Только не отпускай.

      Днем каток был наполнен голосами, свистками тренеров, резкими окриками, скрипом лезвий и ударами клюшек о лед. Мощные прожекторы заливают площадку ослепительным светом, который неестественно выбеливает лед и прячет под ним глубокие царапины от коньков. Идеально отрепетированные улыбки для камер, которые исчезают сразу, как только объектив уходит. Днем здесь все было фальшивым.              В полумраке позднего вечера уходит вся эта показуха. Трибуны темнели пустыми рядами. Рекламные щиты казались пустыми. Лед под лампами теперь выглядел не ослепительно белым, а сероватым, как небо перед снегопадом. В каждом углу катка прятался въедливый сырой холод. Он пробирался глубоко под одежду, забивался под одеждой, застревал где-то глубоко внутри, оставаясь там липким, холодным слоем. Стоило остановиться на минуту у бортика, как этот холод начинал медленно грызть тело изнутри, пока кости и забитые мышцы не начали выкручиваться от ноющей, тупой боли.       В этой темноте, без фальшивого дневного блеска, лед становится мрачным, жестким и по-настоящему честным. Андрей Кокошка стоял у борта и затягивал шнурки на коньках. Пальцы слушались плохо.       Ощущение, что под кожей начинается разгораться плавильная печь, по телу разливается обжигающая волна жгучей ненависти и злости.       Он терпеть не мог тренироваться после всех, но еще сильнее терпеть не мог людей. Особенно таких эгоистов, которые прислонялись к стеклу с видом хозяина мира и смотрели так, будто лед, арена и все люди на ней были созданы исключительно для их развлечения Саша Парадеев был именно таким человеком.       Слишком уверенный в себе даже тогда, когда молчал. Его хоккейная куртка была расстегнута, под ней виднелась темная футболка, натянутая на крепкую, широкую грудь. Волосы после душа еще влажные и зачесаны назад, почти серебряные в холодном свете катка. На скуле — свежая ссадина после игры. На губах — та самая ухмылка, за которую Андрею иногда хотелось его ударить. Сильно. Раз и навсегда стереть эту надменную улыбочку с его лица.

Сколько нужно времени, чтоб выкинуть человека из головы? Недели, месяц, год?

И почему вообще кто-то решил, что время что-то лечит?

Говорят, нужно занять себя чем-то отвлекающим, сменить обстановку, завести новые знакомства.

Это глупые, бесполезные инструкции, которые разбиваются вдребезги об один только взгляд на него.

Или поцеловать. Со всей накопленной злостью и нежностью за эти годы. — Ты заблудился? — спросил фигурист хриплым голосом, не поднимая головы. Голос его прозвучал тише, чем обычно, и немного нервно. Парадеев слегка ухмыльнулся и постучал костяшками пальцев по стеклу. —Хотел посмотреть, все-таки, ты в пуантах или коньках. Андрей дернул шнурок сильнее, чем нужно. — Ошибся дверью. Балетная студия через две улицы, — сказал сквозь зубы, сильно сжав челюсти. — А ты, получается, не балерина? — он скучающе оглядел всю арену и в упор посмотрел на фигуриста. — А ты, получается, не умеешь читать расписание? Саша дернул уголком губы в улыбке. — Там написано, что каток закрыт. — Для таких как ты — особенно, — с раздражением и даже некой досадой выкинул парень. Андрей поднялся.       Он действительно был чуть выше Саши. Всего на пару сантиметров, почти нет разницы, но рядом с ним она почему-то чувствовалась острее. Если сравнивать его и Парадеева, тот был массивнее, плотнее, увереннее в теле. Широкие плечи, (на которые хотелось закинуть ноги, но Андрей никогда не признается себе в этом), довольно узкая талия, подкаченные, сильные ноги. Казалось, что он был греческим богом, привыкшим принимать чужое обожание как должное. Живым идолом, к ногам которого люди веками бросали дары, умоляя о снисхождении, которого у него никогда не было.       Андрей же был тонким, словно модель Кейт Мосс в период героинового шика: худощавое телосложение, длинные, тонкие ноги, узкие запястья с изящными ручками, выступающие ключицы под черной тренировочной кофтой, виднеющиеся ребра и иногда лопатки, когда Кокошка выполнял более сложные элементы. Даже на льду это выглядело так, будто одно неосторожное действие могло сломать его, словно фарфоровую куклу у маленькой девочки. Это раздражало Сашу сильнее, чем он хотел признать.              Он облокотился на бортики катка, скрестив руки. Парадеев оценивающе пробежался по телу парня, протолкнув язык внутри щеки. Андрей напоследок посмотрел исподлобья на парня и вышел на лед без лишних слов.       Первый толчок, второй — и он уже плавно скользил вдоль борта, набирая скорость. Тело, выдрессированное годами тренировок, где Андрей работал над собой до изнеможения, помнило все само. Плечи опустились. Дыхание стало ровным. Вместо множества голосов, как бывает обычно днем на катке, слышен только чистый звук лезвия, рассекающий лед. Кокошка чуть ли не слился воедино с катком, стал одним целым с льдом. Свет софитов выхватил фигуриста из темноты, подчеркивая его хрупкость. Саша смотрел. Сначала с привычной насмешкой. Потом молча, следя за каждым элементом, шагом, действием кудрявого.       Андрей сделал дорожку шагов, резко сменил ребро, ушел в вращение. Черная ткань кофты обтянула худощавую спину, что даже виднелись ребра, руки раскрылись — не мягко, нет, в нем вообще было мало мягкости. Его катание было не про нежность, как бывало у многих. Скорее это было похоже на контроль над своим телом. Про красоту, которая в любой момент может стать разочарованием и болью для фигуриста.       Он вышел из вращения чуть резче, чем надо, и приземление после прыжка выдалось довольно тяжелым. Глухой удар о лед отозвался болью во всем теле. Андрей еле заметно простонал, поморщив брови. — Нога? — Саша заметил это, крикнув. Андрей даже не посмотрел в его сторону. — Рот закрой. — Значит, нога. — Значит, рот. — У тебя техника посыпалась на выезде, он сорван.       Андрей остановился так резко, что лед под коньками скрипнул, а из-под лезвия веером виднелась ледяная крошка Он медленно повернул голову. — Прости, ты сейчас решил научить меня кататься или мне показалось? — с неким раздражением сказал Кокошка. Саша пожал плечами. — Я не слепой. — Зато самоуверенный. — Это не недостаток. — У хоккеистов — нет.              Саша толкнул дверь у борта и вышел к скамейке запасных, не ступая на лед. От него тянуло теплом, душем, приятным одеколоном с запахом чего-то хвойного. Всем тем, чего Андрей упорно не хотел замечать. — Ты сегодня уже падал, — сказал Саша. Андрей усмехнулся. — Ты считаешь? — Ты хромаешь, это видно. — А ты получил клюшкой по своему смазливому личику. Давай оба притворимся, что нам не все равно на здоровье.       Саша провел языком по губе, наткнувшись на снова открывшуюся ранку, и посмотрел на него тяжелее. — Мне хотя бы платят за то, что меня бьют. — А мне за то, чтобы я делал вид, что мне не больно. На секунду стало тихо.              Парадееву нечего было сказать, он тяжко выдохнул. Это его бесило. Обычно слова приходили быстро: наглые, такие, чтобы не оставить после себя ничего живого. Но с Андреем не так. Он умел говорить спокойно и размеренно, и даже так попадать в самое сердце. — Уйди с катка, — сказал Саша. Андрей рассмеялся. — Ты это мне? — Уйди с катка. Ты еще больше повредишь ногу. — Ты мне кто? Тренер? Врач? Может быть мама? — Тот, кто видит, что ты идиот.       Андрей медленно подъехал ближе к борту. Остановился прямо напротив него. Между ними оставалось стекло, низкий бортик и стена непонятного напряжения на протяжение нескольких лет, которое то исчезало, то снова вспыхивало от одного случайного взгляда в сторону друг друга. — Забавно слышать это от человека, который на прошлой неделе подрался на льду за три минуты до конца периода. — Это была моя стратегия — Конечно. Ударить соперника в челюсть — самый топ стратегических мыслей. — Он первый начал. — Сколько тебе лет, Саша? — Достаточно.       Андрей посмотрел на него сверху вниз. Всего на несколько сантиметров, но хоккеиста это вывело из себя. — Достаточно для чего? Вопрос прозвучал тише, чем предыдущие.       Саша сжал пальцы на борту, скрепя зубами. Он ненавидел, когда Андрей так делал. Словно видел не только синяки и драки, не только уверенную улыбку, которую Саша носил как защиту. Словно видел, как у него внутри все горит и пылает ярко-красным огнем и некому сказать, чтобы потушить. — Для того, чтобы вытащить тебя отсюда, если ты опять навернешься, — сказал Саша. Андрей недовольно фыркнул. — Не надорвись. — Ты легче моей сумки. — А ты летишь, не видя защитников. — Зато эффективный.       Андрей отвернулся, но Саша успел заметить короткую улыбку. Непозволительно короткую. Непозволительно почти нежную для него.       Потому что они не были друзьями. Не были соперниками в прямом смысле. Не были командой. Не были даже случайными знакомыми. Просто годами пересекались и случайно (или нет?) сталкивались на одном катке, в одних коридорах, в одних раздевалках. Саша слышал, как тренер Андрея орал на него после неудачного проката. Андрей видел, как Саша сидел в медпункте с рассеченной бровью и отшучивался, пока врач накладывал швы. Они слишком часто видели друг друга не в те моменты. Андрей снова поехал к центру. — Я не закончил. — Андрей. — Я еще раз повторю, ты мне кто? — Я серьезно. — Я тоже. Он разогнался. Саша сразу понял, что тот собирается прыгать. — Не смей, — сказал он, но слишком тихо, чтобы Андрей услышал.       Андрей вошел в дугу. Тело вытянулось, руки прижались к груди, вся худощавая фигура превратилась в натянутую, тугую струну. Толчок. Воздух. Обороты. Приземление. Конек вильнул, лезвие сорвалось, проехавшись с мерзким скрежетом. Кудрявый с размаху припечатался на льду.       Саша выругался и перепрыгнул через бортик раньше, чем успел подумать. Кроссовки скользнули по льду, он едва не потерял равновесие, но добрался до Андрея за несколько секунд. — Не трогай, — прошипел Андрей, пытаясь дернуть ногой, но только поморщился от боли, которая прострелила все тело. — Сказал же, нога, — зло бросил Саша. — Поздравляю, у тебя прекрасные дедуктивные способности. — Ты невыносим, знаешь это? — А ты на лед в кроссовках вышел? Гений, — даже в таком состоянии Андрей успевает язвить. Он пытался пошевелить ногой, но попытки тщетны. Нога болит сильно, вывих, возможно даже перелом. Кокошка заметно расстроился, если это будет серьезно, его не допустят к сезоны к которому он так долго и упорно готовился. — Я испугался, придурок. Слова вырвались резко. Андрей замер, вскинув голову на него. Саша тоже.       На пустом катке внезапно стало слышно, как гудят лампы под потолком. Возможно даже слышно громкий стук сердца фигуриста, оно колотилось под ребрами, и так и рвалось выпрыгнуть в руки Парадеева. — Ты…Испугался? — переспросил Андрей с неким шоком.       Саша отвел взгляд. Ему стало не по себе от такого взгляда, который как будто смотрел в самую душу. — Не льсти себе. — Поздно. — Я сказал не то. Андрей только нахмурился, но ничего не сказал. — Я сам, — отозвался кудрявый, когда Парадеев пытался ему помочь. Он уперся ладонью о лед и попытался перенести вес на здоровую ногу, но стоило чуть пошевелить ногой, как Андрей поморщился от боли, он тяжко выдохнул, сжав зубы, чуть не упал обратно. Саша подхватил его за талию. — Я сам дойду. — Ты чуть ли не на пополам сложился, если бы не я. — Это разминка. — У тебя отвратительное чувство юмора. — У тебя отвратительная привычка трогать людей без их разрешения. Саша сразу отпустил его и отошел на расстоянии вытянутой руки. Андрей замер, не ожидав такого. — Так скажи, как помочь, — произнес он уже тише.       Кокошка поднял голову и столкнулся с пронзительным взглядом хоккеиста, который смотрел прямо в душу, пробирая все тело приятным чувством. Он вообще не ожидал, что Парадеев способен проявить что-то такое. Не сделать по-своему, не продавить, не заставить, а просто поинтересоваться. После недолгой паузы Андрей ответил: — Под плечо. Не трогай ногу только. Саша хмыкнул, быстро переместившись к нему, подхватив под плечо. — Я не совсем идиот. — Ну.. Как сказать. — Андрей. — Молчу.       Сначала Кокошка оперся почти чуть-чуть, упрямо делая вид, что помощь ему и не нужна то почти. Он ступил ногой на пробу, но только сильнее вцепился в куртку так, как понял выбора у него нет. Саше на это ничего не сказал. Это молчание было хуже любой насмешки.       Они медленно двинулись на выход из катка. Саша скользил по льду кроссовками, балансируя, чтобы сам не упал вместе с Андреем на лед. — Зачем вызвался помогать, если чуть сам не упал? — Еще хоть слово, и я тебя тут оставлю. — Не оставишь, — парень поднял голову, посмотрел вперед к открытой калитке. Саша выгнул бровь и посмотрел на него, — С чего такая уверенность в этом? — Давно меня тут оставил бы, если захотел.              Саша только хмыкнул на это, ничего не ответив. Он только крепче перехватил Андрея за талию, когда тот неуклюже пытался переступить через борт. — Будь аккуратней. — Ты всегда пытаешься всеми командовать? — Это не команда. Это просьба. — От тебя все такие просьбы звучат угрожающе. — Значит, тебе просто нравится драматизировать все. — Я фигурист, это уже часть меня. Саша на это только усмехнулся.       Коридоры после закрытия были пустыми и тусклыми. Лампы на потолке гудели, где-то за стеной работала вентиляция, и только их шаги отдавались глухо и неровно эхом: уверенные Сашины и неловкие Андрея. Фигурист не проронил ни слова всю дорогу. Не потому, что нечего было сказать. Наоборот — слов было слишком много. Про то, как горело место, где Саша держал его за его за талию. Про то, что чужое плечо оказалось удобнее, чем должно, и парню совсем не хотелось отпускать его. Про то, что Парадеев испугался за него никак не выходило из головы, хотя он и сделал вид, что не понял. Просто проще было молчать. Проще было злиться на больную ногу, на сорванный прыжок, на Сашу, на слишком крепкую руку на своей талии. На все что угодно, кроме самого очевидного.       В раздевалке пахло резиной, стальным металлом и чем-то влажным. Саша помог ему сесть на скамейку. Он сел на одно колено перед ним и хотел помочь снять коньки. — Я сам.       Парадеев сощурил глаза, глядя на него и встал. — Конечно. Сам так сам, — он отошел к шкафчику, прислонился телом к дверце и скрестил руки на груди. Андрей поднял на него недовольный взгляд. — Ты что делаешь? — Смотрю, как ты сам. Кокошка с раздражением сжал зубы, сцепившись ногтями себе в ладонь по привычке. — Бесишь — Я подожду, ты начинай, — кивком указал на конек на больной ноге.       Андрей с выдохом наклонился к ноге. Стоило пальцам начать расшнуровать конек, как боль током прошибла ногу от голеностопа выше. Неприятно, больно. Андрей застыл, напрягся всем телом, выдохнул через сжатые зубы и попытался сделать вид, что все нормально. Саша не двинулся. Просто смотрел пристально на тщетные попытки фигуриста. И это бесило еще сильнее. — Не смотри так, — бросил Андрей. — Как? — Будто заранее знал. — Я заранее знал. — Ненавижу тебя. — Временно? — Постоянно. Саша оттолкнулся от шкафчика и подошел ближе. — Можно? Андрей поднял взгляд. Слово прозвучало неожиданно. Слишком спокойно. Слишком искренне. Слишком не так. — Что? — Помочь. Можно? Андрей отвел глаза первым. — Можно, — немного выдержал паузы, ответил чуть тише, потупив взгляд на кроссовки Парадеева. Саша присел перед ним на корточки.       В раздевалке стало слишком тихо. Было только слышно как, длинные пальцы Саши коснулись шнурков. Он развязывал их медленно, непривычно аккуратно, будто имел дело не с обычным коньком, а с чем-то хрупким, от этого стало приятно. Андрей смотрел на его макушку, на влажные белые волосы, на ссадину на скуле, на широкие плечи под расстегнутой курткой. — Для человека, который обычно всем бьет лицо, ты очень осторожный, — сказал Андрей, облокотившись на сзади стоящую стену. — Не всем. — Только избранным? — Только тем, кто заслужил. — Романтика. Саша коротко усмехнулся, не поднимая голову. — Я старался. Парадеев снял аккуратно конек, осторожно коснувшись пальцами щиколотки. Кокошка выдохнул и напрягся от пронизывающей боли в ноге. — Больно? Прости. — Все нормально. — Андрей. — Это терпимо. — Тебе в травмпункт надо. — Мне надо пять минут тишины. — Тебе надо перестать врать. Андрей резко посмотрел на него. — А тебе надо перестать делать вид, что ты не просто так захотел мне помочь. Саша замер, проморгавшись.       Вот теперь уже Андрей сам понял, что сказал лишнее, но было поздно что-то менять. И, как обычно, вместо того чтобы отступить, поднял подбородок выше. — Что? — спросил Саша. — Ничего. — Нет, повтори. — Ничего-о.       Саша медленно поднялся. Теперь он стоял прямо перед Андреем, смотря на него сверху-вниз. Близко. Андрей сидел на лавке, но все равно не выглядел разбитым. Он вообще никогда не выглядел разбитым — даже сейчас, бледный, нахмуренный, с травмированной ногой и растрепанными кудрявыми волосами. Красивый. Единственное, что появилось в голове при взгляде на нем. Саша это ненавидел себя за это. — Ты правда не понял? — спросил он тихо. Андрей гулко сглотнул, отвел взгляд на плакат в раздевалке. — Чего? — Почему я испугался. — Ты сказал, что сказал не то. — Потому что сказал слишком много. Андрей молчал.              Саша наклонился, упершись рукой в лавку рядом с его бедром. Не касаясь. Он оставил расстояние ровно столько, сколько Андрею понадобилось, чтобы отодвинуться от него. Но он не отодвинулся. — Я испугался...За тебя. Кокошка резко выдохнул.       Вот теперь самое очевидное стало настолько очевидным, что даже нельзя сделай вид, что не понял ничего. Андрей мог отшутиться, отодвинуться, сказать что-нибудь едкое, как обычно он и делал, что-то такое привычное и безопасное для них обоих. Но Саша… Саша стоял близко. Слишком близко. Можно было ощутить даже его теплое дыхание, которое приятно щекочет и согревает щеку. И он смотрел не со своей фирменной уверенной ухмылкой. Не как на своего соперника или же друга. А так, как будто Андрей и правда был причиной его испуга. — Это...Звучит глупо, — сказал Андрей. Саша хмыкнул, пожав плечами. — Согласен. — Очень глупо. — Ужасно. — Ты мог просто сказать. — А ты мог просто понять. — Я упал головой не так сильно. — Ну…Как сказать. Кокошка хотел на это улыбнуться, но Саша помешал ему. Он опустил взгляд на его губы. Всего секунда. Но Андрей заметил. Саша вновь впился глазами в лицо напротив. В раздевалке от этого стало еще жарче, чем было, хотя батареи там никогда не включали. — Не смотри так, — фигурист, оттянув воротник тренировочной кофты, пытался смотреть куда угодно, кроме глаз Парадеева. — Как? — голос Саши тише и ниже на один тон, как будто он шептал что-то очень интимное ему, пытаясь поймать с Андреем зрительный контакт. — Будто сейчас сделаешь что-то непривычное. — Я как раз пытаюсь это не сделать. — Не похоже. — Потому что плохо получается.       Хоккеист хотел уже выпрямиться и отойти в сторонку, дав больше свободного пространства парню. Сделать все не так, как делал обычно. Андрея почему-то это разозлило больше всего. Больше, чем все насмешки Парадеева, чем его сорванный выезд, чем все «просьбы» Саши. Кудрявый схватил его за край куртки, не сильно, но так, чтобы не ушел. — Андрей — Что? — Если хочешь, чтобы я ушел, то скажи сейчас —А если я…Я не хочу? Парадеев перестал дышать на секунды две. — Тогда тоже скажи. Андрей только краем губы улыбнулся. — Тебе все обязательно словами? — Сейчас — да.       Саша мог быть наглым, грубым, невыносимым и самоуверенным во всем, мог бесить одним своим существованием. Но сейчас он стоял перед ним и ждал ответа. Не напирая, не превращаю все в игру. Андрей ненавидел, как сильно от этого захотелось потянуть его ближе, тело к телу. — Не хочу, чтобы ты отходил, — сказал он наконец. Саша медленно выдохнул, прикрыв глаза на полсекунды. — Можно я тебя поцелую? У Андрея дернулась улыбка. — Можно. Саша наклонился.       Поцелуй получился не таким, как Андрей ожидал. Он думал, что будет резко, со всей грубостью и страстью. Почти как драка за лидерстве в поцелуе, потому что иначе они, кажется, не умели. Думал, что Саша ворвется в это так же, как врывался в любую игру: уверенно, нагло.       Но Саша коснулся его губ осторожно. Почти и не касаясь, будто боялся, что одно неверное движение — и Андрей передумает, оттолкнет, убежит (вот это он щас точно не сделает)       Андрей на секунду завис. Он хотел настолько сильно, что это выбило из него все мысли. Он почувствовал тепло Сашиного дыхания, едва заметную дрожь в его выдохе, металлический привкус крови от разбитой губы. Саша целовал его медленно, почти бережно, и от этой аккуратности и нежности голова невыносимо кружилась и ходила кругом. Стена напряжения, которую они выстраивали годами, сыпется, рушится от мягких касаний губ. Андрей не умел с таким. С грубостью было проще. С насмешками — привычнее. С дракой — понятнее. Это все было безопасным. Он сжал пальцы на крае его куртки, потянув его ближе к себе.       Хочется ощутить разгоряченность чужого тела, которая жгла диким пламенем даже через одежду. Хочется стать ближе, одной душой, одним телом. Хочется почувствовать громкий стук сердца, которое бьется из-за него. Хочется сцеловать горячее дыхание, чужую внезапную нежность и трепет.       Саша поддался сразу, но все равно удержал вес на руках, упершись ладонью в лавку рядом с Андреем. Даже сейчас, когда у самого сбилось дыхание, даже когда пальцы на лавке сжались до белых костяшек, он не задел травмированную ногу. Помнит об этом.       Андрей заметил это. И почему-то от этого хотелось отдать себя самого, ответить резче, глубже, проявить инициативу.       Он приоткрыл губы, перехватывая поцелуй уже не так осторожно, и Саша тихо выдохнул — глухо, несдержанно, прямо ему в рот. Этот жадный звук прошелся ураганом хаотичных мыслей в голове, засев там надолго. От него по спине прошла стая мурашек, а пальцы сами собой потянулись выше, к вороту куртки, к шее, к влажным белым волосам.       Саша замер на долю секунды, когда Андрей коснулся его затылка, что он не ожидал, как будто Кокошка сделал что-то очень важное для него. А потом Саша поцеловал глубже, взяв уже инициативу на себя .       И Андрей вдруг понял, что у Саши губы мягче, чем он представлял. Разбитая нижняя губа чуть припухла, и Саша едва заметно вздрагивает, когда Андрей задевает ее слишком сильно. Что тот все равно не отстраняется, только наклоняется ближе, жадно ловя каждый ответ. От этих действий он вызвал у Андрея дрожь, как обычно бывает у наркоманов при ломке, руки мелко трясутся, а мышцы живота сводят приятными до боли спазмами.       Потом Саша рьяно чуть простонал ему в губы, словно дорвался до самой своей желанной сладости, которую он так давно хотел. Как бы не хотел Андрей продолжить этот момент, он сам отстранился, чтобы отдышаться. — Еще, — почти неслышно сказал Саша. Андрей медленно моргнул, не сразу понимая, что услышал. — Что?       Саша не отстранился. Только коснулся его лбом, тяжело дыша, и чуть повернул голову, задевая губами его губы — коротко, нетерпеливо, будто даже эта пауза была слишком долгой для него. — Держи, — он сказал хриплым голосом, который стал более ниже, чем был. — Если хочешь. Только не отпускай. У Андрея что-то болезненно сжалось внутри. Он потянул снова.       И Саша поцеловал его так, будто это было разрешением на всё, что он до этого сдерживал. Он подался ближе, быстро, почти резко, но тут же остановил себя за пару сантиметров до того, как мог бы задеть Андрея. Его ладонь с щеки спустилась к шее, пальцы легли осторожно, горячо, слишком уверенно для человека, который еще секунду назад будто боялся сделать лишнее движение. Андрей почувствовал, как Саша дрожит. Не сильно. Едва заметно. Но дрожит.       И от этого вся его уверенность вдруг стала другой. Не наглой. Не самодовольной. А живой, настоящей, с трудом удерживаемой.       Саша целовал его жадно, но не грубо. Настойчиво, но каждый раз будто проверяя, не стало ли слишком. Он перехватывал поцелуй, когда Андрей пытался отстраниться за воздухом, но тут же отпускал ровно настолько, чтобы тот мог вдохнуть. Прижимался ближе — и снова удерживал себя, будто внутри у него шло противостояние, чтобы сделать все, что он так давно хотел, и чтобы сильно не навредить фигуристу. Андрей потянул его за волосы — немного сильнее, чем собирался. Саша хмыкнул ему в губы, низко и почти довольно. — Больно? — выдохнул Андрей, сам не понимая, зачем спрашивает. — Нет, — Саша коснулся его губ снова, коротко. — Еще раз так сделаешь — будет хуже. — Угрожаешь? — Предупреждаю.       Андрей хотел усмехнуться, но Саша снова поцеловал его, и улыбка потерялась между ними.       Он поцеловал Андрея снова — сразу, горячо, с таким голодом, что у Андрея пальцы сами собой крепче сжались на его вороте. Пальцы на ноге непроизвольно подогнулись от приятных ощущений. Саша вел теперь увереннее: наклонял голову, перехватывал инициативу, не давая долго время на раздумий.       Саша будто хотел быть ближе, намного ближе, до невозможности, до потери дыхания, но каждый раз останавливался. Сам. Сжимал пальцы. Сбивался на короткий вдох. Касался губами уголка рта Андрея, его щеки, снова возвращался к губам — настойчиво, нетерпеливо, почти отчаянно.       Будто если сейчас остановится, то парень отвернется, скажет все забыть, отшутиться и опять выстроит огромную стену колкостей.       Андрей чувствовал это во всём: в том, как Саша целовал его, как сдерживал силу, как замирал от каждого ответного движения, в том, как он каждый раз возвращался за новым поцелуем быстрее, чем успевал вдохнуть. Саша не просто хотел этого. Он ждал. Долго. Мучительно. Слишком упрямо, чтобы признаться.       Саша отстранился первым — но только потому, что им обоим стало нечем дышать. Он не ушел далеко. Остался рядом, совсем близко, с влажными губами и сбитым дыханием. Лоб почти касался лба Андрея, пальцы всё еще лежали на его шее. — Нога? — спросил Саша хрипло. Андрей несколько секунд просто смотрел на него. Потом хрипло рассмеялся. — Ты сейчас серьезно? — Да. — После всего этого? — Особенно после всего этого. Андрей хотел закатить глаза, но вместо этого только сильнее сжал пальцы на его куртке, повел рукой дальше, притянул за шею. — Все нормально, — с выдохом сказал он наконец. — Болит? — Ты невозможный. — Болит? — повторил Саша мягче. И вот из-за этого мягче Андрей снова перестал злиться как следует.