И снова начнётся шоу

15 июля 2026 года.

Самолёт коснулся посадочной полосы Шереметьево, вытряхивая из Вани последние остатки отпускного релакса. Ещё вчера утром он пил коктейли на солнечных пляжах Бодрума, щурился от яркого света и строил планы на следующий ленивый день, а сейчас морщился от серого московского неба. Часовые пояса и спонтанно купленный билет выжали его досуха, но оставаться там он тупо не мог, ведь у его друга сорвало резьбу и его надо было срочно вытаскивать со дна. Ваня забрал с багажной ленты свой чемодан, попутно проверяя Телеграм. Входящих ноль. От Серёжи — гробовая тишина со вчерашнего вечера, когда они обменялись теми нервными сообщениями. Молчит. И это напрягало гораздо сильнее, чем если бы он закидывал его пьяными кружочками или голосовыми на полчаса. Зная Лазарева — этот упёртый дурак сейчас наверняка закрылся в своём огромном доме и методично жрёт себя изнутри. Закинув чемодан в багажник, он плюхнулся на заднее сидение и назвал свой домашний адрес. В голове вертелась сплошная мыслемешалка на тему того, куда тащить этого депрессивного трудоголика вечером. Шумный бар точно мимо. Дохуя чужих глаз, они оба птицы медийные, кто-нибудь обязательно снимет или сольёт в ТГ-каналы. Снять випку в ресторане? Слишком душно и пафосно, Серёжа там сразу накинет на лицо свою привычную броню идеального артиста и будет держать марку, а Ване нужно было вытрясти из него настоящие эмоции. Безопаснее всего было просто забрать его кататься, а потом притащить к себе на квартиру. Сменить картинку с его четырёх стен, где сейчас наверняка каждая вещь фонила воспоминаниями о бывшем. Щёлкнул замок входной двери. Ваня даже кроссовки толком скинуть не успел, как из коридора вылетело возмущённое пятнистое торнадо. Эмилия орала так, будто её не кормили вообще ни разу в жизни, хотя автокормушка исправно поставляла корм, а Никитос проведывал её ежедневно. Она с разбегу попыталась вскарабкаться по его джинсам, требуя немедленной сатисфакции за одиночество. — Да понял я, понял, я бросил ребёнка, худший отец в мире, — хрипло выдохнул Ваня, подхватывая этот комок шерсти под тёплое пузо. Эми тут же врубила дизельный мотор на максималку и боднула его в подбородок. За пятки стянув кроссовки, он прошёл в гостиную и рухнул на диван. Леопардовая кошка сразу же устроилась у него на груди, топча лапами футболку. Ваня уставился в белый потолок, машинально почёсывая её за мягким ухом, и поймал себя на мысли, что ему до зубовного скрежета жаль Лазарева. Перед глазами тут же всплыл тот осенний день, когда Ваню пригласили экспертом на шоу «Ну-ка, все вместе!». Они сидели в Лазаревской гримёрке, жевали какой-то диетический салат из пластиковой тары и просто пиздели ни о чём, чтобы отвлечься от душного павильона. Ваня тогда, помнится, решил поддержать светскую беседу и ляпнул про зимний отдых. Вспомнил, как в прошлом январе Лазарев постил крутые сторис из путешествий, и спросил, куда он рванёт в этом году. Серёжа тогда тяжело вздохнул, отодвинул контейнер с недоеденным салатом и потёр переносицу своими длинными пальцами. Сказал, что вообще-то планировал Эквадор, мол, тихое место, природа, сумасшедшие виды. Но логистика поездки внезапно мутировала в какой-то ёбаный кошмар. — Сначала нужно в Дубай, — устало перечислял он. — Мы с Сашей, мама, Алина с Ади, Никита, Аня, Верочка, две няни… Всех вывезти, поселить, всё организовать. Потом у меня в планах был Эквадор на месяц, чтобы всё там излазить, но Саша против. Говорит, он и так меня месяцами не видит, пока я в турах, всё терпит и подстраивается, а теперь ещё должен отпуск проводить хрен проссышь где? Так что он запросил Майами. В итоге они сошлись на каком-то всратом компромиссе, который даже компромиссом было не назвать. Дубай всем табором, потом Эквадор на жалкую неделю чисто для галочки, а оттуда лететь в Майами. Чтобы Саня, блять, нормально отдохнул. Устал, видите ли, безработный мужик терпеть гастрольный график своего партнёра. Ваня тогда охерел настолько, что даже жевать перестал. Элементарного жизненного опыта хватило, чтобы задать прямой и логичный вопрос. — Слушай, а если он так скучает, пока ты работаешь, почему не прилетает к тебе? — Ваня искренне не выкупал суть проблемы. — У меня когда тур начинается по регионам, Аня вообще иногда на один выходной прилетает в какую-нибудь Самару, чисто чтобы рядом побыть. Ну потому что разлука же по-настоящему мучение. Что ему мешает билеты взять? Он чётко помнил реакцию Лазарева: тот даже не взбесился на то, что мелкий пацан лезет в его взрослую личную жизнь. Просто криво потянул уголок губ наверх. Это выглядело как оскал — жуткий и абсолютно потерянный. — Потому что делать ему больше нечего, Вань, — тихо ответил Серёжа. — Терпеть эти дерьмовые перелёты, джетлаги и мою уставшую после концертов рожу. Ему внимание нужно, а не спящий в номере отеля труп. И вот тогда у Вани в груди первый раз противно ёкнуло. Тревожные колокольчики зазвенели так громко, что игнорировать их стало невозможно. После того разговора он начал аккуратно копать, шаг за шагом выясняя реальное положение дел. Стал чаще писать, чаще спрашивать, как там обстановка дома или в совместных поездках. И Лазарев, видимо, устав держать этот фасад идеальной жизни, спустя время реально раскололся. Он начал жаловаться. На какие-то абсолютно абсурдные, выедающие мозг ссоры. Пошли на какую-то экскурсию в джунгли и в процессе внезапно начался ливень — нытьё и скандал, хули Лазарев не сверился с синоптиками. Поехали на канатную дорогу, а та по техническим причинам встала на полчаса — пиздец, снова Серёжа всё испортил и выбрал хреновую локацию. Отработал ведущим семичасовой концерт, приполз домой и отрубился прямо поверх долбаного покрывала — эгоист, не уделил внимания и не хочет проводить время вместе. Дмитриенко слушал эти голосовые или читал сообщения и понимал: это не случайные конфликты. Это, блять, болото. Токсичное и абьюзивное болото, в котором личность человека просто стирают, вытирая об него ноги и принимая заработанные им деньги и статус как должное. Ваня пытался ему об этом сказать. Выбирал формулировки, чтобы не обидеть, старался донести, что это вообще нихуя не нормальные отношения, когда один постоянно чувствует себя виноватым за то, что просто работает и дышит. Но каждый раз Серёжа либо сворачивал тему, либо начинал оправдывать Сашу, либо вообще брал вину на себя. Парню тогда казалось, что он бьётся головой о кирпичную стену, от которой все аргументы отскакивали, как горох, ей богу. Оказалось — казалось. Мозги всё-таки встали на место, и Лазарев наконец-то пнул этого утырка под зад. Ваня бережно переложил Эмилию на подушки, рывком сел на краю дивана и растёр лицо ладонями, чувствуя, как внутри ворочается глухая злость на этого Малиновского пополам с каким-то лихорадочным облегчением из-за того, что эта пиявка наконец-то отвалилась от его друга. Сейчас он пойдёт под максимально холодный душ, смоет с себя аэропортную пыль, влезет в чистую одежду и поедет вытаскивать Серёжу из той ямы самобичевания, в которую Лазарев уже наверняка нырнул с головой. И Ваня готов был сделать вообще всё что угодно, любую отбитую херню придумать, лишь бы Серёжа даже в самых бредовых мыслях не допустил идею в это болото возвращаться.

***

План был надёжным, как ебучие швейцарские часы: выползти из-под ледяной воды, упасть на кровать буквально на пару минут, просто чтобы обсохнуть и дать спине отдохнуть от кресла самолёта. А по итогу уставший после перелёта организм просто выключил рубильник. Ваня распахнул глаза, абсолютно уверенный, что проспал от силы час, и пошарил рукой по сбитой простыне, нащупывая телефон и, сощурившись от яркости экрана, уставился на цифры. Почти четыре часа дня. — Да ёб твою мать, — хрипло выругался он, рывком садясь на матрасе. Пиздец. Ну просто спасатель года. Лазарев там сидит в изоляции, а его единственный контакт с внешним миром тупо дрыхнет без задних ног. Серёжа наверняка уже решил, что Ваня — малолетний балабол, который просто слился с идеи спасения этого дединсайда, стоило проблеме перестать быть картинкой на экране. А вот хренушки. Ваня открыл их чат и быстро застучал пальцами по клавиатуре: «кидай адрес, принцесса, рыцарь мчит вызвалять тебя из депрессивного замка. 😎🗡️» Он на секунду задержал палец над кнопкой отправки, прикидывая, выкупит ли Лазарев эту отсылку на его грядущее большое шоу в Лужниках. А с другой стороны, а не пофиг ли вообще? Ну назвал сорокатрёхлетнего мужика принцессой — ну бывает, а кто так никогда не делал в целях терапевтического доёба? Ждать ответа лёжа Ваня не собирался. Он стянул с сушилки свои любимые джинсовые шорты до колена, выудил из шкафа обычную чёрную футболку и накинул на себя. Никакого геля на волосы, никакой укладки, хер ли ему выёбываться, если он едет к человеку, у которого жизнь пошла по пизде? Ваня снова подхватил телефон и нахмурился. Под его сообщением горели две синие галочки — прочитано. Но вот ответа не было. Он постоял посреди спальни, глядя на экран, и в голове тут же начали вырисовываться варианты этой блядской тишины. Вариант первый, самый паршивый: этот дурень всё-таки не выдержал одиночества, позвонил своему мудиле, и теперь Серёже просто тупо страшно или стыдно в этом признаться. Вариант второй, более реалистичный: Лазарев прорыдал там половину ночи и теперь банально стесняется показывать кому-то своё отёкшее лицо. Ну, или вариант третий: ему нахер не упёрлась эта агрессивная помощь, и он решил просто откреститься от навязчивого пацана игнором. Ага, идея классная, только с Ваней она не работала. Дмитриенко: але гараж, ты уснул? Дмитриенко: я не отъебусь, ты ж знаешь, Сереж Дмитриенко: не напишешь адрес ты — я напрягу Лизу, чтоб она вышла на твоего директора и узнала адрес у него Дмитриенко: я предупредил, у тебя две минуты, чтобы перестать меня игнорить 🙄 Он стоял и смотрел, как под каждым сообщением мгновенно появляются индикаторы прочтения. Лазарев прямо, сука, сейчас сидел в диалоге и всё видел. Но заветное «печатает…» на экране так и не появлялось. Ваня сжал челюсти, злясь на этого непробиваемого барана. Ладно. Тяжёлая артиллерия так тяжёлая артиллерия, сам напросился, Сергей Вячеславович. Дмитриенко: только не говори мне, что ты его простил… Уведомление булькнуло почти сразу. Телефон выплюнул длинное сообщение с геолокацией и подробным текстом, куда именно сворачивать с трассы. Принцесса всё-таки сдалась. Ваня открыл маршрут в навигаторе и присвистнул. Он, конечно, знал, что Лазарев живёт вдали от бетонных муравейников, закрывшись на своей территории за высоким забором, но не думал же, что настолько далеко! Ему предстояло пилить туда реально часа два, и то, если повезёт проскочить вечерние пробки на выезде из города. — Ну хули делать, — бормотал Ваня, обращаясь к Эмилии, пока засовывал в карман телефон. — Перелёт из Турции пережил, и Московскую область как-нибудь вывезу, правда? Только надо было обязательно машину накормить. Заехать на заправку и плеснуть бензина до полного бака, чтобы потом, когда он вытащит Серёжу наружу, им не пришлось тусить среди фур и люминесцентных ламп с хот-догами. Романтика заправок — это прикольно, но явно не в том состоянии, в котором сейчас находился Лазарев. Ваня нагнулся к ковру и коротко чмокнул развалившуюся Эмилию прямо в нос. — Жди дома, мелочь, батя поехал за гостями. После этого он схватил с полки ключи от тачки, захлопнул входную дверь и сбежал по ступеням во двор. Июльский воздух дышал накопленным за день жаром, разогретый асфальт пах пылью. Ваня пикнул сигналкой, падая на водительское сиденье. Обычно сам он за руль садился редко. Это было бессмысленно, учитывая его график: гораздо проще упасть на заднее сиденье, доверившись личному водителю, пока ты в наушниках разгребаешь демки или отвечаешь фанатам. Но сейчас ни о каком постороннем человеке с чужими ушами в салоне речи идти не могло. Ситуация требовала полного ручного контроля. Он вырулил со своего двора, встраиваясь в плотный поток. Кондиционер дул прямо в лицо, по радио играла какая-то невнятная долбёжка. Ваня дотянул до ближайшей колонки на выезде в сторону загорода и застрял там так основательно, что хотелось биться головой о руль. Пришлось убить целых сорок минут драгоценного времени: сначала ждал своей очереди среди кучи таких же бедолаг, потом возился с пистолетом, потом перегонял тачку и стоял в очереди на кассе, переминаясь с ноги на ногу в душном зале. Всё это время он гипнотизировал взглядом телефон, опасаясь, что Лазарев пришлёт что-то типа «не приезжай, я спать хочу». Но экран оставался чёрным. Серёжа ждал, и это заставляло Ваню молиться богам бензоколонок, лишь бы очередь двигалась быстрее.

***

Дорога по итогу отняла почти четыре ёбаных часа, с Турции, блять, прилететь быстрее было, чем до дома Серёжи добраться. Ваня выжимал из своей машины максимум, прорываясь сквозь остатки пробок, и только когда навигатор наконец-то объявил об окончании маршрута, позволил себе нормально выдохнуть. Он припарковался прямо у массивных кованых ворот. Заглушил двигатель, опустил стекло, впуская в салон июльский воздух, и оценивающе оглядел то, что виднелось из-за высокого забора. Масштабы, конечно, впечатляли. Двухэтажная махина из камня и стекла, с идеальными линиями и скрытой подсветкой. Ваня-то себе тоже сейчас дом строил, вкладывая туда кучу бабок и нервов, но до таких дворцов ему было объективно далеко. А с другой стороны — если прикинуть математически — для Лазарева этот метраж был нихуя не просторным. Впихнуть под эту крышу двоих собственных взрослеющих детей, своего любовника и дочь этого прилипалы, толпу нянь… Это ж просто пиздец. Это не элитный особняк, это дорогая коммуналка. Неудивительно, что Серёжа вечно искал повод сбежать на работу. В таком таборе крышей поехать можно, особенно когда твой любимый человек тебе эту крышу ещё и расшатывает бонусом. Ваня мотнул головой, отгоняя эти мысли, достал телефон и быстро набил в чат: «карета подана, ваше высочество, милости прошу на выход.» Отправил. И вот тут его накрыло суровым осознанием реальности. А дальше-то что? Он сидел, барабаня пальцами по оплётке руля, и понимал, что у него вообще-то нет никакого плана. Ну вот выйдет сейчас Лазарев. Ну покатает Ваня его по вечерним улицам. А потом? Понятно, что Серёже нужно было физически сменить обстановку на что-то простое и отвлекающее, вытащить его из этого склепа воспоминаний. Но почему Ваня решил, что тащить суперзвезду и взрослого мужика к себе в квартиру — это гениальная и охуенно рабочая темка? Да, они норм сдружились в переписках за последние месяцы. Но это переписки. Это буквы на экране. Это совершенно не значило, что сейчас бронированный и вечно держащий марку Лазарев с разбегу кинется к нему на шею, начнёт изливать душу и сопливить ткань его футболки. Скорее всего, он просто будет молчать с бетонным лицом. Ваня упрямо уставился на тёмные ворота. Если Серёже надо будет помолчать — они помолчат. А если этого каменного мужика всё-таки прорвёт, то Ваня был морально готов ко всему. Надо будет только заскочить по пути за упаковкой бумажных платочков, чтобы не пришлось вытирать слёзы кухонными полотенцами. Ничё, справятся и вывезут, Ваня всё-таки не пальцем деланный. Металлические створки дрогнули и медленно поползли в стороны. На выходе показался Лазарев. Ваня прищурился, силясь разглядеть его через лобовое стекло, и едва не пробил ладонью лицо от эпичности этой картины. Этот патологический мерзляк и параноик выперся на улицу посреди знойного июля в объёмной толстовке, низко натянутой бейсболке и, блять, в тёмных солнцезащитных очках. Конспирация уровня Бог. Аплодисменты и Оскар этому гению маскировки. Серёжа подошёл к машине, молча открыл дверь и тяжело упал на пассажирское сиденье. Движения у него были какие-то рубленые и странно резкие. Он дёрнул на себя ремень безопасности, защёлкнул его и просто упёрся слепым из-за темных стёкол взглядом куда-то прямо перед собой. В салоне повисла неловкая тишина. Ваня посмотрел на этот памятник человеческому отчаянию, стиснул зубы и понял, что действовать надо жестко, иначе они так до утра просидят. Не то, чтобы он был сильно против, конечно, но у него, вообще-то, были другие планы. Он сложил руки на верхней дуге руля, положил на них подбородок, повернул голову и вперился взглядом в Серёжину отрастающую щетину. — Так, Серёж, сразу обозначаю правила этого вечера. Броню свою защитную по-настоящему снимай прям тут, кинь на заднее. Сегодня ты просто Серёжа, которому больно, а не артист Сергей Лазарев, не Лидер Сотни, и тому подобное, оке? Лазарев замер. Его грудь под серой тканью толстовки прерывисто поднялась. Он всё-таки повернул к Ване голову, выдержал какую-то внутреннюю борьбу, которая явно читалась в линии сжатых челюстей, тяжело и рвано вздохнул. А затем стянул с себя этот идиотский маскарад из кепки и очков, небрежно швырнув их назад. Парень внутренне содрогнулся. Он оказался действительно прав. Серёжа выглядел катастрофически: под покрасневшими глазами пролегли глубокие фиолетовые тени, кожа казалась серой, а сам он выглядел так, будто просто рыдал всю ночь в обнимку с ведром мороженого под сопливые фильмы. — Ещё правила будут? — голос Серёжи прозвучал под стать его виду: глухо и без всяких привычных обертонов. Как будто внутри у него реально выбили главный рубильник и всё тело теперь питалось от слабенькой аварийной батареи. — Да, — легко кивнул Ваня, выпрямляясь в кресле. — Тебе можно плакать и материться сколько влезет, но главное правило одно: пока ты со мной — ты недоступен. Ни для кого. Так что отдавай телефон. Он решительно протянул открытую ладонь прямо к груди Лазарева. Серёжа дёрнулся. Его бровь поползла вверх, а во взгляде отразился кристально чистый ахуй. Он явно не ожидал, что этот пацан вдруг начнёт диктовать ему условия с такой безапелляционной наглостью. — Дмитриенко, не дури, а? — устало и с раздражением выдавил Серёжа, полностью откидываясь затылком на подголовник и снова уводя взгляд в спасительное лобовое стекло. — Я и так на твою вылазку согласился, но ты перегибаешь. Ну а кому сейчас легко? Ваня и не рассчитывал, что этот упёртый баран просто возьмёт и сдаст своё главное средство контроля. Этому страдальцу сейчас явно куда комфортнее было бы зарыться поглубже в свою травму, сидеть в раковине, листать старые фотки в галерее и расколупывать свежую рану. Но у Вани были другие планы как на самого Серёжу, так и на его депрессию. — Лазарев, — подчёркнуто серьёзно окликнул его Ваня, не убирая протянутой руки. — Мне по-настоящему никуда не упирается, чтобы ты крутил его в руках весь вечер, постоянно проверял ебучие уведомления, смотрел, не написал ли он чего там, и тому подобное. Мы сегодня по-настоящему шлём бывших Саш нахуй. У меня тоже такая есть, если помнишь, так что я с тобой уйду в отрыв. Но для этого надо сдать телефон. Давай же, ну Серёж, ну пожалуйста. Ваня сам услышал, что последняя фраза дала сбой и прозвучала уж слишком умоляюще и мягко. Но зато именно эта проклятая интонация пробила бетонную стену лазаревского скептицизма. Серёжа снова повернулся к нему и посмотрел каким-то запредельно странным и долгим взглядом. В его карих радужках мелькнула эмоция, которой Ваня там раньше никогда не видел, и которую он сейчас благоразумно предпочёл вообще никак не расшифровывать, чтобы не сломать себе мозг окончательно. Лазарев снова вздохнул, сунул руку в карман джинс, молча вытащил свой заблокированный айфон и вложил его прямо в Ванину ладонь. Пальцы на мгновение соприкоснулись, обжигая контрастом чужого тепла. Ваня тут же перебросил трофей в нишу своей двери, чтобы у пассажира даже соблазна не было до него дотянуться, и абсолютно искренне улыбнулся. — Ну вот, по-настоящему хороший мальчик, Сергей Вячеславович. Погнали. Он перевёл коробку в драйв и мягко нажал на газ, направляя машину к выезду из посёлка на тёмную трассу. И изо всех сил старался игнорировать тот тяжелый, долгий и отчего-то потеплевший взгляд, которым продолжал сверлить его профиль Лазарев после этой шутливой фразы. Нервы и так были ни к чёрту. Главное сейчас было — просто вывезти этого мужика из его персональной пустоты. Они проехали буквально пару километров по даже и не думавшей пустеть трассе, когда Ваню внезапно пробило на идею. Он перехватил свой айфон с консоли, привычным смахиванием снял блокировку и, даже не глянув на экран, просто внаглую протянул светящийся аппарат Лазареву. — Музыку включи по настроению, если хочешь, — бросил он, следя за дорогой. Серёжа машинально перехватил гаджет, но как-то странно завис, награждая Ваню абсолютно непонимающим взглядом. Парень же сделал вид, что изначально именно это и задумывал, а не сочинял на ходу. — Предлагаю Люсю, будем ехать и по-настоящему фальшиво орать, — Ваня усмехнулся и выдал скрипучим фальцетом, специально не попадая в ноты: — Я поднимаю тост за своего бывшего, какие обиды, мы ведь взрослые люди. Хочу пожела-а-ать всего наилучшего, но лучше меня в твоей жизни не буде-е-ет! Он пропел это и весело скосил глаза на пассажира, ожидая ну хотя бы слабой улыбки, раздраженного вздоха или просьбы не делать больно ушам профессионального артиста. Но Серёжа не смеялся. Он пялился абсолютно пустым взглядом в открытое меню ваниного телефона. Только уголки его губ вдруг дрогнули в какой-то болезненной и кривой усмешке. — Ты… доверяешь мне свой телефон?.. — хрипло уточнил Лазарев. Он нервно прокашлялся, словно слова застревали в горле. — Почему? Ваня откровенно завис. В его голове этот вопрос вообще не стыковался с реальностью. Концепт недоверия в такой банальной мелочи тупо отсутствовал в его координатах. А что ему скрывать-то? Запросы в поисковике? Всратые кружочки с музыкантами? Порнуху в конце-то концов? Да они оба взрослые мужики, кого этим удивишь? — Э-э… ну да, а что мне скрывать-то? — что подумал, то и озвучил Дмитриенко, равнодушно пожимая плечами и врубая поворотник для перестраивания. — По чатам ты явно не полезешь, а если и полезешь — ваще пофиг, поржёшь хоть, может, с мемов, которые мы с пацанами друг-другу кидаем. Серёжа как-то тяжело хмыкнул и опустил взгляд на гаджет в своих руках, бездумно проводя подушечкой пальца по стеклу. Ваня наблюдал за этим боковым зрением, охуевая всё сильнее и не врубаясь в причины такого странного, почти поломанного поведения. Ему же реально нечего было прятать, ни от Серёжи, ни вообще от близких ему людей. — Саша… — начал Лазарев. Его голос дрогнул, вынуждая сделать паузу и сглотнуть. — Всегда держал телефон экраном вниз. И блокировал сразу, стоило мне лечь или сесть рядом… говорил, что у него должно быть личное пространство, куда я не буду совать свой любопытный нос. Что ему неприятно моё недоверие, раз я так сильно хочу залезть в его телефон. Заявлял, что никто кроме него не сможет встречаться с таким параноиком, как я, что это ненормальное поведение… Внутри у Вани всё вскипело до такой степени, что ему захотелось в ту же секунду развернуть тачку, чтобы поехать, найти этого ублюдка и просто переехать его раз эдак …дцать. Горло сдавило от ядовитой злости за Серёжу — этот кусок дерьма годами целенаправленно внушал Лазареву, что тот больной. Ломал его самооценку, жрал его эмоции и заставлял верить в собственную ненормальность. Малиновский выставлял того, кто ради него из кожи вон лез, ёбаным истериком просто для того, чтобы было удобно сидеть на шее и не нести ответственности. Пульсирующая отвращением жалость к человеку на соседнем сидении сдавила Ване ребра. Да как так можно-то, блять, обращаться с близкими людьми?! Он с такой силой стиснул руль, пытаясь запихнуть свою злобу куда подальше, что кожаная поверхность жалобно скрипнула. Серёже сейчас нужны были не агрессия и не домыслы, а просто якорь адекватности. Подтверждение, что с ним всё в абсолютном порядке. — Серёж, послушай меня, — Ваня отчаянно подбирал интонацию, чтобы звучать уверенно. — Это вообще никакая не паранойя. Это, блять, защитный инстинкт. Когда от тебя по-настоящему что-то шкерят, дергаются при малейшем приближении и тому подобное — любой здоровый человек начнёт ловить загоны. Желание убедиться, что от тебя не прячут дерьмо, когда его явно прячут — это по-настоящему нормальная реакция. Никакой ты не параноик. Этот мудила просто манипулировал тобой, чтобы ты чувствовал себя виноватым, понимаешь? Лазарев не ответил, продолжая крутить телефон в пальцах. Ваня почти на физическом уровне ощущал ту бурю, которая сейчас бушевала внутри этого сильного мужика. — Смотри, — парень чуть сбавил скорость, бросая короткий успокаивающий взгляд на своего пассажира. — У нас с Аней пароли никогда секретом не были, мы их от телефонов друг-друга наизусть знаем. Она когда ко мне на гастроли прилетает, то спокойно забирает мою мобилку и из-за кулис меня снимает для мамы, отвечать может на что-то, пока я на сцене. Лиза моя тоже все доступы имеет — и это абсолютно нормально, моё личное пространство от этого никак не страдает. Улавливаешь разницу? Когда тебе нечего скрывать, ты телефон к сердцу не прижимаешь. Ваня вновь устремил взгляд на дорогу, но мысленно всем своим существом был с Серёжей. У него сердце щемило от того, насколько Лазарев был разрушен этими отношениями, раз его приводил в шок банальный разблокированный экран. — И тебе я доверяю ровно так же, — закончил парень без всякого подвоха. — Так что давай, вырубай эти загоны и врубай Люсю, мы едем орать и лечиться. — Какая Люся, Вань? — всё так же безрадостно отозвался Лазарев, даже не поворачивая головы, продолжая бездумно перелистывать рабочие столы на чужом экране. — Я, по-твоему, брошенная молодая девчонка? Ты бы мне ещё Асти предложил. Ваня прыснул, но тут же скорчил серьёзное лицо и картинно закатил глаза. Они как раз тормознули на перекрёстке, что позволило ему повернуться к пассажиру и, вновь растягивая губы в наглую улыбку, ответить: — Ну а чё нет? Нас больше нет, попытки вернуть всё излишни, ты навсегда теперь мой преданный бывший, — дурачась и специально фальшивя, протянул парень, раскачиваясь на сиденье. — Преданный бывший снова на проводе-е-е, ночью без повода-а-а… по-настоящему классика расставаний же, Серёж, давай? Или эту… блин, как же там… Ваня защёлкал пальцами одной руки, другой перехватывая руль. Слова нужной песни вертелись на языке, но уставший мозг наотрез отказывался их собирать в строчки. — Включи «Феникса» Аниного, пожалуйста, а не то я по-настоящему свихнусь, пока попытаюсь сам вспомнить, — взмолился парень, кидая быстрый взгляд на Лазарева. Тот сидел, всё так же вперившись в стекло мобильника, и Ване оставалось только догадываться, какие сейчас тяжёлые процессы запущены в этой беспокойной голове. Он анализирует свои законченные отношения? Пытается осмыслить, что у Вани с его девушкой какая-то абсолютно прозрачная херня без секретов, раз они знают все пароли друг друга? Или просто реально не хочет слушать женский поп-страдальческий репертуар? Ну, ничего, послушает и расколется как миленький, никуда не денется. Спустя ещё пару минут Лазарев всё-таки сдался. Он пару раз тапнул по стеклу, и салон внедорожника до краёв заполнил надрывный голос Анны Асти. Не сказать, что Ваня числился в рядах её преданных фанатов — он всё-таки предпочитал старый рок или рэперов — но кто в этой стране не знает её треков? Правильно, никто. — Я слишком ра-а-анена, но мне так хочется жить, — с чувством подпевал Ваня, выбивая ритм пальцами по кожаной оплётке руля и качая головой. — Я слишком сильная, чтобы упасть и не встать, по-ра взлетать, это мой фирменный стиль… Ну же, Серёж, у тебя же даже крылья набиты, подпевай, давай же! Грянул припев. Ваня пел его уже не фальшивя, в голос, выводя ноты и постоянно кидая настороженные взгляды на притихшего мужчину. Блин, слов он не знает, что ли? Или гордость не позволяет? Или тупо боится, что сейчас в истерику сорвётся, если рот откроет? Да чёрт его разберёт, может он вообще просто стесняется. Но к концу второго куплета Серёжа всё же не выдержал. — Прощай, прости, ведь мне так хочется жить, — едва слышно проговорил он вокализ вместе со словами из колонок и поднял лицо, невидящим взглядом уставившись в потолок салона. У Вани внутри всё болезненно сжалось. Ему захотелось прямо сейчас затормозить в первом же попавшемся дворе, заглушить мотор и просто по-человечески сгрести этого несчастного мужика в охапку. Обнять крепко-крепко и разрешить ему выреветь всю свою персональную боль прямо себе в футболку. Но он понимал, что время для этого ещё не пришло. Сначала Серёже надо было окончательно пробить его грёбаную железобетонную броню, расколупать эту гнойную рану до самого основания, чтобы слёзы пошли сами. Трек закончился. Ваня безапелляционно забрал свой телефон из чужих пальцев, на ходу вбивая в поисковик следующую композицию, которая сейчас гарантированно снесёт Серёже все остатки выдержки. Сначала вытряхиваем яд, а уже потом будем хоронить бывших — иначе этот детокс не работает. — Секунду назад было нежно и тихо… — затянул пробирающий до мурашек голос Арбениной. Ваня боковым зрением мгновенно уловил, как Лазарев крупно дёрнулся, а его руки, лежащие на бёдрах, моментально сжались в кулаки. Парень скосил на него глаза и увидел, как Серёжа нервно облизал пересохшие губы и затравленно уставился в окно с пассажирской стороны. Музыка работала и била точно в цель. — Серёж, плачь, если от этого станет легче, тебе по-настоящему нечего меня стесняться, — Ваня поймал момент, когда автомобиль замер на очередном светофоре. Он протянул руку и уверенно опустил ладонь прямо на каменное плечо Лазарева, сжимая пальцы — знак того, что он здесь, он рядом и он не осудит. Под его рукой чужое тело вдруг прошило такой неконтролируемой дрожью, что у Вани дыхание перехватило. Первый, совершенно беспомощный и жалобный всхлип прорвался сквозь губы мужчины. Рука Лазарева тут же метнулась к лицу, судорожно стирая с щёк свидетельства слабости, но безжалостно бьющие из колонок строчки: «Я больше не верю в любовь, извините… жестокий урок» сработали как последний камень, который наконец-то прорвал эту плотину. Серёжа сломался. Он резко опёрся локтями на свои колени и сокрушённо уткнулся лицом в ладони, заполняя автомобиль рваными и такими болезненными звуками своей истерики. Ваня продолжал успокаивающе поглаживать его вздрагивающее плечо большим пальцем, пока зелёный сигнал светофора не заставил его вернуть обе руки на руль и тронуться с места. Но то, что ему пришлось прервать спасительный физический контакт, вообще не означало, что он оставит Лазарева вариться в этом аду в одиночестве. — Во-о-от так, мой хороший, давай, выпускай из себя всё это дерьмо, — размеренно забормотал Ваня, вообще не фильтруя базар и не заморачиваясь тем, что с его губ слетело какое-то до одури нежное прозвище в адрес взрослого и состоявшегося человека. Хотя если разобраться… Серёжа ведь и правда был хорошим. Даже слишком хорошим, учитывая ту змеиную, съедающую людей заживо сферу шоу-бизнеса, в которой они оба варились. Это был какой-то ошеломляющий парадокс. Мужик, который собирал стадионы, зарабатывал миллионы и имел неприкасаемый авторитет, внутри оказался пугающе наивным. Слишком… открытым. Слишком честным и отдающим. Ваня время от времени кидал на него быстрые, полные жалости взгляды и просто не укладывал в голове, как Лазарев дожил до своих сорока трёх лет, не превратившись в законченную циничную мразоту. Он же выворачивался наизнанку ради тех, кого любил. Вкладывался в любые отношения — будь то личные, рабочие или дружеские — на все двести процентов, старался угодить, сглаживал углы и закрывал глаза на откровенный абьюз со стороны Малиновского. Как можно было так слепо и искренне верить человеку, который просто методично пил из него кровь? В Серёже было столько нерастраченной любви и заботы, что он готов был заливать ею даже того, кто банально вытирал об него ноги — и это пугало до чёртиков. Пугало то, что человек с такими огромными ресурсами и возможностями позволил загнать себя под плинтус и поверить в собственную никчёмность. На следующем светофоре машина плавно клюнула носом, останавливаясь, и Ваня тут же вернул руку на чужую спину, легонько растирая напряжённые лопатки. — Выдыхай, Серёж, ты по-настоящему всё правильно делаешь, тупо в слёзы это спускай, — продолжал монотонно нашёптывать Ваня, слушая, как этот огромный и сильный человек рядом с ним задыхается от прорвавшейся боли. — Никто не заслуживает той херни, через которую ты прошёл. Тем более ты, понял меня? Ты охеренный. В голове у Дмитриенко красной строкой пульсировало ничем не замутнённое желание защитить. Не как партнёра, не как кумира, а просто как очень близкого друга, которого несправедливо и жёстко избили там, где он был максимально беззащитен. Ваня ненавидел несправедливость на органическом уровне. А то, что этот хер с горы вытворял с Серёжей — было лицемерием и несправедливостью высшего сорта. — Я вообще поражаюсь, как ты этот цирк так долго вывозил, — добавил Ваня, мягко сжимая пальцы на основании шеи Лазарева, массируя натянутые мышцы. — Давай, мой золотой, выжигай эту дрянь. Сейчас приедем ко мне, ёбнем чего-нибудь крепкого, и завтра ты проснёшься с пониманием, что всё по-настоящему закончилось. Я рядом, слышишь? Никто тебя больше донимать не будет.

***

Они наматывали круги по ночной столице уже почти час. Широкие проспекты плавно сменялись тёмными набережными, освещёнными бесконечными рядами уличных фонарей. Ваня намеренно увёл машину подальше от тусовочных скоплений, продолжая нарезать бесцельные километры по спальным районам. Музыка из динамиков играла на самом минимальном уровне громкости, растворяясь в мерном шуршании шин по асфальту, потому что салону внедорожника сейчас вообще не требовалось звуковое заполнение. Плотину Лазарева наконец-то снесло окончательно. Слёзы закончились, уступая место словам. Долго копившееся, гниющее внутри напряжение просто выливалось наружу. Серёжа сидел, отвернувшись к боковому окну, и говорил, говорил, говорил, лишь иногда прерываясь на судорожные, всхлипывающие вдохи. — Я чувствовал себя каким-то ущербным мудаком последний год, — хрипло произнёс Лазарев, стирая ладонью влагу с подбородка. — Я же постоянно, блять, ловил себя на мысли, что тупо не хочу возвращаться домой. Специально забивал себе график по максимуму за пределами Москвы. А если торчал в столице на этих вечных съёмках, то сам ебал мозг режиссёрам, требовал снять ещё пару дублей, придирался к мелочам… просто чтобы оттянуть время отъезда. И ненавидел себя за это. Я же думал, что проблема во мне, что это я испортился и избегаю близкого человека. Ваня до боли стиснул пальцами оплётку руля. Внутри него поднималась такая тёмная злость на эту пиявку, что хотелось впечатать кулак в приборную панель. Лазарев, который рвал жилы на работе, винит себя за то, что его организм банально отторгал абьюзера. Охуеть просто можно. Парень даже не пытался вставлять свои комментарии, понимая, что Серёже нужно выблевать эту боль до последней капли. И следующая история ударила по нервам ещё сильнее. — А он… он ведь даже не приехал на премьеру нового шоу в Питере, — Лазарев судорожно вздохнул, и от этого надломленного звука у Дмитриенко всё в груди перевернулось. — Обиделся на что-то накануне, даже трубку брать перестал. У меня первый концерт огромного тура, нервы на пределе, а я один в номере сижу… Парень перестроился в правый ряд, тяжело сглатывая образовавшийся в горле ком. Он сам всегда нервничал перед крупными концертами, и ему действительно важно было видеть за кулисами тёплую улыбку Ани и ощущать её подбадривающие объятия перед выходом на сцену. Это базовые, сука, вещи для артиста, который отдаёт всего себя залу. Оставить близкого человека в такой момент одного из-за высосанной из пальца обиды — это был настоящий психологический садизм. — А когда я вернулся в Москву… — Серёжа надломлено усмехнулся, уставившись невидящим взглядом в мерцающую приборную панель. — Я чувствовал себя таким виноватым за то, что сделал что-то, что спровоцировало такую обиду… Я ему дорогущий браслет тогда купил, хотя и так денег особо не было, всё в шоу вбухал… но мне нужно было извиниться, понимаешь? Дома в спальню пришёл, разделся, в постель к нему полез, выпрашивал прощение, стелился… извинялся собой, своим телом, лишь бы он перестал меня игнорить и обесценивать. — Блять, Лазарев, ты себя вообще слышишь?! — Ваня не выдержал. Его голос сорвался, резанув салон агрессивной подачей, потому что тормоза отказали напрочь. — Ты перед ним на коленях ползал не зная за что?! Тебе не за что было извиняться! Тем более телом и подарками! Твой бывший просто по-настоящему манипулировал твоим чувством вины. Ему было выгодно сделать тебя крайним, чтобы ты бегал за ним и доказывал свою полезность. Это не ты ущербный, Серёж, это он паразит! — А ещё я очень хотел помочь ему вернуть карьеру, Вань, — Серёжа уже не мог остановиться, игнорируя все слова, которые пытался вложить в его голову парень. Он продолжал выплёвывать признания одно за другим, словно боясь, что если замолчит, то это дерьмо снова осядет внутри. Слезы блестели на его щеках в отсветах уличных фонарей. — Я договаривался с разными артистами, платил им из собственного кармана огромные бабки, чтобы они взяли Сашины песни себе в репертуар и пиарили их. Я же Полю подбил на этот дуэт, чтобы показать всем, какой он автор классный! Отвалил ей кучу денег, умолял согласиться, чтобы сделать ему такой сюрприз на день рождения. Я вытягивал его, как мог. И всё равно оставался недостаточно отдающим и постоянно пропадающим на гастролях эгоистом. — Серёж, тормози, блять, — Ваня резко подался вперёд, перебивая весь этот монолог саморазрушения злым тоном. — Какая карьера за твои деньги?! Ты хоть осознаёшь, что он по-настоящему жрал тебя заживо? Ты пахал за двоих, заносил мешки налички за его треки, а он об тебя ноги вытирал через ебучие манипуляции и обидки, заставляя тебя на цыпочках вокруг него бегать! Это ни разу не партнёрство. И уж тем более никакая это не любовь! Ты поступил по-настоящему правильно, когда собрал вещи и вычеркнул этот дурдом из своей повседневности, понимаешь меня? Серёжа закрыл лицо ладонями, шумно втягивая воздух пересохшим носом. Ткань на его широких плечах мелко вздрагивала в такт рваному дыханию. — Я же думал, что если буду стараться ещё чуть больше, он оценит… Я же и правда безмерно сложный человек, с невыносимым графиком, и жить со мной под одной крышей — уже подвиг… Я чувствовал себя… словно я обязан вечно искупать свою популярность в отношениях и быть удобным. У Вани перед глазами натурально всё застилало алой пеленой от бешенства. Внутри клокотала такая ядовитая злость на Малиновского, что пальцы сами всё сильнее сжимали руль. Как, блять, этот ублюдок вообще смел так размазывать человека, который готов был свернуть ради него горы?! Без зазрения совести пользоваться его миллионами, огромными связями, жрать его эмоции полной ложкой, а потом с наглой рожей выставлять Лазарева вечно виноватым и вгонять в бесконечные долги за своё же присутствие. Мразь. Просто конченая, расчётливая мразь. И вместе с этой агрессией к чужому бывшему Дмитриенко накрывало острой, почти физической обидой за самого Серёжу. Он видел перед собой невероятно талантливого, уверенного на публике мужчину, чьё имя собирало стадионы в каждом городе, а сейчас этот огромный артист сидел рядом сломанный, выпотрошенный и искренне верящий, что недоработал именно он. Мучился виной за то, что просто хотел нормальной жизни и честной отдачи. Ване хотелось прямо сейчас вдолбить в его прекрасную голову недостающую адекватность. Вытащить за шкирку из этого ментального ада, отмыть от навязанных комплексов и доказывать хоть до утра, что с Серёжей всё абсолютно так. Что он не заслужил этого потребительского пиздеца. — Ничего ты не обязан, это ж бред по-настоящему! Не смей даже так думать, — отрезал Дмитриенко, выруливая в правый ряд и останавливаясь на красный свет светофора. Он повернул голову, хмуро разглядывая сгорбленную фигуру на пассажирском кресле. — Если человеку по-настоящему дорог его любимый, он примчится хоть в Питер, хоть на край света, чтобы за кулисами с полотенцем стоять и поддерживать. Он не будет выкручивать тебе нервы и выжимать из тебя еблю ради прощения за свой же проёб. — Знаю… — Лазарев отнял длинные пальцы от лица. В красных, воспалённых глазах промелькнул резкий отблеск фар встречного автомобиля. Он вперился взглядом в Ваню, словно сканировал молодого парня на малейшую скрытую фальшь, а затем устало прикрыл веки и откинулся затылком на подголовник мягкого сиденья. — Я просто так заебался, Вань, от того, что вечно я какой-то не такой… — Нормальный ты, очень даже такой, но знаешь, что самое стрёмное во всей этой херне? То, что ты даже сейчас занимаешься разрушительным самобичеванием, — с резким напором перебил его Ваня. — Оправдываешь его дебильные обидки, сокрушаешься, что отношения не выжили и тому подобное. Стоп, Лазарев. По-настоящему выключай это дерьмо прямо сейчас. Ты отдал этому паразиту столько, что он ещё в следующей жизни расплачиваться будет. Ты сделал всё, что мог, и даже больше. Тебе больше не за что перед ним извиняться, и перед собой тем более. Серёжа болезненно и рвано выдохнул, снова пряча лицо в ладони, словно пытаясь скрыться от летящих в него беспощадных фактов. Ваня лишь упрямо поджал губы, уводя внедорожник на съезд к своему району. Он сегодня ни хера не планировал играть в мягкого психолога. Он собирался взять Лазарева под свою личную защиту и ни на шаг не подпускать к нему прошлое, пока этот замечательный человек не соберёт себя заново.