителю. *** Святая вода ударила Искусителю в лицо с тихим шипением, и кожа его пошла волдырями мгновенно, будто на лицо плеснули не водой, а кислотой. Аластор взвыл — не театрально, а по-настоящему, с той особой интонацией боли, которую невозможно подделать, — и отшатнулся назад вместе со стулом. Стул опрокинулся, грохнув спинкой о деревянный пол, и демон рухнул навзничь, зажимая лицо ладонями. Из-под пальцев сочился дым — белёсый, едкий, пахнущий палёной плотью и чем-то ещё, похожим на горящий пластик. Кэрол не стала ждать. Она прыгнула. Движение было отработанным до автоматизма, одним из тех, которые не требуют мысли — только инстинкта и шести лет практики. Толчковая нога ушла в пол с такой силой, что старая половица под кедой треснула с громким, сухим щелчком — звук, похожий на пистолетный выстрел в тесном пространстве. Кэрол взлетела над читальным столом, перемахнула через опрокинутый стул, через облако белёсого дыма, и приземлилась точно на грудь поверженного демона, вдавив колени ему в рёбра. Зубастик в её руке описал короткую, хищную дугу и устремился к горлу. Аластор был быстр. Быстрее, чем можно ожидать от демона, который только что получил в лицо освящённую воду. Он дёрнулся вбок, и нож вместо глотки рассёк плечо — глубоко, до кости, но не смертельно. Чёрная кровь брызнула на воротник его безупречной тройки, на рукав свитера Кэрол, на страницы упавшего со стола фолианта. Демон взвыл снова, на этот раз яростно, и попытался сбросить её с себя. Когти — они выдвинулись из кончиков пальцев, длинные, серые, как спицы, — полоснули по воздуху, целясь ей в лицо. Кэрол отклонилась назад, пропуская удар в дюйме от подбородка, и всадила Зубастика ему в предплечье. Лезвие вошло с влажным хрустом и вышло обратно, унося с собой лоскут дорогой ткани и ошмёток демонической плоти. Кровь закапала на пол — кап-кап-кап, — и там, где она падала, дерево темнело и вспучивалось. — Фрэн! — рявкнула Кэрол, не оборачиваясь. — Чётки! Он уже был в движении. Перекат, которому его учил отец Моррис на тренировках в семинарском подвале, вышел неидеальным — плечо заныло от удара о половицы, — но своё дело сделал: он ушёл из зоны досягаемости демона и одновременно выхватил из сумки чётки. Не простые. Боевые. Чёрный оникс, освящённый в семи церквах, с серебряным распятием, заточенным по краям. Он намотал их на правую руку в три оборота — быстро, привычно, как наматывают бинты перед спаррингом, — и двинулся вперёд. Аластор тем временем сбросил Кэрол. Не грубой силой — хитростью. Он перестал сопротивляться, обмяк, и когда она на мгновение потеряла равновесие, дёрнулся всем телом и скатился в сторону, опрокидывая её на бок. Кэрол ударилась плечом о ножку стола, выругалась коротко и зло — «сукин ты...» — и тут же вскочила обратно, но демон уже стоял на коленях, прижимая раненую руку к груди, и его золотистые глаза теперь горели не обаянием, а чистой, незамутнённой ненавистью. — Глупые дети, — прошипел он, и голос его утратил всю радиоведущую бархатистость. Теперь это был скрежет, голос существа, которое забыло, как притворяться человеком. — Вы думаете, это всё, на что я способен? Думаете, я не могу... Договорить он не успел. Фрэн подошёл сзади и накинул чётки ему на горло. Ониксовые бусины впились в обожжённую святой водой кожу, и демон захрипел. Не закричал — именно захрипел, булькающе, беспомощно, как захлёбывается водой утопающий. Освящённый камень жёг его горло, и каждое движение Фрэна, затягивающего петлю, заставляло бусины вгрызаться глубже. Распятие на конце чёток раскачивалось, поблёскивая в тусклом свете, и его заточенный край чиркал по ключице демона, оставляя неглубокие, но болезненные порезы. Кэрол поднялась. Плечо ныло после удара о стол, на коленке расползалось пятно — то ли её кровь, то ли демоническая, то ли и то и другое, — но она уже была на ногах и снова сжимала Зубастика в руке. Она посмотрела на Фрэна, на то, как его пальцы, обмотанные чётками, вдавливаются в горло Искусителя, на побелевшие костяшки, на капли пота на его лбу, на плотно сжатые губы, — и в красных глазах мелькнуло что-то среднее между удивлением и гордостью. — Держи его, — сказала она. — Я сейчас. — Я держу, — выдохнул Фрэн. Голос его был напряжённым, но ровным. — Только быстрее. Он сильнее, чем выглядит. Демон и правда сопротивлялся. Он вцепился когтями в чётки, пытаясь разорвать их или хотя бы ослабить хватку, но освящённый оникс не поддавался — только дымился в местах соприкосновения с демонической плотью, и дым этот был уже не белёсым, а желтоватым, серным, тяжёлым. Хрип Аластора становился всё более отчаянным, и в этих хрипах уже не было ни обаяния, ни угроз — только животный ужас существа, которое впервые за долгое время поняло, что может умереть по-настоящему. Кэрол подошла ближе. Она не торопилась — теперь, когда Фрэн держал демона за горло, спешка была не нужна. Она присела на корточки перед Искусителем, так чтобы их лица оказались на одном уровне. Красные глаза встретились с золотыми. Зубастик в её руке тихо загудел, предвкушая. — Ты говорил, — сказала Кэрол негромко, почти задумчиво, — что читаешь желания. Что знаешь, чего я хочу на самом деле. И ты был прав. Я хочу, чтобы всего этого не было. Чтобы я никогда не брала этот нож. Чтобы я выросла нормальной. — Она подалась вперёд, и кончик Зубастика упёрся в кадык демона, туда, где только что были чётки. — Но знаешь, что ты не учёл, когда читал мои желания? Аластор захрипел громче. Глаза его расширились, и в них плескалась уже не ненависть — паника. — Ты не учёл, — продолжила Кэрол, — что это желание — не всё. Под ним есть ещё кое-что. Ты его не увидел, потому что я сама его почти не вижу. Но оно есть. И оно говорит: если бы всего этого не было, я бы никогда не встретила его. — Она мотнула головой в сторону Фрэна. — А это, — она надавила ножом сильнее, — уже не желание. Это факт. Факт, что я лучше буду той, кто я есть, — с ножом, с проклятием, с шестью годами одиночества, — чем той, у кого нет причин просыпаться утром. Ты понял? Демон попытался что-то сказать, но чётки сжимали горло слишком крепко, и наружу вырвался только сиплый, нечленораздельный звук. — Не слышу, — сказала Кэрол. — Кэрол, — позвал Фрэн. Голос его был напряжён до предела. — Кончай. Она кивнула и встала. Посмотрела на Фрэна, на то, как он удерживает демона — без магии, без ритуалов, одними только чётками и физической силой, — и что-то в её лице смягчилось. Всего на секунду. А потом она перехватила Зубастика обеими руками и с разворота вонзила его в грудь Искусителя, туда, где у человека было бы сердце. Демон выгнулся дугой. Из горла его вырвался не крик даже — свист, долгий, затухающий, как пар из пробитого котла. Тело его пошло трещинами — теми самыми, что Кэрол уже видела сегодня в театре, когда уходил Артур Донован, — и сквозь трещины хлынул свет. Не белый, не золотой, а грязно-оранжевый, как закат над промзоной. Аластор рассыпался, слой за слоем: кожа, мышцы, кости — всё превращалось в пепел и дым, который с тихим шипением втягивался в лезвие Зубастика. Нож пировал. Вибрация от рукояти шла такая, что у Кэрол заныли зубы. Фрэн разжал пальцы, и чётки соскользнули в опустевшее пространство, где только что было горло демона. Он тяжело дышал, растирая затёкшие руки, и смотрел на то, как Зубастик допивает остатки Искусителя. На полу осталось только пятно сажи в форме распластанного тела, несколько обугленных страниц из фолианта и одинокий золотой зуб — запонка, — который Кэрол подобрала, повертела в пальцах и сунула в карман ветровки. — Трофей? — спросил Фрэн, всё ещё не восстановив дыхание. — Сувенир. — Кэрол вытерла Зубастика о рукав свитера и убрала в ножны. — Или штраф. Он мне свитер испортил. Видишь? — Она показала на тёмное пятно демонической крови, въевшееся в вязку. — Между прочим, любимый свитер. — У тебя все свитера любимые. — Все свитера — любимые. Это не одно и то же. Фрэн хотел ответить что-то ехидное, но вместо этого просто сел на пол, привалившись спиной к ножке читального стола. Ноги гудели, руки дрожали, а в висках стучало от выброса адреналина. Чётки он всё ещё сжимал в кулаке, и ониксовые бусины были горячими на ощупь — не обжигали, но грели, как греет камень, долго пролежавший на солнце. — Знаешь, — сказал он, запрокидывая голову и глядя в потолок, — когда я утром пошёл в Палату, я думал, что самое сложное за день — это заполнить форму 12-Д. А потом появился ты, и я душил демона чётками. Скажи мне честно: твоя жизнь всегда была такой? — Всегда, — ответила Кэрол, присаживаясь рядом на корточки. — Просто до тебя я душила их руками. Чётки — это апгрейд. — Рад, что внёс вклад в твоё профессиональное развитие. — Ты внёс больше, чем думаешь. — Она не смотрела на него, разглядывая пятно сажи на полу, но тон её был серьёзным, без привычной насмешки. — То, что я сказала ему. Про то, что лучше быть собой. Это не было... ну, просто словами. Я правда так думаю. И я, наверное, никогда тебе этого не говорила, но раз уж сегодня день дурацких откровений — ты единственный человек, ради которого я готова не спать по ночам. В смысле — не охотиться. В смысле — просто быть. Рядом. Ну ты понял. Фрэн помолчал. Потом протянул руку и осторожно, почти невесомо коснулся её плеча — того самого, которым она ударилась о стол. — Плечо болит? — Немного. — Дома обработаю. У меня ещё осталась перекись. — Ты всегда говоришь «обработаю» так, будто это часть ритуала. — Потому что это и есть часть ритуала. — Он убрал руку и начал подниматься, опираясь на край стола. Ноги всё ещё дрожали. — Ритуал называется «не дать Кэрол Ред истечь кровью на полу библиотеки». Очень древний. Передаётся из поколения в поколение экзорцистов. — Врёшь. Его только что придумал. — Древность понятие относительное. Кэрол фыркнула и тоже поднялась. Она оглядела зал: опрокинутый стул, пятно сажи на полу, брызги демонической крови на стеллажах, треснувшая половица у читального стола. Библиотекарь, наверное, будет в ужасе. Или нет — библиотекари, как выяснилось, вообще народ живучий и ко многому привычный. — Надо бы прибраться, — сказала она без энтузиазма. — Надо бы, — согласился Фрэн. — Но у меня закончились искры. И мел. И желание что-либо убирать. Предлагаю компромисс: ты звонишь смотрителю, говоришь, что Искуситель мёртв, а уборку он пусть заказывает сам. У них есть бюджет на клининг? — У городской библиотеки? Сомневаюсь. — Тогда пусть спишут на вандализм. Кэрол хмыкнула и достала телефон. Экран треснул — видимо, когда она ударилась плечом о стол, — но работал. Она набрала номер смотрителя и, пока шли гудки, подошла к окну. За окном всё ещё моросил дождь, и улица внизу была пустой и тёмной, если не считать одинокого фонаря, который мигал в такт её пульсу. — Алло? Мистер Грейвс? Это Кэрол Ред. Да, та самая. Ваш Искуситель мёртв. Нет, не шучу. Да, прямо в отделе редких книг. Нет, книги почти не пострадали. Почти. Там пятно сажи на полу и одна треснувшая половица. Да, можете выставить счёт Палате. — Она прикрыла трубку ладонью и повернулась к Фрэну. — Он спрашивает, можно ли открывать библиотеку завтра. — Если уборщики успеют отмыть демоническую кровь — да. Если нет — пусть скажет, что прорвало трубу. — Слышали? Прорвало трубу... Да... Не за что. Спокойной ночи. — Она сбросила звонок и сунула телефон в карман. — Всё. Дело закрыто. Пойдём домой? Фрэн кивнул, подбирая с пола свою сумку. Чётки он всё ещё держал в руке — бусины остыли и теперь были просто гладким, приятно тяжёлым ониксом. Он собирался убрать их обратно, но передумал и повесил на шею, под свитер, где уже висел серебряный крест. — Пошли, — сказал он. — Я сегодня заслужил чай. — Ты заслужил виски. — Я экзорцист. Мы не пьём. — Экзорцисты много чего не делают, а ты сегодня душил демона чётками. По-моему, правила уже немножко подвинулись. Фрэн усмехнулся и, придерживая для неё дверь, пропустил Кэрол вперёд. Она прошла мимо него, хромая чуть заметно — колено, которое она ушибла при падении, начинало ныть, — и он машинально отметил, что дома надо будет не только обработать плечо, но и заставить её приложить лёд. Или хотя бы пакет замороженного горошка, потому что нормального льда у них в холодильнике не было, как и нормальной еды, и вообще ничего нормального. Они спустились по лестнице, миновали тёмный вестибюль и вышли на улицу. Дождь наконец прекратился, и в просвете между облаками показалась луна — бледная, почти прозрачная, как старая монета, которую долго тёрли пальцами. Кэрол подняла голову, посмотрела на неё и вдруг сказала: — Фрэн. — Что? — То, что он сказал про тебя. Про твоё желание. Это правда? Ты правда хочешь снять проклятие, чтобы я стала... ну, той самой нормальной девушкой из моего сна? Фрэн сунул руки в карманы и долго не отвечал. Они прошли мимо закрытой аптеки, мимо автобусной остановки, где уже никого не было, мимо бездомного, который спал, укрывшись картонкой. И только когда впереди показался их дом, он сказал: — Нет. То есть да, но не совсем. Я хочу снять проклятие, потому что оно тебе мешает. Не мне. Тебе. Ты говоришь, что приняла его, что оно часть тебя, и я верю. Но я также вижу, как ты сжимаешь рукоять, когда он перегревается. Как ты считаешь дни до февраля, хотя не говоришь об этом вслух. Как ты смотришь на бродячих собак и думаешь: «может, в этот раз хватит собаки, не обязательно кролика». Я всё это вижу, Кэрол. И я хочу, чтобы тебе не приходилось этого делать. Не для того, чтобы ты стала нормальной. А для того, чтобы тебе было хоть немного легче. Кэрол остановилась у подъезда. Она не смотрела на Фрэна — она смотрела на луну, на тёмные окна их квартиры на четвёртом этаже, на старый коврик у двери с надписью «Добро пожаловать», которая почти стёрлась. — Ладно, — сказала она наконец. — Тогда доставай свою «Слезу святого Антония». Хоть в феврале, хоть в марте. Я подожду. У меня всё равно нет других планов. Она толкнула дверь и первой вошла в подъезд. Фрэн шагнул следом, и дверь закрылась за ними с тихим, усталым скрипом. *** Письмо из Палаты пришло через три дня. Не счёт — счёт был бы проще, счёт Кэрол подписала бы не глядя, и Фрэн свыкся бы с очередной дырой в бюджете. На этот раз конверт был не жёлтый, а белый, с гербовой печатью и грифом «Внутренняя переписка: отдел оценки оперативного состава». Фрэн вскрыл его на кухне, пока Кэрол ещё спала, и пробежал глазами дважды. На третий раз он отложил письмо, допил остывший чай и тихо, почти беззвучно выругался. Кэрол появилась на кухне около полудня — волосы торчали в разные стороны, свитер был надет задом наперёд, а на щеке отпечатался шов от диванной подушки. Она зевнула, почесала нос и, не открывая глаз, потянулась к кофейнику. — Ты выглядишь так, будто тебе приснился покойник, — сообщила она, наливая кофе в кружку с надписью «Утро добрым не бывает». — Не мой покойник, надеюсь? — Палата прислала письмо, — сказал Фрэн. — Ого. Они научились писать письма? Прогресс. Обычно они шлют счета и проклятия. — Это не счёт. Это служебная записка. О тебе. Кэрол сделала глоток, поморщилась — кофе был вчерашний, холодный и густой, как нефть, — и села за стол напротив Фрэна. Зубастик лежал рядом на столешнице, потому что она чистила его перед сном и забыла убрать в ножны. В утреннем свете он выглядел почти безобидно — просто старый нож с костяной рукоятью и зазубринами на лезвии. Почти. — Ну, — сказала она, — давай. Я люблю, когда обо мне пишут. Фрэн пододвинул письмо через стол. Кэрол взяла его двумя пальцами — теми самыми, что три дня назад сжимали горло Искусителя через чётки, — и начала читать. По мере чтения её лицо не менялось, но Фрэн слишком хорошо её знал, чтобы не заметить, как она перестала моргать. «...в связи с вышеизложенным отдел оценки оперативного состава считает необходимым провести внеочередную аттестацию охотницы Кэрол Ред по критерию психологической стабильности. Основания: три инцидента с превышением полномочий за последний квартал (повреждение двери учебного заведения, повреждение витража церкви Св. Фомы, повреждение секций кладбищенской ограды); нестандартные методы ведения боя, не предусмотренные протоколами Палаты; отказ от взаимодействия с куратором (назначенный куратор — отец Грегори, рапорты не предоставлялись с февраля); растущий коэффициент эффективности при параллельном снижении коэффициента командного взаимодействия. Рекомендация: обязательное прохождение психологического освидетельствования в течение десяти дней с момента получения настоящего уведомления. В случае неявки — временное отстранение от контрактов...» Кэрол дочитала, положила письмо на стол и отхлебнула ещё кофе. Потом ещё. Потом поставила кружку и посмотрела на Фрэна. — «Растущий коэффициент эффективности», — процитировала она. — Это они так написали «она слишком хорошо убивает»? Серьёзно? Это проблема? — Для них — да. — Фрэн потёр переносицу. Он делал это каждый раз, когда разговор заходил в область, где у него не было готовых ответов. — Понимаешь, Палата — это система. Системе не нужны суперэффективные одиночки. Системе нужны стабильные единицы. Ты — не стабильная единица. Ты — Кэрол Ред. Ты выбиваешь двери, игнорируешь кураторов и убиваешь демонов быстрее, чем они успевают заполнить на тебя отчёт. Это их пугает. — Пусть не пугаются. Пусть радуются. — Они не умеют. Они бюрократы. Кэрол фыркнула и подпёрла подбородок кулаком. Красные глаза смотрели куда-то в стену за спиной Фрэна, но он знал этот взгляд — она не в стене, она где-то глубоко внутри, перебирает мысли, как Зубастик перебирает души. — «Психологическая нестабильность», — пробормотала она. — Знаешь, сколько раз мне это говорили? Первый раз — в девять лет. Социальный работник, которого прислали после того, как я убила беса. Он сказал, что я «травмирована» и «нуждаюсь в терапии». Второй раз — в двенадцать, когда я подралась с тремя парнями за школой. Они сказали, что мой отец был мясником, и я пошла в него. Я сломала двоим челюсти. Третий — директриса интерната, когда застукала меня с ножом под подушкой. — Она перевела взгляд на Фрэна. — Я не нестабильная, Фрэн. Я — другая. Они просто не видят разницы. Фрэн взял письмо и перечитал последний абзац. «В случае неявки — временное отстранение от контрактов». Это было плохо. Очень плохо. Без контрактов Кэрол теряла доступ к заказам, а без заказов — к демонам. А без демонов Зубастик становился голодным. А когда Зубастик становился голодным, он начинал... искать. — Ты пойдёшь на освидетельствование? — спросил он. — А ты как думаешь? — Я думаю, что ты пошлёшь их и продолжишь делать то же, что и всегда. — Правильно думаешь. — Кэрол допила кофе и встала. — Я не позволю какому-то мозгоправу из Палаты копаться у меня в голове. У меня там и так всё в порядке. Порядок — это когда знаешь, кто ты и зачем. Я знаю. — Ты знаешь, — повторил Фрэн. — Но они — нет. И пока они не знают, они будут давить. Это бюрократия, Кэрол. Она не останавливается. Она не устаёт. Она будет слать письма, назначать кураторов, вводить санкции. И однажды они могут сделать то, чего мы оба не хотим. — Что именно? — Разделить нас. Кэрол замерла. Рука её потянулась к Зубастику, и пальцы легли на рукоять — не угрожающе, а инстинктивно, как касаются талисмана. Фрэн заметил этот жест и что-то внутри него сжалось. Он знал: Палата не любит, когда охотники работают в парах без официального статуса. Он и Кэрол были не напарниками по документам. Они были... кем? Друзьями? Коллегами? Соседями? Ни одно слово не описывало то, что между ними возникло за два года совместной жизни. Но Палате не нужны были слова. Палате нужны были формы. — Они не посмеют, — сказала Кэрол. — Посмеют. Ты слишком хорошо убиваешь, а я слишком плохо заполняю отчёты. Мы — их головная боль. И если они решат, что мы вместе опаснее, чем по отдельности, — они нас разъединят. Переведут меня в другую епархию. Тебя — к другому куратору. И мы даже не сможем оспорить, потому что по документам мы не напарники. Мы просто два человека, живущие в одной квартире. Кэрол опустилась обратно на стул. Зубастик в её руках тихо загудел — нож чувствовал настроение хозяйки и реагировал единственным доступным ему способом: вибрацией, низкой и требовательной, как урчание голодного кота. — Когда это случилось? — спросила она. — Когда они перестали считать меня «подающей надежды» и начали считать «проблемой»? — В тот день, когда ты выбила дверь в школе. — Фрэн усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Нет, наверное, раньше. В тот день, когда ты убила своего первого демона и не заполнила форму 12-А. Ты с самого начала была проблемой, Кэрол. Просто раньше ты была проблемой, которую можно игнорировать. А теперь — проблемой, которую нужно решать. — И что ты предлагаешь? — Я предлагаю тебе пойти на освидетельствование. — Он поднял руку, останавливая её возражения. — Не для того, чтобы они копались у тебя в голове. А для того, чтобы мы потянули время. Пока ты проходишь их тесты, мы ищем альтернативу. Может быть, найдём кого-то в Палате, кто на нашей стороне. У отца Морриса есть связи. Или... — Или ты закончишь свою формулу Ломающего Заклятия, снимешь проклятие с Зубастика, и я стану настолько скучной, что Палата вообще забудет о моём существовании. — Это был бы идеальный вариант. — Идеальный вариант — это когда я просыпаюсь, а Палата сгорела дотла. — Кэрол покрутила нож в пальцах. — Но твой вариант тоже ничего. Ладно. Я схожу к их мозгоправу. Но если он попробует задавать мне вопросы про детство — я ухожу. Просто встаю и ухожу. И пусть потом отстраняют. — Договорились. Кэрол кивнула и поднялась, на этот раз окончательно. Она сунула Зубастика в ножны и направилась в ванную — умываться, чистить зубы, приводить себя в порядок перед новым днём, который обещал быть таким же паршивым, как и все предыдущие. Но у двери она остановилась и, не оборачиваясь, сказала: — Фрэн. — Что? — Ты сказал «мы». Когда говорил о том, что они могут нас разделить. Ты сказал «мы», а не «ты и я». Это важно? Фрэн посмотрел на её спину, на задом наперёд надетый свитер, на спутанные после сна волосы, на босые ноги с вечно разматывающимися бинтами. И ответил, не думая: — Да. Это важно. Кэрол кивнула — коротко, почти незаметно — и скрылась в ванной. Через секунду оттуда донёсся звук льющейся воды и приглушённое: «Твою мать, опять холодная». Фрэн остался на кухне. Он взял письмо Палаты, перечитал его в четвёртый раз, а потом аккуратно сложил и убрал в ящик стола, где уже лежали счета, отчёты и огрызок карандаша, которым Кэрол всегда подписывала бумаги. Закрывая ящик, он подумал: надо позвонить отцу Моррису. Надо узнать, можно ли ускорить получение «Слезы святого Антония». Надо найти способ защитить её от системы, которая не понимает, что эффективность — это не симптом. Это дар. Страшный, кровавый, неудобный — но дар. Кэрол вышла из ванной через десять минут, уже одетая, с мокрыми волосами и Зубастиком на бедре. Выглядела она как обычно: готовая к бою, чуть насмешливая, с той самой улыбкой, которая бесила кураторов и восхищала Фрэна. — Кофе будешь? — спросила она. — Я сварю свежий. Без святой воды. Обещаю. — Буду, — сказал Фрэн. — И свитер надень нормально. Он у тебя задом наперёд. — Это модно. — Это шиворот-навыворот. — Модный шиворот-навыворот. Ты просто не следишь за трендами. Она включила кофеварку, и кухня наполнилась запахом свежего кофе — первого нормального запаха за это утро. Фрэн смотрел, как она насыпает сахар в свою кружку, как поправляет ножны на бедре, как напевает под нос что-то неразборчивое, и думал о том, что Палата может слать сколько угодно писем. Может грозить отстранением, аттестацией, психологами. Но пока Кэрол Ред варит кофе на их общей кухне и надевает свитер задом наперёд, он будет рядом. Потому что где-то между первым счётом за дверь и последним задушенным Искусителем «напарник» перестало быть формальностью. Стало — «мы». *** Церковь Святого Фомы стояла на окраине города, в районе, который местные называли Провалом — не потому, что там было опасно, а потому, что туда словно проваливалось всё лишнее: старые дома, забытые молитвы, вышедшие на пенсию священники. Шпиль церкви виднелся издалека — тонкий, чёрный, похожий на указующий перст, который то ли грозил небу, то ли спрашивал у него дорогу. Фрэн вышел из такси у покосившихся ворот и сунул водителю смятые купюры, не считая. — Сдачи не надо. Водитель, пожилой мужчина с обвисшими усами, покосился на церковь, потом на Фрэна, потом снова на церковь. — А вы уверены, что вам сюда, молодой человек? Тут уже года два служб не было. Только старый священник живёт, и тот, говорят, не в себе. — Он в себе, — коротко ответил Фрэн и захлопнул дверцу. Такси уехало, и тишина Провала сомкнулась вокруг него, как вода над утопленником. Он поправил сумку на плече — в ней лежали свечи, мел, два пузырька святой воды и заготовки, которые он всегда носил с собой: маленький требник в потёртом переплёте, серебряное кадило, складной нож для нарезки фитилей. Ничего особенного, ничего боевого, но отец Моррис учил его когда-то, что настоящий экзорцист должен быть готов ко всему даже в собственной церкви. Особенно в собственной церкви. Дорожка к главному входу заросла сорняками. Сквозь трещины в каменных плитах пробивался мох, и Фрэн ступал осторожно, чтобы не поскользнуться. Тяжёлая дубовая дверь была приоткрыта — на пару дюймов, ровно настолько, чтобы внутрь мог проскользнуть ветер. Или кто-то ещё. Эта мысль заставила Фрэна замедлить шаг и положить руку на чётки, которые всё ещё висели у него на шее, под свитером. Он толкнул дверь и вошёл. Внутри было темно и холодно — холоднее, чем снаружи, а снаружи был октябрь. Высокие витражные окна, изображавшие сцены из жития святого Фомы, почти не пропускали света: стёкла заросли пылью и паутиной, и лики святых смотрели на Фрэна мутно, словно сквозь толщу воды. Скамьи для прихожан были сдвинуты к стенам, кроме одной, которая стояла посреди центрального прохода, повёрнутая алтарю, а не к нему. На ней кто-то сидел. — Отец Моррис? — позвал Фрэн. Силуэт на скамье не шелохнулся. Фрэн шагнул ближе, и сумка на плече качнулась, звякнув пузырьками. Человек на скамье медленно, с усилием обернулся, и свет от единственной лампады, горевшей у алтаря, упал на его лицо. Отец Моррис постарел. Не на два года — на все десять. Волосы, когда-то просто седые, теперь поредели и свисали жидкими прядями вокруг морщинистого лица. Плечи, которые Фрэн помнил широкими и крепкими — этот человек когда-то одной рукой удерживал одержимого подростка, пока другой чертил изгоняющий круг, — ссутулились, будто на них давил невидимый груз. Но глаза были те же: серые, острые, ничего не упускающие. — Фрэнсис, — произнёс отец Моррис, и голос его прозвучал глухо, как из бочки. — Ты пропустил воскресную службу. Опять. — В воскресенье я душил Искусителя чётками, — сказал Фрэн, подходя ближе. — Зато во вторник приехал. Это считается? — У тебя всё считается. Ты всегда умел договариваться с совестью. — Старик кашлянул, и кашель этот был влажным, глубоким, грудным. — Садись. Раз уж приехал. Фрэн опустился на скамью рядом с ним. Сумку поставил на пол, между ног, но не расстегнул — держал наготове. Он оглядел алтарь: распятие на месте, дарохранительница закрыта, свечи погашены, только лампада теплилась, бросая дрожащий свет на потемневшее от времени дерево. Всё как обычно, и всё-таки что-то было не так. Он не сразу понял, что именно, а когда понял — внутри похолодело. Исповедальня. Дверца исповедальни была приоткрыта, и из щели тянуло холодом. Не сквозняком — тем самым холодом, который Фрэн научился узнавать за годы практики. Безошибочным, могильным, не имеющим ничего общего с температурой воздуха. — Отец, — сказал он, понижая голос, — почему вы не взяли трубку? — Телефон сломался. — Моррис пожал плечами. — Уронил в святую воду. В буквальном смысле. Теперь он лежит в ризнице и пузырится. — Вы не перезвонили. — Я знал, что ты приедешь. — Старик повернулся к нему и посмотрел в упор. — Ты всегда приезжаешь, когда что-то идёт не так. А у тебя что-то идёт не так, Фрэнсис. У тебя на лице написано. И под глазами мешки, как у епископа перед Пасхой. Рассказывай. Фрэн выдохнул и полез в карман за письмом Палаты. Протянул его Моррису. Тот взял, поднёс к глазам, подслеповато щурясь, и прочитал. На середине страницы он хмыкнул. В конце — хмыкнул ещё раз. — «Психологическое освидетельствование», — процитировал он. — Кому? Кэрол? — Он расхохотался, и смех его эхом заметался под сводами пустой церкви. — Они хотят проверить психику Кэрол Ред? Это всё равно что проверять лошадиные силы у гоночного болида. Либо ты понимаешь, что это слишком много, либо ты идиот. Палата, как всегда, выбрала второе. — Дело не только в освидетельствовании, — сказал Фрэн. — Они угрожают разделить нас. Перевести меня в другую епархию, если она не пройдёт аттестацию. Смех оборвался. Отец Моррис перестал улыбаться и посмотрел на Фрэна тем самым взглядом — острым, оценивающим, — которым когда-то смотрел на него, десятилетнего мальчишку, впервые переступившего порог семинарии. — Это серьёзно, — сказал он. — Очень серьёзно. Ты понимаешь, что они не шутят? Палата не угрожает, Фрэнсис. Палата предупреждает. Разница в том, что предупреждение всегда выполняют. — Я знаю. Поэтому я здесь. Мне нужна «Слеза святого Антония». Я пытался получить её официально, но... — Но официально ты никто. Экзорцист второго круга, — Моррис покачал головой, — у тебя даже доступа на склад нет. А «Слеза» — ингредиент пятого уровня. Для неё нужна подпись главы отдела. Глава отдела в отпуске. Я правильно угадываю ход твоих мытарств? — Почти. Глава в отпуске, его заместитель — сволочь, а окно четыре не работает из-за текущей трубы. — Бюрократия. — Моррис сплюнул на пол. — Прости, Господи. Бюрократия — вот истинное зло. Демоны хотя бы честны в своих намерениях. А эти... Он не договорил. Из исповедальни донёсся звук — тихий, скребущий, как мышь, которая грызёт дерево. Фрэн мгновенно напрягся и положил руку на чётки. Отец Моррис перехватил его взгляд и покачал головой. — Не сейчас, — сказал он. — Это подождёт. — Что — это? — То, что ты почувствовал. — Старик тяжело поднялся со скамьи, опираясь на спинку, и жестом пригласил Фрэна следовать за ним. — Пойдём в ризницу. Там теплее, и там у меня есть чай. Не такой, какой ты пьёшь дома — нормальный чай, без святой воды. Фрэн встал, но взгляд его всё ещё был прикован к дверце исповедальни. Он знал, что там что-то есть. Знал по холоду, по звуку, по тому, как вибрировали чётки на шее. Но Моррис сказал «подождёт», а Моррису он доверял больше, чем кому-либо на свете. Кроме, может быть, Кэрол. Они прошли в ризницу — крошечную комнатку за алтарём, заставленную шкафами с облачениями и книгами. Здесь действительно было теплее: в углу гудел старый масляный обогреватель, и воздух пах машинным маслом вперемешку с ладаном. Моррис поставил чайник на плитку и указал Фрэну на единственный стул. Сам сел на ящик с церковной утварью. — «Слеза святого Антония», — произнёс он задумчиво. — Ты хоть знаешь, что это такое на самом деле? — Ингредиент для ритуала снятия проклятий. Я читал. — Ты читал описание в каталоге Палаты. А я держал её в руках. — Моррис вытянул вперёд ладонь, и Фрэн увидел на подушечках пальцев старые шрамы — мелкие, как от кислоты. — Это не просто ингредиент, Фрэнсис. Это слеза святого. Настоящая. Ей полторы тысячи лет. Когда Антоний умер, его ученики собрали всё, что осталось от тела, включая жидкости. Слезу запечатали в хрустальный флакон, и с тех пор она передаётся из рук в руки. Она прожигает всё, что не освящено. Даже воздух вокруг неё искрит. Ты готов к тому, что она может тебя убить? — Я экзорцист, — сказал Фрэн. — Меня может убить что угодно. Демон. Палата. Кэрол, если я не куплю её любимый сорт кофе. Какая разница? — Разница в том, что демона ты видишь, Палату ты ждёшь, а кофе ты покупаешь сам. — Моррис налил кипяток в две щербатые чашки и одну подвинул Фрэну. — А «Слеза» — это вещь, которая не предупреждает. Ты открываешь флакон, и если ты недостаточно чист — она выжигает тебе глаза. Ты знаешь это? Ты готов к этому? Фрэн взял чашку обеими руками. Пар поднимался к лицу, и он смотрел сквозь него на старого священника, на его морщины, на его шрамы, на его глаза, которые видели больше, чем он когда-либо рассказывал. — Я готов, — сказал он. — Я не знаю, достаточно ли я чист. Но я знаю, что Кэрол не заслужила это проклятие. Она получила его в девять лет. Она даже не понимала, что берёт в руки, когда нашла Зубастика. Он был в мясной лавке её отца. Просто валялся среди инструментов. Она думала, что это обычный нож. А когда поняла — было поздно. Он привязался к ней. И теперь раз в год... — Я знаю про кроликов, — перебил Моррис. — Ты рассказывал. Полгода назад, когда думал, что я сплю после вечерней молитвы. Ты сидел на ступенях алтаря и говорил сам с собой. Перечислял всё, что тебя гложет. Я слышал каждое слово. Фрэн замолчал. Он смотрел в свою чашку, на тёмную поверхность чая, на крошечную трещину в ободке, и чувствовал себя так, будто его застукали за чем-то постыдным. Хотя ничего постыдного не было. Было просто... личное. — Я не знал, что вы не спите. — Я старый, а не глухой. — Моррис отхлебнул чай. — И я тебе скажу то, что не сказал тогда: ты прав. Ты прав, что пытаешься снять проклятие. Не потому, что она нуждается в спасении — Кэрол Ред последний человек на земле, который нуждается в спасении. А потому, что ты её любишь. И когда любишь кого-то, ты делаешь глупости. Например, пытаешься достать слезу полуторатысячелетней давности в обход бюрократической машины размером с Ватикан. Фрэн поднял глаза. — Вы сказали «любишь». — А ты думал, это секрет? — Моррис фыркнул. — Мальчик мой, ты уже два года живёшь с девушкой, которая носит нож на бедре и убивает демонов быстрее, чем ты читаешь «Отче наш». Ты обрабатываешь ей раны, ты платишь её штрафы, ты звонишь мне в панике, когда она не возвращается домой к полуночи. И ты думал, что это называется «партнёрство»? Фрэн хотел возразить, но передумал. Потому что Моррис был прав. Потому что Моррис всегда был прав. Потому что можно сколько угодно прятаться за словами вроде «напарник», «коллега», «сосед», но когда ты сидишь на кухне в час ночи, а на столе дымится прожжённая газета и в конверте лежит счёт за дверь, и ты понимаешь, что повторил бы каждую секунду этого дерьмового дня, лишь бы она сидела напротив и говорила, что Зубастик переел, — это не партнёрство. — Ладно, — сказал он. — Да. Я её люблю. Но ей я этого не говорил. И если вы сейчас... — Я не скажу. — Моррис поставил чашку на ящик и подался вперёд. — Я не сводник и не психотерапевт. Я старый экзорцист, который скоро отойдёт в мир иной и оставит после себя три ящика книг, проржавевшее кадило и одну проблему. — Он кивнул в сторону исповедальни. — Которую я запер там три дня назад и не знаю, что с ней делать. Но я знаю кое-что другое. — Что? — Где взять «Слезу святого Антония». Не в Палате. Не в феврале. Сейчас. Фрэн поставил чашку. Чай так и остался нетронутым. — Где? Моррис поднялся, подошёл к одному из шкафов и начал рыться на верхней полке. Оттуда посыпались старые свитки, какая-то деревянная коробочка, рассыпавшееся кадило, и наконец он извлёк то, что искал: маленький ключ на цепочке, чёрный от времени. — В Провале есть ещё одна церковь, — сказал он, вертя ключ в пальцах. — Не эта. Старая. Заброшенная. Святого Антония. Её закрыли в пятьдесят втором, когда обвалился потолок. Но до того как обвалился потолок, там хранилась одна вещь. Реликвия. Угадай какая. — Не может быть. — Может. — Моррис бросил ключ Фрэну, и тот поймал его на лету. — Вторая «Слеза». Неучтённая. О ней нет записей в каталогах Палаты, потому что Палата вообще не знает о её существовании. Только я, и теперь ты. — Он помолчал. — Там опасно, Фрэнсис. Очень опасно. Церковь не просто заброшена — она проклята. Когда обвалился потолок, под завалами осталось что-то. Что-то, что не должно было оставаться. Я не знаю точно, что именно. Но если ты пойдёшь туда, бери с собой Кэрол. И Зубастика. И всё, что у тебя есть. Фрэн сжал ключ в кулаке. Металл был холодным, тяжелее, чем выглядел. Он думал о Кэрол, о том, как она скажет: «Заброшенная церковь? Звучит весело». О том, как натянет свитер и сунет Зубастика в ножны и выйдет за дверь, не задавая вопросов. О том, что после всего — после Искусителя, после Палаты, после её признания в театре — он пойдёт с ней куда угодно. Даже в проклятую церковь. Даже под обвалившийся потолок. — Я возьму, — сказал он. — Спасибо, отец. — Не благодари, пока не вернёшься живым. — Моррис сел обратно на ящик и устало потёр глаза. — А теперь иди. Мне нужно разобраться с тем, что сидит в исповедальне, а тебе — с тем, что ждёт тебя в церкви Святого Антония. И Фрэнсис. — Да? — Скажи ей. То, что ты мне сказал. Скажи ей. Жизнь коротка, а демонов много. Не жди, пока один из них сделает это за тебя. Фрэн кивнул и вышел из ризницы. Ключ жёг ладонь сквозь карман куртки, и он нащупывал его пальцами снова и снова, как чётки, как молитву, как обещание. Он вышел из церкви в серый октябрьский день и вызвал такси. Нужно было вернуться домой, разбудить Кэрол и сказать ей, что планы изменились. Что Палата подождёт. Что февраль наступит раньше. Что есть ещё одна церковь, ещё одна слеза, ещё один шанс. *** Зубастик завибрировал первым. Кэрол спала на диване, укрывшись пледом с головой, и нож лежал под подушкой — она всегда клала его под подушку, сколько Фрэн ни ворчал, что однажды она перевернётся во сне и останется без уха. Вибрация была не тревожной — не той, что предупреждает о близком демоне, — а скорее нетерпеливой, как у собаки, которая услышала шаги хозяина у двери и бьёт хвостом по полу. Кэрол открыла глаза раньше, чем услышала звук ключа в замке. Она села, сбрасывая плед, и Зубастик тут же скользнул ей в ладонь — тёплый, довольный, предвкушающий. В прихожей хлопнула дверь, послышались шаги, и через секунду в гостиную вошёл Фрэн. Она посмотрела на него — и окончательно проснулась. Дело было не в том, что он запыхался, не в том, что волосы у него торчали в разные стороны после ветра, и даже не в том, что он забыл снять ботинки и наследил на ковре. Дело было в глазах. У Фрэна были глаза человека, который утром ушёл с одним грузом на плечах, а вернулся с другим — но этот второй груз был легче, горячее, и он нёс его так, будто боялся расплескать. — Ты меня разбудил, — сказала Кэрол, но без упрёка. — Зубастик тебя засёк раньше, чем ты вошёл в подъезд. Он говорит, у тебя хорошие новости. — Он говорит? — Фрэн наконец заметил свои грязные ботинки и начал их стаскивать, прыгая на одной ноге. — Он вибрирует. Это его способ говорить. Не меняй тему. — Она подалась вперёд, обхватив колени руками. — У тебя лицо такое, будто ты нашёл Святой Грааль. Или скидку на кофе. Или способ взорвать Палату. Я согласна на любой вариант. Фрэн справился со вторым ботинком, прошлёпал босиком к дивану и сел рядом. Сумку он поставил на пол, но одну руку держал в кармане куртки, сжимая что-то в кулаке. Кэрол заметила этот жест — она всегда замечала такие мелочи, — и её собственное сердце забилось быстрее. — Помнишь, я говорил про «Слезу святого Антония»? — начал он. — Конечно. Февраль. День рождения. Ты хотел подарить мне снятое проклятие, а я хотела наконец его получить. — Февраль отменяется. — Он вытащил руку из кармана и разжал пальцы. На ладони лежал ключ — старый, чёрный, с цепочкой, которая тонко звенела при малейшем движении. — Есть ещё одна «Слеза». Неучтённая. Она хранится в старой церкви Святого Антония. В Провале. Церковь заброшена, частично обрушена и, по словам отца Морриса, проклята. Кэрол перевела взгляд с ключа на лицо Фрэна. Потом обратно на ключ. Потом снова на лицо. Её губы медленно разъехались в улыбке — той самой, широкой, от которой у кураторов Палаты начиналась мигрень. — Заброшенная церковь, — повторила она, и в голосе её звучало почти неприличное удовольствие. — Проклятая. С неучтённой реликвией. И ты спрашиваешь, пойду ли я? — Я ещё не спросил. — Так спроси. Фрэн выдохнул. Он готовился к этому разговору всю дорогу от церкви до дома, прокручивал в голове объяснения, предупреждения, протоколы безопасности, но сейчас, глядя на Кэрол — на её взлохмаченные волосы, на помятый свитер, на блестящие красные глаза, — он понял, что всё это не нужно. — Кэрол, — сказал он. — Там опасно. Моррис сказал, что под завалами что-то есть. Что-то, что не должно было оставаться. Он не знает точно, что. Я не знаю, с чем мы можем столкнуться. Может быть, там бес. Может быть, хуже. Может быть, здание рухнет до того, как мы найдём реликвию. Ты всё равно пойдёшь? — Фрэн, — ответила она, поднимаясь с дивана и потягиваясь, как кошка, — если ты сейчас скажешь, что мы идём туда без подготовки, я тебя расцелую. Серьёзно. Ты наконец перестал быть занудой и превратился в человека, который говорит «там опасно» вместо «давай обсудим протокол». Я горжусь тобой. Чуть-чуть. — Она показала пальцами — самую малость. — А теперь дай мне пять минут. Мне нужно переодеться, взять запасные бинты и сказать Зубастику, чтобы не перегревался раньше времени. Она исчезла в своей комнате, и Фрэн остался в гостиной один. Ключ всё ещё лежал на его ладони, и он смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и опасное. Надежда. Та самая надежда, которую он запрещал себе чувствовать последние полгода, с тех пор как впервые прочитал о ритуале Ломающего Заклятия и понял, что для него нужен ингредиент, который проще украсть, чем получить официально. Кэрол вышла из комнаты ровно через пять минут. Свитер она сменила на другой — чёрный, с высоким горлом, который лучше сидел под ветровкой. На бедре — ножны. В руках — небольшой рюкзак, куда она успела бросить бинты, фонарик и плитку шоколада, потому что «на миссиях всегда хочется жрать, а жрать обычно нечего». Волосы она стянула в короткий хвост, и теперь её лицо казалось острее, старше, опаснее. — Я готова, — сказала она, закидывая рюкзак на плечо. — Что у тебя в сумке? — Свечи, мел, святая вода, чётки, требник, кадило. И заготовки. — Заготовки для чего? — Для всего. — Он поднялся с дивана и повесил сумку на плечо. — Отец Моррис сказал, чтобы я брал всё, что у меня есть. Я так и сделал. — Умница. — Она похлопала его по плечу и направилась к двери. — Тогда поехали. Такси или ножками? — Такси. Церковь на другом конце Провала. Пешком — час. — Тогда такси. — Она обернулась у двери и посмотрела на него. — Фрэн. — Что? — Это правда хорошие новости. Лучшие за последние... не знаю, за всё время. И даже если там что-то есть — что-то, что не должно было оставаться, — мы с ним справимся. Ты и я. И Зубастик. Он, кстати, уже в предвкушении. Чувствуешь? Фрэн прислушался. И действительно — от ножен, висящих на бедре Кэрол, исходила лёгкая, почти неслышная вибрация, которая отдавалась в зубах, как низкая басовая нота. Зубастик пел. — Чувствую, — сказал он. — Вот и отлично. — Кэрол толкнула дверь и вышла на лестничную клетку. — Тогда двигаем. У нас есть церковь, которую нужно ограбить. — Мы не грабим, мы изымаем неучтённую реликвию в целях ритуала. — Звучит как оправдание для Палаты. — Она уже спускалась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. — А для меня это звучит как «ограбить». Мне так больше нравится. В этом слове есть... жизнь. Фрэн вздохнул и пошёл за ней. Он уже привык, что Кэрол переиначивает все его формулировки, превращая аккуратные протокольные фразы во что-то, от чего у него дёргался глаз, а у кураторов — вся голова. Но сейчас ему было всё равно. Сейчас у него в кармане лежал ключ от церкви Святого Антония, а впереди шла Кэрол Ред, и Зубастик пел свою низкую, голодную песню. Такси поймали сразу — старый седан с водителем, который слушал радио на такой громкости, что ритмичный бас заглушал все мысли. Кэрол тут же попросила сделать погромче, и остаток пути они проехали под какой-то безумный микс из ретро-фанка и новостной сводки, где диктор рассказывал о странных происшествиях в районе Провала: пропадал скот, кто-то видел огни на заброшенном кладбище, а один фермер утверждал, что его колодец разговаривает по ночам. Кэрол слушала с интересом, Фрэн — с растущим чувством, что они едут именно туда, где всё это происходит. — Высадите нас здесь, — сказал он, когда впереди показался покосившийся дорожный указатель с надписью «Church of St. Anthony — 1/2 mile». Буквы облупились, и стрелка указывала куда-то в сторону заросшего просёлка. — Здесь? — Водитель обернулся и оглядел пустынную дорогу с сомнением. — Тут ничего нет, парень. Только старая церковь, в которую даже бомжи не ходят. — Нам туда. — Дело ваше. — Он пожал плечами и высадил их у обочины. Такси уехало, и тишина навалилась на них, как тяжёлое одеяло. Здесь, на окраине Провала, не было слышно ни машин, ни голосов, ни даже птиц — только ветер свистел в кронах старых дубов, обступавших дорогу с обеих сторон. Кэрол огляделась и присвистнула. — Ну и дыра. Мне нравится. — Тебе нравятся все дыры, в которых водятся демоны. — Это профессиональная деформация. — Она поправила рюкзак и зашагала по просёлку первой. Кеды чавкали по раскисшей после дождей земле, и из-под ног летели мелкие брызги грязи. — Что именно сказал Моррис про церковь? Ну, кроме того, что она проклята и в ней что-то есть. — Он сказал, что её закрыли в пятьдесят втором, когда обвалился потолок. И что под завалами осталось что-то. Что-то, что не должно было оставаться. Он не знает точно, что. — Не знает или не говорит? — У Морриса — первое всегда равно второму. — Фрэн перешагнул через поваленную ветку. — Если он говорит «не знаю», значит, знает, но считает, что мне лучше не знать заранее. — Мудрый старик. Я его за это уважаю. — Кэрол пригнулась, проходя под низко нависшей веткой, и вдруг остановилась. — Смотри. Впереди, за стеной переплетённых деревьев, показалась церковь. Она была меньше, чем церковь Святого Фомы — скорее часовня, приземистая и широкая, сложенная из серого камня, который за полвека заброшенности оброс мхом и плющом. Крыши не было — она провалилась внутрь, и теперь над стенами зиял чёрный провал, усеянный торчащими балками. Окна без стёкол смотрели на дорогу, как пустые глазницы. Входная дверь — тяжёлая, дубовая, окованная железом — была закрыта, но одна створка слегка отошла, и в щель тянуло холодом. — Красавица, — сказала Кэрол, и в голосе её не было ни капли сарказма. — Ты только посмотри на неё. Ей бы на обложку журнала «Заброшенные святыни» в раздел «самые жуткие». — Меня больше волнует то, что внутри, — сказал Фрэн, расстёгивая сумку. — Давай договоримся: сначала разведка. Никаких атак без моего сигнала. — Какой сигнал? Твой фирменный крик «Кэрол, стой!»? — Например. — Уговорил. — Она вытащила Зубастика из ножен, и тот довольно загудел, почувствовав близость старого, насквозь пропитанного временем и тленом места. — Но если там кто-то выскочит, я бью первой. Сигналы — это здорово, но колотые раны — эффективнее. Фрэн не стал спорить. Он достал фонарик, включил и направил луч на дверь. Железные петли проржавели, но ключ подошёл идеально — провернулся в замке с глухим щелчком, который эхом отозвался где-то глубоко внутри здания. Фрэн толкнул створку, и та подалась с жутким скрипом, осыпая их трухой и ржавчиной. Изнутри пахнуло холодом и плесенью. И чем-то ещё — сладковатым, как ладан, но с примесью чего-то металлического. Как старая кровь, смешанная с благовониями. Кэрол втянула воздух и перехватила Зубастика обратным хватом. — Там точно что-то есть, — сказала она почти шёпотом. — Я чую. Зубастик чует. Оно не шевелится. Но оно живое. — Тогда пойдём найдём его, — сказал Фрэн и первым шагнул через порог. *** Внутри церкви Святого Антония тьма стояла такая плотная, что луч фонарика Фрэна не рассеивал её, а словно прорезал — медленно, с натугой, как нож прорезает слежавшуюся ткань. Свет выхватывал обломки скамей, груды штукатурки на полу, покосившийся алтарь с опрокинутым распятием, но всё это тонуло в чёрном, которое начиналось сразу за границей луча. Холод пробирал до костей — не тот холод, что снаружи, октябрьский и влажный, а глубинный, подземный, какой бывает в склепах, где воздух не двигался десятилетиями. Кэрол подняла голову к потолку, точнее, к тому месту, где он когда-то был. Дыра зияла высоко над ними, но небо не просматривалось — её закрывала паутина. Во всяком случае, это было похоже на паутину: плотная, слоистая, желтовато-серая, она затягивала проём, как кокон, и сквозь неё не проникало ни капли дневного света. Края паутины уходили в темноту, крепились к стенам и остаткам балок, и в ней что-то едва заметно пульсировало — медленно, ритмично, как дыхание. — Это не паутина, — сказала Кэрол почти шёпотом. — Паутина не дышит. Фрэн перевёл луч фонарика выше, и они оба увидели, как по поверхности кокона пробежала волна — от центра к краям, и обратно. Один раз. Другой. Третий. И замерла. — Может, уйдём? — предложил он, хотя рука уже нырнула в сумку за пузырьком со святой водой. — Ага, сейчас. Только реликвию найдём. — Кэрол перехватила Зубастика поудобнее и двинулась вперёд, в проход между завалами. Левая рука её была чуть вытянута в сторону, пальцы едва заметно подрагивали — она держала дистанцию, готовая в любой момент схватить Фрэна за шкирку и отшвырнуть назад, если что-то выскочит из темноты. Они продвигались медленно. Пол под ногами хрустел осколками витражного стекла, перемешанными с чем-то более мягким — то ли трухой, то ли перьями. Здесь действительно было мало места: завалы сужали проход, и Фрэну приходилось идти боком, держа фонарик в одной руке, а чётки в другой. Холод становился сильнее с каждым шагом — не просто температурой, а присутствием, как будто кто-то стоял у них за спиной и дышал в затылок. — Фрэн, — тихо позвала Кэрол. — Ты чувствуешь? — Кости ломит, — ответил он. — Это он. Тот самый холод. Как в театре, только сильнее. — Нет, не холод. — Она покачала головой. — Движение. Что-то ползает. Слышишь? Фрэн замер. И услышал. Шорох. Не мышиный — мыши суетливы и быстры, а этот был медленным, тягучим, как будто что-то длинное волочилось по каменному полу где-то впереди, в темноте за алтарём. Звук то стихал, то усиливался, и в нём не было ритма шагов или биения сердца — только непрерывное, влажное скольжение, от которого волосы на руках вставали дыбом. — Слева, — сказала Кэрол, и в ту же секунду Зубастик дёрнулся в её руке. Снаряд вылетел из темноты без звука, без предупреждения — просто что-то белесое и мокрое ударило Фрэну прямо в лицо, целясь в глаза. Кэрол среагировала быстрее мысли. Зубастик описал короткую дугу и рассёк снаряд в воздухе — тот развалился на две половинки, которые шлёпнулись на пол у ног Фрэна и зашипели. От них повалил пар, едкий, с запахом тухлых яиц и химического ожога, и каменный пол под ними пошёл пузырями. — Пригнись! — рявкнула Кэрол, и Фрэн упал на одно колено, прижимаясь спиной к обломку скамьи. Следующие три снаряда полетели один за другим. Кэрол двигалась так, как умела только она — без системы, без стиля, на одних рефлексах, отточенных шестью годами боёв. Первый она отбила плоской стороной лезвия, и он улетел в стену, размазавшись по камню. Второй перерубила в воздухе, и капли едкой жидкости брызнули ей на рукав — свитер зашипел, и она, не глядя, стряхнула капли тыльной стороной ладони. Третий снаряд целил ниже, в ноги, и Кэрол перепрыгнула через него, приземлившись на корточки перед Фрэном, заслоняя его собой. — Ты как? — спросила она, не оборачиваясь. — Живой, — выдохнул он, поднимаясь на ноги и сжимая чётки. — Спасибо. — Не за что. Смотри в оба. Это не демон. — А кто? — Не знаю. — Она прищурилась, вглядываясь в темноту, откуда прилетели снаряды. Красные глаза слабо светились в сумраке, и Фрэн видел, как она сканирует пространство — быстро, методично, как хищник перед броском. — Демоны не плюются. Демоны либо говорят, либо бьют. А это... — она поморщилась, глядя на дымящиеся ошмётки на полу, — это плюётся какой-то дрянью. Кислота. Или яд. Или и то и другое. Из темноты снова донёсся шорох — теперь ближе. И ещё один, с другой стороны. Фрэн повёл фонариком, и луч выхватил нечто длинное, бледное, скользнувшее между обломками скамей и исчезнувшее в груде камней у северной стены. Через секунду такое же движение мелькнуло справа, у алтаря. — Их несколько, — сказал Фрэн. — Или одно, но очень длинное. — Или одно, но у него много... щупалец? Хвостов? Не знаю. — Кэрол поднялась и шагнула вперёд, держа Зубастика перед собой. Лезвие слабо светилось красным, и в этом свете она увидела то, что не заметила раньше: пол у алтаря был покрыт костями. Мелкие, птичьи и крысиные, и что-то покрупнее — может быть, собака, может, что похуже. Все кости были чисто обглоданы, и на них темнели такие же пятна кислотных ожогов, как те, что сейчас дымились у ног Фрэна. — Тварь жрёт всё, что сюда попадает, — сказала она. — И судя по костям, она тут давно. Очень давно. Новый снаряд вылетел из темноты — на этот раз не один, а три одновременно, веером, перекрывая проход. Кэрол отбила два, но третий прошёл выше, над её плечом, и Фрэн встретил его сам — взмахнул чётками, как цепом, и освящённый оникс рассёк белёсый комок в воздухе. Капли брызнули ему на запястье, и он зашипел от боли — кожа мгновенно пошла волдырями, — но он стиснул зубы и не выпустил чёток. — Фрэн! — Кэрол обернулась на долю секунды, но он уже выливал на ожог святую воду. Не для исцеления — святая вода не лечит кислоту, — а чтобы смыть остатки дряни. Кожа покраснела, вспухла, но ожог перестал расползаться. — Всё в порядке, — сказал он. — Просто царапина. Продолжай. — Это не царапина, это химический ожог! — Продолжай! Кэрол стиснула зубы и отвернулась. Сейчас не время спорить. Сейчас время найти тварь и убить её, пока она не подобралась ближе. Она шагнула к алтарю, перелезая через обломки, и луч её собственного фонарика — она наконец включила его, зажав в левой руке, — ударил в темноту за алтарём. И высветил тварь. Она висела на стене, распластанная, как гнилой плод, прилепившийся к штукатурке. Тела как такового не было — только бледный, пульсирующий мешок, из которого в разные стороны расходились длинные отростки. Те самые, что они приняли за щупальца или хвосты. Они извивались, скользили по стенам, по полу, по обломкам, и на конце каждого открывалось отверстие — рот? анус? жерло? — из которого вылетали те самые белёсые комки. Паутина на потолке тоже шла от него — тянулась вверх, к дыре в крыше, и через неё тварь, кажется, дышала. Или питалась. Или и то и другое одновременно. — Господи, — прошептал Фрэн, подходя ближе и поднимая фонарик. — Это... — Это мерзость, — перебила Кэрол. — И она сейчас сдохнет. — Она перехватила Зубастика и рванула вперёд. *** Кэрол замерла лишь на долю секунды — ровно настолько, чтобы её острые глаза выхватили из мешанины бледной плоти и извивающихся отростков то, ради чего они сюда пришли. Оно пульсировало в самом центре твари, в глубине студенистого мешка, подвешенного к стене, как гнилой плод. Крошечный хрустальный флакон, залитый мертвенным зеленоватым светом, исходившим от жидкости внутри. «Слеза святого Антония». Реликвия, которой полторы тысячи лет, которую не учли каталоги и не опечатали бюрократы, — висела в брюхе неведомой твари, как проглоченная жемчужина. — Вижу! — крикнула она, не оборачиваясь. — В центре! Прямо в основной массе! — В центре чего?! — отозвался Фрэн, который всё ещё пытался разглядеть детали за мельтешением щупалец. Его фонарик плясал по стенам, выхватывая то осколки витражей, то груды костей, то новые и новые отростки, выползающие из трещин в камне. — В центре этой дряни! Там флакон! Он внутри! Фрэн выругался. Не сдержанно, как обычно, а длинно и грязно — так, что отец Моррис наверняка бы перекрестился. Флакон внутри твари. Конечно. Почему бы и нет? В конце концов, это был именно тот сорт везения, который преследовал их с Кэрол с самого первого дня. Если где-то есть древняя реликвия, она обязательно окажется в самом неподходящем месте — например, в желудке у чего-то, что плюётся кислотой. — Нам нужно достать его, не разбив, — сказал он, беря себя в руки. — Если флакон треснет... — Знаю, — оборвала Кэрол. — Слеза выжжет тут всё. Включая нас. — Она пригнулась, уходя от очередного снаряда, который просвистел над головой и врезался в стену позади. — Предложения? Фрэн уже рылся в сумке. Пальцы нащупали холодное стекло — два пузырька со святой водой, те самые, что он всегда носил с собой. Он вытащил один, взвесил в руке. Бросок должен быть точным. Не в центр — в центр нельзя, там флакон, — а в основание, туда, где мешок крепился к стене и откуда расходились самые толстые отростки. — Прикрой меня, — сказал он. — Мне нужно три секунды. — Получишь две, — бросила Кэрол и шагнула вперёд, заслоняя его собой. Фрэн прицелился. В церкви было почти темно, только фонарик Кэрол плясал по стенам да красное свечение Зубастика отбрасывало дрожащие тени. Он выдохнул, отвёл руку назад и метнул пузырёк. Тот описал дугу, сверкнул в луче фонаря и разбился точно о каменную кладку над мешком. Святая вода хлынула вниз, на бледную плоть, и тварь заверещала. Это был не крик — кричать ей было нечем. Это был визг, высокий, сверлящий, который шёл сразу отовсюду: от мешка, от щупалец, от паутины на потолке. Вода прожигала плоть, как кислота, и от места попадания повалил пар — густой, белёсый, с запахом палёной плоти и чего-то сладковатого, как гниющие цветы. Три щупальца, самых толстых, тех, что крепились к стене у основания, опалились и обмякли, потеряв способность двигаться. — Хороший бросок! — крикнула Кэрол, уже срываясь с места. — Теперь я! Она прыгнула вперёд, перемахивая через груду костей, и Зубастик в её руке описал широкую дугу. Целью было не тело — тело было слишком рыхлым, студенистым, в нём не за что было зацепиться. Целью было щупальце, одно из тех, что ещё двигались, — толстое, с палец, извивающееся у самого основания мешка. Кэрол ударила наискось, вкладывая в удар всё тело, и Зубастик рассёк отросток на две трети глубины. Брызнула жидкость — не кровь, а что-то зеленоватое, густое, воняющее гнилью, — и Кэрол рванула нож на себя, высвобождая лезвие. И тут же поняла, что просчиталась. Из обрубка щупальца выплеснулась струя той самой едкой дряни — не комком, а сплошным потоком, целясь ей прямо в лицо. Кэрол дёрнулась назад, но уйти не успевала. Она уже видела, как зеленоватая жижа летит к её глазам, к щекам, к открытому горлу — и в этот момент что-то сильно рвануло её за шкирку. Чётки. Чёрный оникс обхватил её поперёк груди, под мышками, и дёрнул назад с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Фрэн тянул изо всех сил, упёршись ногами в каменный пол, и Кэрол пролетела полтора метра спиной вперёд, рухнув прямо на него. Струя кислоты ударила в пустое место и растеклась по полу, прожигая в камне дымящуюся канавку. Они лежали на груде обломков — Кэрол сверху, Фрэн снизу, — и тяжело дышали. Чётки всё ещё были намотаны на его руку и обхватывали её поперёк туловища. Зубастик Кэрол не выпустила — он торчал в стороне, подрагивая, разочарованный тем, что бой прервался. — Ты... — выдохнула Кэрол, поворачивая голову, чтобы посмотреть на Фрэна, — ты меня чётками, как лассо? — Больше ничего под рукой не было, — прохрипел он. — Ты в порядке? — Я в порядке. — Она села, потирая грудь там, где ониксовые бусины впились в рёбра. — Ты меня чуть не задушил. — Лучше задушить, чем чтобы тебе сожгло лицо. — Он тоже сел, морщась от боли в запястье — ожог всё ещё горел, и святая вода, которую он вылил на него раньше, уже испарилась, оставив красную, вспухшую кожу. — Тварь всё ещё там? Кэрол подняла фонарик, который каким-то чудом не разбился при падении, и направила луч к алтарю. Тварь была на месте. Мешок пульсировал чаще и чаще, щупальца дёргались хаотично, и повреждённый отросток болтался, как перебитый шланг, разбрызгивая зеленоватую жижу по стенам. Но внутри мешка, в самой его сердцевине, всё ещё мерцал хрустальный флакон — целый, невредимый, недосягаемый. — Там, — сказала Кэрол, поднимаясь на ноги. — Всё ещё там. Но мы не можем просто рубить её на куски — если попадём по флакону, всё. — Значит, нам нужно что-то другое. — Фрэн тоже встал, придерживая раненую руку. Он смотрел на тварь, на её пульсирующее тело, на паутину, затянувшую потолок, на кости, усеивавшие пол, и в голове его крутились обрывки прочитанного — сотни книг, тысячи страниц, бестиарии, гримуары, запретные тексты, которые он пролистывал украдкой. Ничего не подходило. Эта тварь не была ни демоном, ни бесом, ни духом. Она была чем-то другим — чем-то, что он никогда не встречал. — Это не демон, — сказал он вслух. — И не бес. Святая вода жжёт её, но не убивает. Чётки держат, но не изгоняют. — Тогда что это, мать твою, такое? — Не знаю. — Фрэн потёр лоб здоровой рукой. — Может быть... паразит. Что-то, что пришло не из ада, а откуда-то ещё. Что-то, что застряло здесь, когда обвалился потолок. Оно питалось всем, что попадало внутрь. Крысами. Птицами. Может быть, людьми. И росло. Пятьдесят лет. Пятьдесят лет оно росло здесь, в темноте, и никто не знал. — И пятьдесят лет оно хранило внутри себя «Слезу святого Антония», — закончила Кэрол. — Просто глотало всё, что попадалось, включая реликвии. — Она покачала головой. — Ладно. Паразит или нет — ему всё равно конец. У тебя есть ещё святая вода? — Один пузырёк. — Этого мало. Нужно что-то, что пробьёт его насквозь. Что-то, что достанет до флакона, но не разобьёт его. Фрэн задумался. Потом посмотрел на свои чётки. Потом на сумку. Потом снова на тварь. — Есть одна идея. Но тебе не понравится. — Уже не нравится. Говори. — Чётки. Если напитать их святой водой и использовать как... — Как гарпун, — перебила Кэрол, и глаза её блеснули. — Ты хочешь пробить мешок чётками, зацепить флакон и вытащить его. — Примерно. — А ты сможешь? Попасть? Фрэн посмотрел на тварь, которая уже начала оправляться от первого попадания. Щупальца снова наливались силой, и отверстия на их концах открывались, готовясь к новому залпу. Расстояние было метров пять. Цель — размером с мизинец, внутри пульсирующей массы. — Не знаю, — честно сказал он. — Но попробовать стоит. Если не получится — план Б. — Какой план Б? — Ты рубишь тварь на куски, а я молюсь, чтобы флакон не треснул. — План Б мне нравится больше. — Я знаю. Поэтому мы начнём с плана А. *** Фрэн вылил остатки святой воды на чётки. Жидкость впиталась в ониксовые бусины мгновенно, и они засветились — слабо, голубовато, как светлячки в летней траве. Он намотал мокрые чётки на правую руку, оставив свободным конец с распятием, и прикинул траекторию. Флакон пульсировал в центре мешка, окружённый сплетением щупалец, и каждое из них всё ещё извивалось, несмотря на ожоги от первого броска. — У тебя одна попытка, — сказала Кэрол, оценивая расстояние. — Если промахнёшься, я иду рубить. — Я не промахнусь, — ответил он, хотя в голосе уверенности было ровно пятьдесят процентов. Он замахнулся, но в последний момент Кэрол вдруг схватила его за плечо. — Стой. Идея лучше. — Она присела, упёрлась спиной в груду обломков и сложила руки замком перед собой. — Залезай. Я тебя подниму. — Что? — Залезай, говорю. У меня равновесие нечеловеческое, ты сам знаешь. Я встану на эту кучу, ты встанешь мне на плечи, и с высоты пробьёшь его насквозь. Так у тебя угол лучше. И я рядом, если что. — Кэрол, это безумие. Ты весишь меньше меня, если кто и должен... — Фрэн. — Она посмотрела на него снизу вверх, и в красных глазах не было ни насмешки, ни вызова — только холодная, просчитанная решимость. — Я держала беса за горло, когда мне было восемь. Я удержу тебя. Залезай. Он колебался долю секунды. Потом кивнул, поставил ногу в её сцепленные ладони и рывком поднялся ей на плечи. Кэрол медленно, без видимого усилия, выпрямилась, держа его за лодыжки. Фрэн покачнулся, взмахнул руками, ловя равновесие, — и вдруг почувствовал, как мир вокруг замер. Головокружение прошло. Тело стало лёгким, устойчивым, будто он стоял не на плечах семнадцатилетней девушки, а на бетонной платформе. Ощущение было странным, почти эйфорическим — на секунду ему показалось, что он чувствует каждый мускул Кэрол, каждую её связку, каждый балансировочный импульс, который шёл от её тела к его. — Ты это чувствуешь? — прошептал он. — Ага, — отозвалась она снизу. — Оно передаётся. Не отвлекайся. Бросай. Тварь перед ними дёргалась всё сильнее, чуя угрозу. Оставшиеся щупальца поднялись веером, нацеливаясь отверстиями на новых жертв, но Фрэн уже отвёл руку для броска. Он больше не думал о том, что флакон может разбиться. Не думал о том, что промахнётся. Он думал только о том, как зацепить чётки за горлышко флакона и дёрнуть. Как рыбак, выуживающий драгоценность из пруда. Как экзорцист, который слишком устал, чтобы следовать протоколам. Распятие на конце чёток сверкнуло в луче фонарика и ушло вниз, в самую гущу студенистой плоти. Бусины, напитанные святой водой, прожигали тварь изнутри, и от места попадания повалил пар — густой, едкий, застилающий обзор. Фрэн не видел, попал ли он. Он просто дёрнул. Чётки натянулись. — Зацепил! — крикнул он, и в ту же секунду Кэрол начала опускаться, сгибая колени. Он спрыгнул с её плеч, приземлился рядом, и теперь они тянули вдвоём — он за чётки, она за его пояс, упёршись ногами в каменный пол. Тварь не отдавала. Мешок сжался вокруг флакона, студенистая плоть натянулась, как резина, и отвратительный влажный звук — такой, какой бывает, когда рвёшь мокрую бумагу, — наполнил церковь. Щупальца хлестали по стенам, по полу, по воздуху, но дотянуться до них уже не могли — тварь тратила все силы на то, чтобы удержать проглоченную реликвию. — Тяни! — рявкнула Кэрол. — Ещё! Оно поддаётся! Фрэн рванул изо всех сил, и чётки вышли из плоти с тошнотворным чавканьем. На конце их, зацепившись распятием за горлышко, болтался хрустальный флакон. Он взлетел в воздух, описал дугу и полетел прямо в Кэрол. Она бросила Зубастика — просто выпустила из рук, и тот воткнулся в пол у её ног, — и поймала флакон обеими ладонями, прижав к груди, как младенца. Хрусталь был ледяным на ощупь, и сквозь него она чувствовала, как жидкость внутри пульсирует — медленно, размеренно, словно у неё есть собственное сердцебиение. — Достали, — выдохнула она. — Фрэн, мы достали! Но тварь за её спиной уже не слышала. Она заверещала — на этот раз так, что с потолка посыпались осколки паутины и труха. Это был не визг боли и не крик ярости. Это был предсмертный вой существа, которое лишилось сердца. Мешок пошёл рябью, сморщился, как проколотый воздушный шар, и начал таять — быстро, стремительно, разлагаясь в ту самую зеленоватую жижу, которой плевался все эти годы. Кислота хлынула на пол волной, заливая кости, обломки, каменные плиты. Всё, чего она касалась, шипело и дымилось. — Бежим! — заорал Фрэн. Кэрол сунула флакон за пазуху, под свитер, и рванула к выходу. Зубастик она подхватила на бегу, не замедляясь. Фрэн бежал рядом, перепрыгивая через дымящиеся лужи, и чётки болтались у него на руке, всё ещё мокрые и светящиеся. До двери оставалось метров десять, когда крупный сгусток кислоты — размером с кулак, а может, и больше — сорвался с потолка и полетел прямо в Кэрол. Она заметила его боковым зрением, дёрнулась, но уйти с траектории уже не успевала. Сгусток ударил её по ноге, чуть ниже колена, и ткань джинсов мгновенно зашипела, пошла пузырями, прожигаясь насквозь. Кэрол не закричала. Она даже не остановилась. На бегу, одним слитным движением, она выхватила Зубастика, полоснула по штанине — чиркнула по самому краю, срезая горящий кусок ткани вместе с прилипшей кислотой, — и отшвырнула его в сторону. Лоскут упал в лужу и растворился за секунду. Под ним обнажилась кожа — покрасневшая, но целая. Кислота не успела добраться до тела. — Кэрол! — крикнул Фрэн, хватая её за руку. — Цела! — отозвалась она, даже не сбив дыхания. — Просто штаны. Потом оплачешь. Беги! Они вылетели из двери вместе, плечом к плечу, и рухнули на мокрую траву в десяти метрах от входа. Сзади донеслось последнее, затухающее шипение — тварь внутри церкви растворялась, заливая пол кислотой, и древние каменные плиты трескались под этим потоком. От двери повалил пар, смешанный с пылью, и что-то внутри здания с грохотом обрушилось — может быть, остатки балок, может быть, кусок стены. Кэрол лежала на спине, тяжело дыша, и прижимала флакон к груди обеими руками. Свитер её дымился в том месте, где кислота попала на ворот, но она уже сдёрнула его и отбросила в сторону. Фрэн стоял на четвереньках рядом, кашляя от попавшего в лёгкие пара, и смотрел на её ногу — ту самую, куда попал сгусток. Кожа была красной, но волдырей не было. — Дай посмотрю, — сказал он, подползая ближе. — Я же сказала — цела. — Кэрол приподнялась на локтях. — Зубастик быстрее кислоты. У него реакция — как у меня. Почти. — Почти? — Он уже осматривал её колено, ощупывая пальцами покрасневший участок. Кожа была горячей, но не обожжённой. Повезло. Чёрт знает как, но повезло. — Ну, он — нож. У него свои недостатки. — Она вдруг рассмеялась — коротко, хрипло, с явным облегчением. — Фрэн. Посмотри. Она разжала пальцы и показала ему флакон. Он лежал на её ладони — крошечный, размером с мизинец, из горного хрусталя, потемневшего от времени. Внутри медленно перетекала жидкость, не похожая на воду или масло. Она светилась собственным светом — мягким, зеленоватым, как светлячок в банке, — и от неё исходило тепло. Не физическое. Какое-то другое. Как от молитвы, которую читаешь в пустой церкви. — «Слеза святого Антония», — прошептал Фрэн. — Она существует. Она настоящая. — А ты сомневался? — Я сомневался во всём. Включая нас. Кэрол села, продолжая держать флакон в ладонях. Из церкви всё ещё валил пар, и запах горячей кислоты смешивался с запахом мокрой травы и осенней листвы. Где-то далеко, на дороге, проехала машина. В остальном было тихо — так тихо, как бывает только после того, как что-то умирает. — Знаешь, — сказала Кэрол, разглядывая флакон, — когда я держала тебя на плечах, я чувствовала твоё равновесие. Буквально. Как будто мы были одним телом. Это было... странно. И хорошо. Очень хорошо. — Она подняла на него глаза. — У тебя было такое же? — Было, — признался Фрэн. — Я думал, мне показалось. — Не показалось. — Она убрала флакон в карман рюкзака и тщательно застегнула молнию. — Ладно. Реликвия у нас. Тварь мертва. Церковь, кажется, скоро рухнет окончательно. Предлагаю убраться отсюда до того, как местные увидят пар и решат, что началось извержение. — Согласен. — Фрэн поднялся и подал ей руку. Она приняла её, и на секунду их пальцы переплелись — просто чтобы удержать равновесие, просто чтобы убедиться, что оба здесь, оба живы, оба целы. Потом она отпустила его и отряхнула остатки штанины, которая теперь заканчивалась чуть ниже колена, обнажая бинты и покрасневшую кожу. — Штаны жалко, — сказала она. — Это были мои любимые штаны. — У тебя все штаны любимые. — Все штаны — любимые. Это не одно и то же. *** Они вернулись домой в сумерках — грязные, пропахшие гарью и кислотой, с пузырьком древней слезы в рюкзаке и новым шрамом на запястье у Фрэна. Кэрол сразу направилась в душ, даже не сняв кеды, и простояла под горячей водой почти полчаса, пока пар не заволок всю ванную. Фрэн тем временем обработал ожог, заклеил его пластырем и рухнул на диван, даже не переодевшись. Он думал, что уснуть не сможет — слишком много адреналина всё ещё гуляло в крови, — но отключился через три минуты после того, как голова коснулась подушки. Утро наступило поздно — часов в одиннадцать, если судить по солнцу, которое наконец пробилось сквозь октябрьские тучи. Кэрол проснулась первой, но с дивана не встала. Она лежала, укрывшись пледом, и смотрела в потолок, слушая, как Фрэн возится на кухне. Звякнула сковорода. Зашипело масло. Запахло яичницей и подгоревшим тостом — значит, Фрэн снова отвлёкся на книгу и забыл про плиту. — Тосты горят! — крикнула она, не вставая. — Не горят! — отозвался он. — Это румяная корочка! — Это угли, Фрэн. Я отсюда чую. Через десять минут он появился в гостиной с двумя тарелками. Яичница была чуть пережарена, тосты — чуть подгоревшие, но Кэрол съела всё, не жалуясь. Она вообще редко жаловалась на еду — после шести лет питания впроголодь, чем придётся и когда придётся, даже подгоревший тост был роскошью. После обеда Фрэн вымыл посуду, потом долго сидел у себя в комнате, перечитывая записи, которые делал последние полгода. Формула Ломающего Заклятия была выведена им самим на основе трёх разных источников: одного гримуара из библиотеки Палаты, одного запрещённого текста, который ему дал почитать отец Моррис под честное слово, и одного совета, который он получил от старого охотника на демонов в баре два года назад. С тех пор формула ждала только одного — ингредиента. И теперь ингредиент лежал на столе перед ним, пульсируя зеленоватым светом. Он позвал Кэрол около двух часов дня. — Пора, — сказал он просто, и она сразу всё поняла. Она села на диван, скрестив ноги. Зубастик лежал у неё на коленях, и его костяная рукоять слабо светилась красным — нож чувствовал, что что-то грядёт. Кэрол положила на него ладонь, и вибрация стала тише, спокойнее, как будто Зубастик доверял ей настолько, что не сопротивлялся даже перед неизвестным. Фрэн расставил свечи. Четыре штуки, по сторонам света. Зажёг их одну за другой, читая короткую молитву на латыни — не ту, что из учебников, а ту, которую сам составил месяц назад специально для этого ритуала. Потом начертил мелом круг на полу, вписал в него руны — Старый, Ангельский, ещё какой-то, — и в центре круга поставил флакон. — Мне нужно, чтобы ты закрыла глаза, — сказал он. — И не открывала, пока я не скажу. Что бы ты ни услышала, что бы ни почувствовала. — Я и не планировала, — ответила Кэрол. — У меня есть способ получше. Она закрыла глаза и цокнула языком — короткий, сухой звук, похожий на щелчок. Потом ещё раз. И ещё. Фрэн удивлённо посмотрел на неё — и сообразил. — Ты что, эхолокацией? — Ага. — Она цокнула снова. — Научилась пару лет назад. Полезная штука в темноте. Я слышу форму предметов. Сейчас я слышу тебя — ты склонился над флаконом, правая рука на три дюйма выше левой, в левой что-то зажато, наверное, моя старая повязка для глаз. И ты дышишь чаще, чем обычно. Волнуешься. — Я не волнуюсь. — Волнуешься. У тебя сердцебиение — как у кролика. — Она улыбнулась, не открывая глаз. — Всё будет хорошо, Фрэн. Делай. Он накинул ткань на глаза — плотный лоскут, который когда-то был частью её старого свитера, — и завязал на затылке. Кэрол натянула повязку на глаза — ту самую, которую использовала, когда тренировалась с завязанными глазами отражать атаки. Теперь они оба сидели с закрытыми лицами, и единственным источником света в комнате были свечи и флакон, пульсирующий всё чаще. Фрэн откупорил пробку. Мир взорвался светом. Даже сквозь плотную ткань он увидел его — ослепительно-зелёный, пронзительный, как молния, ударившая в двух шагах. Свет заполнил комнату, прошёл сквозь веки, сквозь ткань, сквозь всё, и Фрэн почувствовал, как что-то внутри его глаз обожглось и лопнуло — крошечный, почти неслышный щелчок, как будто перегорела лампочка. Он зажмурился ещё сильнее, стиснул зубы и продолжил читать формулу. Голос его не дрожал, хотя боль была острой, как игла, вошедшая в зрачок. Кэрол цокала языком, и звук этот сливался с ритмом формулы. Она слышала, как свет течёт из флакона — не метафора, а реальный поток, тяжёлый, как ртуть. Она слышала, как он обвивает Зубастика, как вгрызается в рукоять, в лезвие, в самую сердцевину ножа. Зубастик вибрировал на её коленях, но не болезненно — скорее удивлённо. Как будто с него сдирали старую кожу, под которой обнаруживалась новая, гладкая, живая. Что-то внутри ножа рвалось — то самое, что требовало крови раз в год, что шептало ей по ночам о голоде, что заставляло руку сжиматься крепче, когда мимо проходил кто-то с тёмной аурой. Это рвалось. Исчезало. Вытекало. И одновременно — крепло. Связь между ней и ножом, старая, как её шрамы, вдруг натянулась, как струна, и зазвенела. Кэрол ахнула — она почувствовала Зубастика так, как не чувствовала никогда раньше. Не как оружие. Не как проклятие. Как продолжение себя. Как руку, которой у неё никогда не было. Нож больше не хотел есть. Нож просто хотел быть с ней. Фрэн тем временем закончил формулу. Последнее слово упало в тишину, как камень в колодец, и свет погас. Свечи тоже погасли — все четыре, одновременно, будто кто-то задул их. Комната погрузилась во тьму. Единственное, что осталось, — слабое красное свечение Зубастика, лежащего на коленях у Кэрол. И тишина. — Готово, — сказал Фрэн. Голос его был хриплым, усталым, но спокойным. — Можешь снять повязку. Кэрол стянула ткань с глаз и заморгала. В комнате было темно, но её красные глаза быстро привыкли. Она посмотрела на Зубастика — нож выглядел так же, как раньше. Костяная рукоять, зазубрины на лезвии, старые руны по кругу. Но внутри что-то изменилось. Он больше не вибрировал. Он просто лежал — тёплый, довольный, умиротворённый. Как пёс, который наконец наелся досыта и уснул у ног хозяина. — Зубастик, — позвала она тихо. Нож отозвался лёгкой пульсацией — не голодной, а приветственной. — Ты как? Пульсация стала чуть сильнее. Кэрол поняла. Она подняла глаза на Фрэна. — Он говорит, что больше не хочет есть, — сказала она, и голос её дрогнул впервые за долгое время. — Вообще. Совсем. Ему больше не нужна кровь. — Проклятие снято, — сказал Фрэн, стягивая повязку. — Полностью. И... кое-что ещё. — Он заморгал, глядя на свечи, на круг, на флакон, который теперь был пустым и тёмным. — Я, кажется, потерял синий. — Что? — Цвет. Синий. — Он посмотрел на свою рубашку — ту самую, которую всегда считал тёмно-синей. Теперь она была... никакой. Серой. Или зеленоватой. Или бурой. Он не мог понять. — Я не вижу синего. Вообще. Это была плата. Я знал. Я был готов. Кэрол поднялась, осторожно положив Зубастика на диван, и подошла к нему. Она остановилась в шаге, всматриваясь в его глаза — теперь в одном из них, в левом, радужка слегка побледнела, а зрачок приобрёл едва заметный зеленоватый оттенок. След «Слезы святого Антония». — Ты... — начала она и замолчала. — Я знал, — повторил Фрэн. — Это того стоило. Ты свободна. Зубастик свободен. Вы всё ещё связаны, но теперь это связь без крови. Без жертв. Без голода. Он всё ещё с тобой. Но он больше не будет требовать. Кэрол ничего не ответила. Она просто стояла и смотрела на него, и в красных глазах её мелькало что-то, чему она сама не могла подобрать названия. Потом она протянула руку и коснулась его щеки — той, со стороны побледневшего глаза. — У тебя теперь один глаз видит меньше цветов, — сказала она. — Бывает. — И ты всё равно это сделал. — Конечно. — Он пожал плечами, будто речь шла о том, чтобы сходить в магазин за хлебом. — Я обещал тебе подарок на день рождения. Просто он немного раньше. Кэрол убрала руку, отошла к дивану и взяла Зубастика. Нож лёг в ладонь как влитой — иначе, чем раньше. Раньше он был как дикий зверь, которого держишь на поводке. Теперь — как часть тела. Она повертела его в пальцах и вдруг спросила: — А жажда убийств? Ну, моя. Она тоже ушла? — Нет, — честно ответил Фрэн. — Это не проклятие. Это ты. — Хорошо. — Она улыбнулась, и улыбка эта была прежней — широкой, опасной, почти безумной. — А то я уже испугалась, что стану скучной. — Ты никогда не станешь скучной, Кэрол. — Знаю. — Она сунула Зубастика в ножны. — Но приятно, когда ты это говоришь. *** Такси остановилось у покосившихся ворот церкви Святого Фомы, и Фрэн вышел первым, придерживая дверцу для Кэрол. На коленях у неё лежал Зубастик — сытый, спокойный, впервые за много лет не требующий крови, — и она убрала его в ножны, прежде чем выбраться наружу. День был тихим, солнечным, почти тёплым для конца октября, и Провал выглядел не таким мрачным, как в прошлый раз. Даже сорняки на дорожке казались не запущенными, а просто осенними — спящими, ждущими своего времени. — Странно, — сказал Фрэн, подходя к двери. — Она открыта. Дверь и правда была приоткрыта — не нараспашку, а ровно настолько, чтобы внутрь мог проскользнуть солнечный луч. Он падал на каменный пол, высвечивая пылинки, которые танцевали в воздухе, и упирался в край скамьи, стоявшей в центральном проходе. Той самой, на которой в прошлый раз сидел отец Моррис. — Может, он нас ждёт? — предположила Кэрол, но в голосе её не было обычной насмешки. Что-то в этой тишине, в этой открытой двери, в этом солнечном луче заставило её замереть на пороге. Фрэн вошёл первым. В церкви было светло. Витражные окна, которые в прошлый раз казались мутными и тёмными, теперь пропускали дневной свет, и святые на них смотрели не сурово, а задумчиво, как старые друзья, которые знают о тебе всё и всё равно не осуждают. Пыль, танцевавшая в луче, была единственным движением в этом пространстве. Ни сквозняка. Ни холодного пятна. Ни шороха из исповедальни. Отец Моррис сидел на своей скамье, повёрнутой к алтарю. Голова его была слегка наклонена, руки сложены на коленях, а на лице застыла улыбка — не блаженная, не святая, а просто спокойная. Так улыбаются люди, которые закончили долгую работу и наконец позволили себе отдохнуть. В пальцах он держал чётки — простые, деревянные, с потёртым распятием, те самые, которые Фрэн помнил с детства. — Отец Моррис? — позвал Фрэн, хотя уже всё понял. Тишина. Кэрол стояла в дверях, но когда Фрэн замер на полпути к скамье, она бесшумно подошла и встала рядом. Она ничего не говорила. Просто была. Её рука нашла его ладонь и сжала — не крепко, не требовательно, а просто чтобы он знал: она здесь. Фрэн не плакал. Он подошёл к скамье и опустился рядом с телом старика — не на колени, а просто сел, как садился сотни раз до этого, когда они вместе пили чай в ризнице или обсуждали тонкости экзорцизма. Он смотрел на лицо отца Морриса — на морщины, которые теперь разгладились, на седые волосы, поредевшие за последние годы, на улыбку, которой он никогда не видел при жизни, потому что Моррис улыбался редко и скупо, а сейчас — улыбался по-настоящему. — Он знал, — сказал Фрэн тихо. — Когда я приехал в прошлый раз. Он знал, что уходит. — Конечно, знал, — отозвалась Кэрол. Она всё ещё держала его за руку. — Он для того тебе и дал ключ. Чтобы ты успел. — Успел что? — Всё. Слезу. Ритуал. Попрощаться. Фрэн перевёл взгляд на чётки в руках Морриса. Пальцы старика уже окоченели, но бусины всё ещё хранили тепло — или ему показалось? Он осторожно, почти благоговейно коснулся их и вдруг заметил, что одна бусина отличается от остальных. Она была не деревянной, а серебряной, и на ней была выгравирована крошечная буква «Ф». — Он оставил их мне, — сказал Фрэн. — Разумеется. — Кэрол наконец отпустила его руку и села на соседнюю скамью, закинув ногу на ногу. — Ты был его лучшим учеником. Единственным, кто не сбежал после первого же экзорцизма. Единственным, кто продолжал звонить, даже когда у тебя самого всё шло наперекосяк. — Откуда ты знаешь? — Ты говоришь во сне. Иногда. — Она пожала плечами. — И ещё он сам сказал. Когда ты ездил в Палату в первый раз, он звонил на домашний. Трубку взяла я. Он спросил: «Ты та самая Кэрол Ред?» Я сказала: «Смотря кто спрашивает». Он сказал: «Старый дурак, который учил Фрэнсиса всему, кроме самого главного». А потом он сказал: «Присмотри за ним. Он думает, что спасает тебя, но на самом деле это ты спасаешь его». Кэрол замолчала. Фрэн смотрел на неё, и в груди у него что-то медленно, неумолимо сжималось. — Ты никогда не рассказывала, — сказал он. — А ты не спрашивал. — Она повела плечом. — К тому же, это было... личное. Он говорил со мной как с равной. Не как с проблемой, не как с «нестабильным активом», а как с человеком, который может что-то сделать. Я это оценила. Фрэн отвернулся и снова посмотрел на Морриса. Гнетущего холода не было. Того самого холода, который он научился распознавать раньше, чем выучил первую молитву. Церковь была тёплой. Живой. Святой — в самом прямом, небюрократическом смысле этого слова. Старик ушёл не в битве, не в муках, а тихо, на своей скамье, с чётками в руках и с улыбкой на лице. Так, как уходят святые. Или просто хорошие люди, которые прожили жизнь честно. — Нужно позвонить в Палату, — сказал Фрэн. — Сообщить. Они пришлют кого-нибудь. — Успеется. — Кэрол поднялась и подошла к алтарю. Там, на пыльной скатерти, лежала раскрытая книга — та самая, которую Моррис читал, когда они виделись в последний раз. Она была открыта на странице с закладкой. Кэрол заглянула в текст и хмыкнула. — Знаешь, что он читал? — Что? — «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет». Апокалипсис. Двадцать первая глава. — Она закрыла книгу. — Красиво. Мог бы выбрать что-нибудь повеселее, но для старика сойдёт. Фрэн встал, всё ещё сжимая в руке чётки Морриса. Он подошёл к Кэрол и встал рядом, глядя на закрытую книгу, на погасшие свечи, на распятие над алтарём. — Ты веришь в «новое небо и новую землю»? — спросил он. — Я верю в то, что вижу. — Она повернулась к нему. — Я видела, как ты сегодня снял проклятие, которое никто не снимал сто лет. Я видела, как старый священник умер с улыбкой. Я видела, как мы вдвоём убили тварь, которой нет названия в бестиариях. Этого достаточно. — Она помолчала. — Мы справимся, Фрэн. Ты и я. Как всегда. Фрэн кивнул. Он взял книгу, закрыл её и положил на алтарь. Потом снял с шеи свои старые чётки — те, которыми душил Искусителя, которыми вытаскивал «Слезу», которыми спасал Кэрол от кислоты, — и повесил их на спинку скамьи, рядом с телом Морриса. А чётки старика надел на шею. — Пусть останутся с ним, — сказал он. — А эти пойдут со мной. — Сентиментально, — заметила Кэрол. — Но я не против. Она развернулась и пошла к выходу. У двери остановилась и обернулась. — Ты идёшь? Или хочешь ещё побыть? — Иду. — Фрэн в последний раз посмотрел на отца Морриса, на его улыбку, на его руки, сложенные на коленях, на солнечный луч, который теперь падал прямо на него. — Спасибо, — сказал он тихо. — За всё. И пошёл к выходу, где его ждала Кэрол. *** Кэрол вернулась под вечер. Фрэн сидел на диване с книгой, которую не читал — просто держал в руках, глядя сквозь строчки куда-то в стену. После звонка в Палату, после долгих разговоров с их представителем, после того как тело отца Морриса увезли, а церковь опечатали до назначения нового настоятеля, он чувствовал себя выпотрошенным. Не разбитым — просто пустым. Как комната, из которой вынесли всю мебель. Хлопнула входная дверь. Он поднял голову. Кэрол стояла в прихожей, стряхивая с волос дождевую морось. Вид у неё был слегка взъерошенный, но довольный — тот самый вид, который бывает у кошки, вернувшейся с удачной охоты. В одной руке она держала Зубастика, другой прижимала к спине что-то, чего Фрэн не мог разглядеть. — Ну? — спросил он, откладывая книгу. — Что — ну? — Она разулась, не наклоняясь, просто сбросив кеды носками, и прошла в гостиную. Руку за спиной она всё ещё держала так, будто прятала там гранату. — Как всё прошло? — А, это. — Она скривилась. — Мозгоправ попался дотошный. Задавал вопросы. Много вопросов. Знаешь, такие: «Что вы чувствуете, когда убиваете демона?», «Не кажется ли вам, что ваша эффективность — это компенсация детской травмы?», «Почему вы отказываетесь от стандартного протокола взаимодействия с куратором?». — И что ты ответила? — На первый вопрос — что я чувствую радость. На второй — чтобы он шёл в задницу. На третий — что мой куратор — ты, и меня это устраивает. Фрэн моргнул. — Ты сказала психологу Палаты, чтобы он шёл в задницу? — Не этими словами. Я сказала: «Ваши умозаключения основаны на устаревшей парадигме, не учитывающей специфику полевой работы». Он записал. Кажется, ему понравилось. — Она фыркнула. — В общем, я прошла. Аттестована. Признана «стабильной с незначительными отклонениями в пределах допустимой нормы». — Она изобразила пальцами кавычки. — Что бы это ни значило. — Это значит, что Палата от тебя отстанет. Хотя бы на время. — Именно. — Кэрол наконец вытащила руку из-за спины и протянула ему сложенный вдвое лист бумаги. — Держи. Это мне выдали вместе со справкой о профпригодности. Фрэн взял лист и развернул. Это был официальный бланк Палаты Охотников, с гербовой печатью и подписью главы отдела кадров. «Уведомление о регистрации партнёрства», — значилось в шапке. Ниже — два имени: Кэрол Ред, охотница второго ранга, и Фрэнсис Холл, экзорцист второго круга. Статус: действующие напарники. Дата регистрации: сегодняшняя. — Ты... — Он поднял глаза. — Ты оформила партнёрство? Официально? — Ну да. — Кэрол пожала плечами, будто речь шла о покупке новой тостерной вилки. — Пока сидела в очереди к мозгоправу, увидела окошко регистрации. Окно девять. Оно работало, представляешь? Я подумала: раз уж я здесь, почему бы не сделать то, что мы должны были сделать два года назад? Теперь по документам мы напарники. Они больше не могут нас разделить. Даже если захотят. Фрэн смотрел на неё, потом на бумагу, потом снова на неё. За два года он привык, что Кэрол постоянно его удивляет — своими выходками, своей непредсказуемостью, своим умением выбивать двери и вести допросы призраков. Но сейчас она удивила его иначе. Не эффектным жестом. Не шуткой. А тем, что пошла в самое сердце бюрократической машины и заставила её признать то, что между ними и так было. — Кэрол, — начал он, но она уже подошла вплотную, и он заметил, что вторая её рука всё ещё за спиной. — Это не всё, — сказала она. — Закрой глаза. — Зачем? — Фрэн. Закрой. Глаза. Он вздохнул и закрыл. В темноте он услышал, как она переступила с ноги на ногу, как шуршит бумага — не та, которую он держал, а другая, — и как Зубастик тихо звякнул в ножнах. — Открывай. Он открыл. Перед его лицом покачивался на верёвочке маленький кулон — круглый, стеклянный, с чем-то светящимся внутри. Сначала он не понял, что это, а потом пригляделся: в стеклянной сфере плавала крошечная капля жидкости. Зеленоватой. Мерцающей. Знакомой. — Это... — Он осёкся. — Это «Слеза»? — Её остаток, — сказала Кэрол. — Когда ты открыл флакон и свет схлынул, на дне осталось ещё немного. Совсем чуть-чуть. Я подобрала, пока ты возился с кругами и свечами. Отнесла ювелиру — тому старику с Четвёртой улицы, который держит лавку с амулетами. Он сказал, что если запечатать каплю в стекло и освятить, она будет как защитный талисман. Не такой сильный, как оригинал, но... — Она пожала плечами. — Короче, это тебе. Фрэн взял кулон. Стекло было тёплым от её ладони. — Мне? — переспросил он глупо. — Ну не мне же. У меня есть Зубастик. А у тебя — только чётки, которые ты всё время теряешь. — Она помолчала. — Ты отдал часть себя, чтобы снять проклятие. Часть своего зрения. Я подумала... может, эта штука поможет. Не вернуть синий. Но защитить то, что осталось. Фрэн сжал кулон в кулаке. Потом поднял глаза на Кэрол. Она стояла перед ним — в старом свитере, с растрёпанными после дождя волосами, с Зубастиком на бедре, — и смотрела на него с тем же выражением, что и в библиотеке, когда он душил Искусителя чётками, и в театре, когда она говорила: «Ты единственный человек, ради которого я готова не спать по ночам». Гордость. Тепло. Что-то ещё, чему он боялся дать имя. — Надень, — сказала она. — Чего держишь? Он расстегнул цепочку, накинул на шею и застегнул. Кулон лёг поверх свитера, рядом с серебряным крестом и чётками Морриса, и слабо засветился — так, что было заметно только в полумраке. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — Она уже развернулась, собираясь идти на кухню, но вдруг остановилась. — А, да. Ещё кое-что. И шагнула обратно. Быстро, без предупреждения — просто подалась вперёд, схватила его за плечи и поцеловала в щёку. Губы у неё были холодные после улицы, но дыхание — тёплое, и Фрэн замер, не зная, куда деть руки и нужно ли вообще их куда-то девать. Она отстранилась так же быстро, как приблизилась. Красные глаза блестели, но на этот раз не насмешливо, а скорее — заговорщицки. — Это за то, что ты сегодня сделал, — сказала она. — И вообще. За всё. И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла на кухню. Фрэн остался стоять посреди гостиной с кулоном на груди, с бумагой о партнёрстве в одной руке и с медленно расплывающимся по лицу теплом от того места, где её губы коснулись его щеки. Он слышал, как Кэрол на кухне открывает холодильник, как гремит кастрюлями, как ворчит, что «опять ни одной нормальной банки с кофе, только эта твоя святая вода, Фрэн, честное слово». За окном снова начинался дождь. Где-то в доме напротив зажглось окно. Зубастик, оставленный на журнальном столике, тихо гудел — сытый, спокойный, довольный. Фрэн улыбнулся и пошёл следом на кухню.