I can’t help but wonder

      Сперва был свет. Яркий свет, режущий глаза, и полная дизориентация.       «Что со мной?» — вполне закономерный вопрос, возникший в голове мужчины.

***

      — О отец, великий громовержец, король богов, — в голосе девушки слышалась решимость, хотя она и говорила, опустив глаза.                   — Я слушаю тебя, дочь моя, — откликнулся он с великолепного трона, выкованного Гефестом, — с чем ты пришла ко мне? — и, немного помолчав, с едва уловимой усмешкой добавил, — неужто нужно вызволить ещё одного неудавшегося героя?       Подумав над тем, как деликатнее, или, если хотите, дипломатичнее выразить свою просьбу, которую отец наполовину угадал, девушка продолжила:       — Вседержатель, я ничего не могу скрыть от тебя. Да, ты прав. Я пришла просить тебя об освобождении… но не героя, — голос понизился, но источал прежнюю решимость, — богини.       — Позволь полюбопытствовать, — слегка подняв брови, — какая бессмертная удостоилась чести быть под протекторатом самой Афины-Паллады?       — Калипсо, — в зале воцарилась тишина.       — Что же, ты решилась сделаться освободителем всех страждущих? — и вновь усмешка.       Ответа не последовало. Дочь верховного бога всё же могла потягаться с ним в своей гордости, даже когда просила.       — Не думаешь же ты, что я и впрямь заточил её на острове из-за опасения перед глупой маленькой девицей? Моя мудрая дочь, ты прекрасно понимаешь, что это был вопрос чести. Как я мог оставить безнаказанным бога, который восстал против меня? Как я мог допустить думать всем остальным, что они могут без опасения ослушаться меня? — он сделал акцент на последнем слове. Афина молча слушала монолог Зевса, — так что же, если я отпущу её, это, верно, значит, что воля моя не стоит ничего? По какому праву молишь ты меня об освобождении дочери мятежника?       Вот и этот вопрос. Конечно, он его задал. Совоокая богиня знала, что будет так, но не могла произнести единственный ответ, который у неё был: «Что, если бы мы несли в мир больше блага и начали с самой несправедливо осужденной «преступницы»?»       — Ты не отвечаешь… — не упрек, а констатация факта, — и я знаю почему. Тебе стыдно. Потому что с недавних пор в тебе появилась эта мягкотелость и это безрассудное стремление «творить добро», свойственное смертным. В тебе, богине, которую почитают за мудрость! — сейчас — упрек, — Верно, и сейчас ты руководствуешься тем же. Я слышал о том, что ты сделала с Арахной, — Афина вновь посмотрела на него с вопросом, который тут же погасила в своих глазах. Ну конечно, он знает, — вернуть проклятой девице истинный облик — как по-человечески. Впрочем, не буду тебя за это упрекать — это твои личные счёты. И у неё слишком прелестное личико, чтобы прятать его под маской мерзкой твари, — греховодник лишь поднял уголок губ.       «Кем же ты явишься в этот раз? Лебедь, дождь, бык — как же банально…» — подумала девственная богиня, — «Надеюсь, этого не случится. Бедная девушка наконец-то нашла своё счастье».       — Я могу это сделать, — Афина подняла на отца взгляд, заведомо зная, что будет подвох, — но я не стану, — просто закончил он.       «Потому что я так хочу и, что важнее, могу» — стояло в воздухе неозвученной фразой.       — И тебе говорю покончить с этой дурью, покуда не нажила проблем, — грозно завершил Зевс. Очевидно, разговор был окончен.       Афина-Паллада низко поклонилась вседержателю и вышла вон.

***

      Стройные кипарисы легко покачивались на ветру. Лазурное море расходилось кругами от рыб. На холме стояла тишина.       «Козий остров, козий остров» — презрительно передразнивала богиня, — «смертные и правда иногда очень глупы. Как они могут не видеть этой красоты?». Афина предавалась раздумьям, сидя на одном из многочисленных склонов гористой Итаки, которая так полюбилась ей после возвращения протеже на родину.       «Наконец», — она подалась вперед, увидев вдалеке приближающийся корабль, — «Одиссей, неужто ты ни из одного плавания не можешь вернуться вовремя?».       Она ждала своего друга с его семьей из путешествия в некоторые эллинские царства, куда они отправлялись, чтобы, после долгого отсутствия царя Итаки, посетить старых друзей, возвестить о своем возвращении и в надежде найти 21-летнему Телемаху жену…       Ну, хотя бы невесту…       Ну, хотя бы ту, кто ему понравится.       Когда Одиссей сказал об этом своей божественной союзнице, она лишь деловито покивала и приняла серьёзный вид: «Да-да, царевичу в его возрасте уже пора обзавестись невестой».       «Он ей не обзаведется, конечно», — думала она про себя, — «если не вынет свой язык из… пасти Цербера, и не признается Поликасте из Пилоса в том, что питает к ней нежные чувства. Да, для этого было бы недурно хотя бы поздороваться с девушкой, которую Телемах боится, как огня, потому что «она же такая… такая! Афина, ты бы только видела её…». Ой, а уж когда ему придется и отцу признаться, что кто-то уже есть в его сердце… В его сердце воинственного волка! Кажется, моего божественного бессмертия не хватит, чтобы лицезреть это мгновение».       Наконец, корабль причалил. «Ну, многоумный Лаэртид, почти меня итакийским гостеприимством и мудрым советом», — и совоокая богиня направилась к царскому дворцу. Всё-таки, что-то есть в этом передвижении пешком. Не во всём дурны смертные, ох, не во всём.

***

      — Все выйдите из зала, — приказал Одиссей. Слуги послушно, не поднимая глаз, засеменили друг за другом прочь. К их царю приехал посланник с чрезвычайно важными новостями.       Когда за последним закрылась дверь, Афина приняла свой истинный облик.       — Одиссей, — сказала она вместо приветствия, — Пенелопа, Телемах.       — Афина, — ответил тем же хозяин, — разделишь с нами трапезу?       — Не откажусь от вина, — Телемах радостно смотрел на свою «приятельницу», Пенелопа молча ждала слов богини, со сдержанной улыбкой кивнув ей в знак приветствия. Неужто и вправду то, что дочь Зевса сидит с ними за одним столом, стало нормой?       — Ты расскажешь, с чем к нам пожаловала? Прийти поздороваться — не в твоем характере, — спросил Одиссей, передавая стакан с вином.       — Осторожнее, Лаэртид, не пытайся перехитрить богиню, — с напускной суровостью ответила она и тут же ухмыльнулась.       — Насчёт «перехитрить»… для чего ты устроила это представление с переодеванием в посла?       — Ты сразу понял, что это я?       — Афина. Послы, которые прибыли из «Пилоса, откуда они спешили, не успевая дышать, со срочными новостями», не предстают чистенькими, как после купания в пруду, и в красоте, подобной Адонису, — он слегка поднял бровь.       — Опять ты это сделал… Знаешь, я бы могла переместиться прямо сюда, или к тебе на корабль, конечно, но, как всегда: множество вопросов, кто-то падает в обморок, у другого — приступ, третий принимает это за благословение и идёт с одной палкой завоёвывать Аргос… А я же пытаюсь уменьшить ущерб, а не преувеличить его, — несколько досадливо отозвалась богиня.       — Когда-то твоё искусство маскировки достигнет мастерства. В конце концов, ты богиня стратегии, а не хитрости, — мягко улыбаясь, «успокаивал» Одиссей.       — Скажите же мне, как прошло ваше путешествие? — обратилась Афина к чете. У Телемаха-то уже при упоминании «пилосского посланника» глаза загорелись да кончики ушей покраснели. Ну какой он волк? Так, маленький волчонок.       — Ни одна из царевен, судя по всему, не пришлась по вкусу нашему неозвученной, — отвечала Пенелопа, — одна — «слишком рыжая», другая — «какая-то я не знаю…», третья… — мать с доброй усмешкой посмотрела на сына, позволив себе расслабиться в речах в узком кругу, — Осложнялось всё тем, что мы не могли сказать: «Ну-ка, цари, выводите своих дочерей, да нарядить посимпатичнее не забудьте, сейчас выбирать будем!», — Одиссей с улыбкой посмотрел на краснеющего еще больше сына. Неужто это он в недалёком прошлом помог ему ликвидировать сто с лишком претендентов на итакийский престол? — Никто ведь не знал, — продолжала Пенелопа, — что мы преследуем и матримониальные цели.       — Но почему вы этого не сказали? — искренне недоумевала Афина.       — О, если бы об этом стало известно, то началось бы: «Кстати (это было некстати), у нас одна-единственная дочь, сыновьями обделён, за нею даём царство в придачу». Или: «Кстати (это опять было некстати), наш род берёт свое начало от великого убийцы этой-то твари и завоевателя этой-то земли», — слегла передразнила Пенелопа важных царей, — мы же ехали не только лишь за этими разговорами, а лишь надеялись, что, возможно, юному царевичу приглянется подходящая невеста.       — Неволить его мы не собираемся, — убедительно взглянул Одиссей на сына, — В целом же, — продолжил он, — путешествие прошло отлично. Мы заглянули к моим старым друзьям, к семье Пенелопы. Нас радушно принимали. После войны все восстановились, у многих подрастают наследники, — немногословно завершил он, — Позволь поинтересоваться, с чем же к нам пожаловала ты?       — Мне нужен совет от знаменитого многоумного Одиссея.

***

      — Мне приятно такое мнение о своей персоне, но неужто ты думаешь, что я и вправду могу придумать план, способный перехитрить его? — имя он предпочел не произносить вовсе.       — Да. Ты перехитрил его брата, — без обиняков.       — Моя жизнь зависела от этого.       — Сейчас от этого зависит жизнь другого.       — Не пострадает ли от этого наша?       Пенелопа о чём-то напряженно думала. Телемах, кажется, оживился от авантюры.       — Я бы хотела придумать такой план, при котором — нет.       — Что же… Мы не можем нарушить запрет, но его всегда можно обойти. В этом случае: если ей нельзя покидать остров, мы можем привести кого-то к ней. Но если твоя цель — не просто скрасить её существование, а помочь — нужен особый человек. Сперва стоит заняться этим. Потом мы решим, как вызволить её оттуда. Сейчас в этом всё равно нет смысла, если она не изменилась. Боюсь, благо для неё обернётся незадачей для другого, — серьезно размышлял Одиссей, который оказался в привычной за время странствий колее, — Допустим, мы дадим ей выход в мир (про Олимп я не заикаюсь), однако, первый попавшийся бедолага может пасть жертвой её безудержной любви. Нет, это явно не соответствует концепции преуменьшения страданий, — отмахнулся Одиссей, — Решено!       — Так что же, мы должны направить кого-то, кто согласится исправить её? Но кто согласится на это? — Афина видела по глазам Лаэртида, что он уже знает ответ.       — Я знаю такого человека, — на миг в его глазах промелькнули и печаль, и радость, — но для этого нам понадобится Гермес.       — Да, совершенно неприметная операция, в которой задействовано уже два бога, — отметила царица.       В этот момент за дверью послышался гам. Затем в дверь аккуратно постучали, Афина приняла облик приближенного царя, и, когда услышали Одиссеево «Войдите!», в проходе появился слуга.       — Простите, что прерываю вас, мой царь, но мы не знали, что с ним делать. Вот этот, — он потряс парня за несколько потерный хитон так, что его кудрявая голова по-дурному заболталась на шее, — утверждает, что прибыл к вам из далёких земель. Но вы посмотрите на его вороватую рожу, конечно, его и близко ко дворцу никто не пустил. Тогда он начал… горланить вовсю неприличные стишки, — несколько смущённо закончил слуга.       — А зачем же вы его ко мне именно после стишков привели?       — Да он же в них про всяких правителей непотребства говорил. Сказал, что не закончит, пока мы его к вам не пустим. Мы, было, хотели его в темницу закрыть, да распевал бы там до хрипоты, да подумали: раз такой упёртый, может, и правда что-то важное к вам имеет.       — Правильно подумали. Впредь всегда пускайте ко мне тех, кто желает встречи. Гостеприимство — наш главный закон, — слуга раскивался и бормотал «понял-понял», — Ну, — обратился Одиссей к «аэду», — и что же ты такое сочинял на всеуслышанье?       — Хочешь, спою? — озорно взглянул парень и, недолго думая, заголосил: Самый ушлый сын Приама, Что Парисом все зовут, Уволок чужую даму, В Спарте был — и нет уж тут. Не забыл он про награды, Весь корабль снарядил, Чтобы в Трое были рады, Что о них не позабыл. Шустро греки подсобрались, Армию скорей создать, К Илиону подобрались, Чтобы честну битву дать. Что вы, греки, рыспыхтелись, Аль не сдюжить супостат? Как вы сильно не хотели, А останется уж так: Сколько ни борись с врагами - Менелай теперь с рогами!       На секунду в зале воцарилось молчание, а затем Одиссей разразился безудержным хохотом.       — Оставь нас, — бросил он смущенному слуге, и, когда он вышел за дверь, обратился к пришельцу, — Тебя стоило бы казнить. Но я же знаю, что боги бессмертны, — сказал он с лукавой улыбкой.       — Ну здравствуй, Оди, — парень хитро подмигнул, возвращая себе истинный облик, — Скучал?       — Гермес, — синхронно произнесли царь и богиня.       — Кажется, я недавно я слышал своё имя, — невинно отозвался он, постукивая ухоженным пальцем по ушку.       — Что ж, нам и впрямь пригодилась бы твоя помощь, — ответил Одиссей.

***

      — Я правильно понял, — повторял бог-посланник, — что я должен выкрасть мертвеца из обители Аида, помочь воскресить его, направить его к дамочке, у которой я вызволил тебя, и сделать это так, чтобы ни один из бессмертных кроме нас с сестрицей не узнал об этом? — закончил он будничным тоном.       — Абсолютно, — невозмутимо ответил Одиссей, опустив уголки губ.       — Оди, твоя цель — разозлить всех трёх братьев?       Царь промолчал.       — Мне нравится. Я согласен, — мигом ответил Гермес. Все разом уставились на него, — ну что вы? Разве не этого вы хотели? — они переглянулись, — Мне ску-у-у-учно, — протянул он, — В последнее время нет ничего интересного: герои повымирали, любовные интриги после Париса никто не затевает… Посмотрю хоть, что у вас выйдет.       Большего от него и не требовалось.