Печать небесного бога.

Иногда, чтобы обрести силу, нужно позволить другому коснуться твоей души. Даже если этот другой — тот, кого ты боишься больше всего.

***

      Пробуждение было медленным и тяжёлым, как подъём из глубокой воды, где Нанами провела целую вечность, сама того не заметив. Ей казалось, что она не спала, а плыла — сквозь толщу серебристого тумана, сквозь мерцание незнакомых звёзд, сквозь обрывки чужих голосов, которые звучали в голове, как эхо. Сначала был свет — холодный, серебристый, он просачивался сквозь закрытые веки, упрямый и настойчивый, и от него некуда было спрятаться, некуда было убежать. Этот свет не грел. Он просто существовал, как существовали звёзды за окном, как существовала сама вечность, равнодушная и бесконечная. Потом пришли звуки — вернее, их отсутствие. Тишина в Идзумо была особенной: не пустой, не мёртвой, а наполненной, густой. В этой тишине можно было услышать, как вращаются галактики за прозрачным куполом, как течёт время — медленно, величественно, не обращая внимания на маленькую человеческую фигурку, затерявшуюся в небесных чертогах.       Нанами открыла глаза и уставилась в потолок — высокий, теряющийся в серебристом тумане, который медленно клубился над ней, словно живой, словно дышал в такт какому-то непостижимому ритму. Звёзды, которые она видела вчера перед сном, те самые, что помогали ей забыться, всё ещё мерцали в этом тумане: крошечные, далёкие. Она лежала и смотрела на них, и мысли её текли медленно, как густой сироп, как река в самый разгар лета, когда вода становится тёплой и ленивой и почти не движется. Где она? Что произошло вчера? Почему потолок не деревянный, с перекрестьем старых балок, а какой-то... бесконечный? Почему нет привычного запаха — сухих трав, старого дерева, еды, которую Мидзуки готовил каждое утро? Почему нет привычного звука — скрипа половиц, шёпота ветра в кронах старых деревьев, далёкого птичьего пения?       А потом память вернулась. Резко, как удар под дых, как пощёчина, как ледяная вода, выплеснутая в лицо. Идзумо. Зал Собраний. Боги. Их холодные, равнодушные лица — лица тех, кто видел рождение и смерть миров и кого уже ничем нельзя было удивить. Их слова о том, что она умирает, слова, произнесённые так буднично, так отстраненно. Их приговор — брачный контракт, единственный способ спасти её и храм. И он — Томоэ. Его серебристые волосы, струящиеся по плечам, как водопад лунного света. Его фиолетовые глаза — насмешливые, холодные, но в то же время странно... живые. Его грубый, резкий голос, который она, казалось, всё ещё слышала. Его слова, которые ранили. «И это божество?». «Девственница, небось?» И последнее, брошенное через плечо, когда он уходил: «Постарайся выспаться. Завтра у тебя будет трудный день. И трудная ночь».       Нанами села на ложе так резко, что голова закружилась, а перед глазами поплыли серебристые круги. Сердце забилось где-то в горле — гулко, тяжело, отчаянно. Сегодня. Всё это случится сегодня. Ритуал. Контракт. Брачная ночь. С ним. С этим грубым, насмешливым, невозможным ёкаем, который смотрел на неё так, словно она была вещью, словно она была пустым местом, словно она была досадной помехой на его пути к свободе. С тем, кто сказал: «В этом браке ты — слабая сторона. И никогда об этом не забывай». С тем, кто положил руку на меч и пообещал продемонстрировать свои «навыки» Сусаноо. С тем, кто...       Она зажмурилась и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Потом ещё один. И ещё. Паника — липкая, холодная, противная — отступала медленно, неохотно, как отступает волна, оставляя после себя мокрый песок и обломки того, что когда-то было спокойствием. «Я справлюсь, — сказала она себе, и эта мысль прозвучала в голове как мантра, как молитва, как заклинание. — Я обещала Мидзуки, что вернусь. Я обещала, что не сломаюсь. Я не могу подвести его. Я не могу подвести храм. Я не могу подвести всех, кто верил в меня. Даже если мне страшно. Даже если я не знаю, что меня ждёт. Даже если... даже если он...»       Она не закончила эту мысль. Открыла глаза и огляделась.       Комната была прекрасна, той самой холодной, отстранённой красотой, которая свойственна всему в Идзумо. Она словно отражала суть богов: величественная, совершенная, но лишённая тепла. Высокие стены из лунного камня мягко светились изнутри, излучая самый призрачный свет, который не грел, но и не был неприятным. Он просто был. Широкое ложе, застеленное шёлковыми покрывалами цвета индиго — глубокого, насыщенного оттенка, — стояло в центре комнаты, и его вид заставил Нанами снова вспомнить о том, что должно произойти сегодня ночью. Она отогнала эту мысль. Окно, огромное, от пола до потолка, выходило в бесконечность: там, за прозрачной стеной, мерцали звёзды и медленно вращались галактики, подчиняясь музыке, которую не слышат смертные. У стены стоял низкий столик, а на нём поднос с завтраком, который кто-то принёс, пока она спала. Рис, маринованные овощи, жареное мясо, зелёный чай в керамической чашке. От чая поднимался тонкий, едва заметный пар. Значит, его принесли совсем недавно. Нанами сглотнула. Есть не хотелось совсем. Желудок сжимался от страха. Но она знала, что нужно. Ей понадобятся силы. Особенно сегодня.       Она спустила ноги с ложа. Прохладный пол из лунного камня коснулся босых ступней, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь. Подошла к столику. Опустилась на колени перед ним, взяла палочки. Рис был тёплым и рассыпчатым, каждое зёрнышко лежало отдельно, как крошечная жемчужина. Овощи были хрустящими и кисловатыми — маринованные огурцы и редька, нарезанные тонкими, почти прозрачными ломтиками. Мясо было поджарено до золотистой корочки и пахла дымом — где-то в Идзумо, оказывается, готовили на открытом огне. Чай был горьковатым и обжигающим, и она пила его маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу. Она ела медленно, механически, почти не чувствуя вкуса, и думала. О храме. О Мидзуки. О том, как он смотрел на неё, когда она уходила, с этой странной, почти невыносимой смесью надежды и боли. О том, что сегодня всё изменится, и она уже никогда не будет прежней.       Когда завтрак был закончен — она съела почти всё, хотя каждый кусок давался с трудом, — Нанами поднялась и подошла к окну. Прижалась лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как холод медленно проникает под кожу, успокаивая, отрезвляя. Звёзды мерцали, галактики вращались. Где-то там, за этой бесконечностью, в мире смертных, был её храм. Её дерево. Её камелии. Мидзуки, который ждал её. Она прижала ладонь к стеклу и прошептала — тихо, почти неслышно:       — Я вернусь. Обещаю тебе, Мидзуки. Я вернусь.       Дверь открылась бесшумно, она даже не услышала шагов, не услышала шороха ткани, не услышала дыхания. Просто обернулась, то ли от какого-то смутного, почти животного чувства, что на неё смотрят, то ли от того, что свет в комнате на мгновение изменился, и увидела, как в комнату вплывают две полупрозрачные фигуры в струящихся одеждах. Те самые слуги, что провожали её вчера в покои. Они двигались бесшумно, как тени, как призраки, как воспоминания о ком-то, кого уже нет. Их лица были размытыми, нечёткими, но их силуэты были изящными и стройными, а движения плавными, как течение воды. Они остановились у входа и поклонились — синхронно, как отражения друг друга, как две капли воды, как две звезды в одном созвездии.       — Госпожа Нанами, — произнесла одна из них, и её голос прозвучал как шелест листвы, — Владыка Оокунинуши ожидает вас в Зале Собраний. Ритуал начнётся через час. Мы здесь, чтобы помочь вам подготовиться. Облачение для церемонии уже готово. Мы принесли его.       — Подготовиться, — повторила Нанами, и её голос прозвучал глухо, словно доносился откуда-то издалека. — Да. Конечно. Я... я готова.       Вторая слуга выступила вперёд и развернула свёрток из серебристой ткани, который до этого держала в руках, прижимая к груди, как драгоценность. Из складок ткани появилось кимоно, и при виде него у Нанами перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. Оно было белым, того самого чистого, абсолютного белого цвета, который она видела только раз в жизни, когда была маленькой и мама показала ей первый снег. Белый шёлк струился и переливался, как жидкое серебро, как лунный свет на поверхности ночного озера. По подолу, рукавам и вороту шла вышивка — серебряные нити, изображающие переплетённые ветви и цветы. Камелии. Те самые белые камелии, что цвели в храмовом саду, те самые, которые расцвели в день её появления и которые теперь увядали вместе с ней. Нанами смотрела на эти цветы и чувствовала, как к горлу подступает ком — тугой, горячий, мешающий дышать. Эти камелии были знаком. Напоминанием. Обещанием.       И ещё — на спине кимоно, прямо между лопаток, был вышит узор из двух переплетённых нитей, образующих сложный, замысловатый узел. Печать Небесного Брака. Та самая печать, которая, как сказал Оокунинуши, свяжет их на всех трёх уровнях. Нанами смотрела на этот узор и чувствовала, как внутри неё всё сжимается в тугой, болезненный ком. Этот узел скоро свяжет её с ним. Навсегда.       — Это традиционное облачение невесты-божества, — пояснила одна из слуг, и её голос прозвучал мягко, но в нём слышалась та особая, почтительная интонация, с какой говорят о священных вещах. Она бережно расправила складки кимоно, и ткань заструилась, как вода, как свет, как сама вечность. — Его надевают только раз в жизни, и оно передаётся от одной богини к другой, от одного поколения к другому. Белый цвет символизирует чистоту, не только тела, но и духа, и новое начало. Чистый лист, на котором ещё ничего не написано. Камелии…это ваш храм, ваша связь с ним, ваша судьба, которая привела вас сюда. А узел... узел это ваш будущий союз. Он будет завязан во время церемонии Владыкой Оокунинуши и скреплён божественной печатью. После этого вы и ваш якорь станете единым целым. Во всех смыслах.       — Во всех смыслах, — повторила Нанами, и её голос прозвучал едва слышно, почти шёпотом.       — Да, госпожа. — Слуга опустила глаза, и в её тоне Нанами почудилась тень смущения. — Печать свяжет вас на всех трёх уровнях: духовном, энергетическом и... физическом. Духовная связь позволит вам чувствовать друг друга, даже на расстоянии. Энергетическая питать друг друга силой. А физическая... физическая скрепит союз окончательно. Без неё печать не активируется. Это древний закон, и даже боги не могут его изменить.       Нанами почувствовала, как краска заливает её лицо — горячая, обжигающая. Она опустила глаза, не в силах смотреть на слугу. Физическом. Они опять говорили об этом. О том, что должно произойти после церемонии. О том, чего она боялась больше всего на свете. О том, чего она никогда не делала и даже не представляла, что будет делать с кем-то... с кем-то вроде него.       — Я знаю, — сказала она, и её голос прозвучал холоднее, чем она ожидала. — Мне уже объяснили. Вчера. В Зале Собраний. Весьма... подробно.       Слуги переглянулись, быстрый, едва заметный обмен взглядами, и поклонились ещё ниже.       — Тогда позвольте нам помочь вам одеться, госпожа, — произнесла первая. — Времени мало, а церемония не может ждать.       Нанами кивнула и поднялась. Слуги приблизились и начали свою работу — медленную, тщательную, почти ритуальную. Это был долгий процесс, гораздо более долгий и сложный, чем она могла себе представить. Сначала они сняли с неё вчерашнюю одежду — серое платье и вязаную кофту, которые казались такими чужими и неуместными среди всей этой божественной роскоши, и облачили в нижнее кимоно из тончайшего белого шёлка, почти невесомого, который касался кожи как дуновение ветра. Затем надели верхнее кимоно, то самое, с вышивкой, и начали расправлять складки, добиваясь, чтобы каждая из них лежала идеально ровно. Это заняло, как ей показалось, целую вечность. Слуги работали молча, сосредоточенно, и их полупрозрачные пальцы двигались с отточенной веками точностью, поправляя то, что Нанами даже не замечала: крошечную складочку у пояса, чуть съехавший воротник, неравномерно расправленный рукав.       Затем настала очередь оби — широкого пояса из серебристой парчи, который сверкал и переливался. Его нужно было обернуть вокруг талии несколько раз — плотно, но не слишком туго, и завязать сложным узлом на спине. Узел был большим, похожим на распустившийся цветок или на крылья бабочки, и каждая его складка имела значение. Нанами чувствовала, как с каждым новым витком пояса она словно оказывается в коконе — красивом, драгоценном, но лишающем свободы. Она стояла неподвижно, раскинув руки, как кукла, и думала о том, что никогда в жизни не чувствовала себя такой... вещью. Такой беспомощной. Такой не-собой.       Затем были волосы. Слуги усадили её перед окном, её отражение в прозрачной стене казалось призраком, бледным и невесомым, и начали расчёсывать её длинные каштановые пряди. Они работали медленно, осторожно, распутывая узелки и разглаживая спутанные за ночь локоны. Затем собрали волосы в простую, но элегантную причёску, закрепив её серебряными шпильками с жемчугом — крошечными, как капли росы. Несколько прядей оставили свободными, и они обрамляли лицо, смягчая строгость причёски. Нанами смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Из стекла на неё смотрела незнакомка — бледная, с горящими глазами, в белоснежном кимоно, которое струилось до самого пола. Она была красива, той особенной, тревожной красотой, которая появляется у человека, стоящего на пороге чего-то огромного и необратимого.       — Готово, госпожа, — произнесла одна из слуг, отступая на шаг и оглядывая свою работу с тем особым удовлетворением, какое бывает у художника, закончившего картину. — Вы прекрасны. Владыка Оокунинуши будет доволен. И ваш будущий супруг... он не сможет отвести от вас взгляд.       Нанами вздрогнула при слове «супруг». Томоэ. Он будет там. Будет смотреть на неё. Будет стоять рядом. И потом... потом будет то, что должно произойти после церемонии.       — Я и не хочу, чтобы он отводил взгляд, — сказала она тихо, и её голос прозвучал странно. В нём не было ни страха, ни бравады, только спокойная, усталая решимость. — Я хочу, чтобы он увидел: я не боюсь. Даже если это неправда. Даже если внутри меня всё дрожит. Я хочу, чтобы он знал: я не сломаюсь.       Слуги переглянулись, и на их размытых лицах промелькнуло что-то, похожее на уважение.       — Тогда идёмте, госпожа, — произнесла первая. — Пора.       И Нанами, в последний раз взглянув на своё отражение, на бледную незнакомку в белом кимоно, последовала за ними.       Путь через галереи Идзумо, который вчера казался ей бесконечным лабиринтом, полным чужих теней и непонятных символов, сегодня ощущался иначе. Может быть, потому что она была одета как богиня, а не как испуганная школьница в сером платье. Может быть, потому что она знала, куда и зачем идёт. А может быть, просто потому, что страх, достигнув определённого предела, перестаёт быть страхом и становится чем-то другим. Холодной, почти спокойной отстранённостью.       Слуги плыли впереди, их полупрозрачные фигуры мерцали в серебристом свете, как свечи на ветру. Нанами шла за ними, и её шаги — в мягких белых таби, которые ей тоже выдали, были почти бесшумными. Пол из чёрного обсидиана отражал её силуэт — высокую, стройную фигуру в белом кимоно, с распущенными прядями волос, обрамляющими лицо. Она смотрела в это отражение и думала: «Вот я и стала невестой. Я всегда представляла себе этот день иначе. Я думала: будет весна, цветущие сакуры, мама будет плакать от счастья, папа смущённо улыбаться, Ая подшучивать надо мной и поправлять фату. А вместо этого…небесные чертоги, боги, которые смотрят на меня как на инструмент, и жених, который... который...» Она не могла подобрать слово. Который что? Который её ненавидит? Который презирает? Который смотрит на неё как на пустое место? Или который, где-то глубоко внутри, под всей этой грубостью и насмешками, прячет что-то ещё? Что-то, что она увидела мельком, когда он говорил: «Ты смелая. Глупая, но смелая». Что-то, что промелькнуло в его фиолетовых глазах, когда она сказала: «Я не вещь».       Они миновали бассейны со светящейся водой, те самые, у которых она стояла вчера, разглядывая своё растерянное отражение. Сегодня вода в них казалась ярче, а прозрачные цветы на поверхности распустились пышнее. Или ей просто казалось. Они прошли мимо колонн с движущейся резьбой — драконы с человеческими лицами, казалось, провожали её взглядами, а птицы с четырьмя крыльями, казалось, трепетали, словно шептали ей вслед что-то на древнем, незнакомом языке. Нанами не вслушивалась. Её мысли были далеко. Там, впереди, в Зале Собраний, где её ждал он.       Наконец галерея закончилась, и они остановились перед высокими дверями из лунного камня, теми самыми, в которые она входила вчера, ещё не зная, что её ждёт. Сегодня двери были закрыты, и из-за них не пробивался свет. Тишина здесь была особенно глубокой. Такой глубокой, что Нанами слышала, как колотится её сердце. Гулко. Тяжело. Отчаянно.       — Мы не можем войти внутрь, госпожа, — произнесла одна из слуг, останавливаясь у дверей. — Дальше вы пойдёте одна. Владыка Оокунинуши и остальные уже там. И ваш будущий супруг... он тоже там. Ждёт вас.       — Ждёт, — повторила Нанами. — Да. Наверное.       Слуги поклонились и отступили в стороны, растворяясь в серебристом тумане, который клубился вдоль стен галереи. Нанами осталась одна — в белом кимоно, с серебряными шпильками в волосах, с колотящимся сердцем и дрожащими пальцами. Она сжала руки в кулаки, так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы следов. Боль была отрезвляющей. Она помогла.       — Я справлюсь, — прошептала она, и это прозвучало как молитва. — Я обещала. Я справлюсь.       Она положила ладони на двери — лунный камень был прохладным и гладким, как стекло, и толкнула. Тяжёлые створки подались с тихим, мелодичным звуком, похожим на звон далёкого колокола, и Зал Собраний открылся перед ней.       Сегодня он выглядел иначе. Не так, как вчера, когда она входила сюда, ещё не зная, что её ждёт, ещё надеясь на помощь и доброту богов, ещё веря, что всё обойдётся. Сегодня здесь всё было по-другому, и эта разница ощущалась кожей, воздухом, самим светом, который лился отовсюду и ниоткуда одновременно. Серебристый туман, клубившийся вместо стен, стал гуще и плотнее — он не просто мерцал, он жил, он дышал, он пульсировал в такт какому-то древнему, непостижимому ритму, который Нанами чувствовала где-то глубоко внутри, в самой сердцевине своего существа. В глубине этого тумана проступали какие-то фигуры, какие-то тени, которые двигались медленно и величественно, словно исполняли ритуальный танец, известный только им одним. Может быть, это были духи предков, призванные засвидетельствовать союз. Может быть, это были отражения самих богов, умноженные магией этого места. А может быть, это были просто иллюзии, порождённые её разыгравшимся воображением. Нанами не знала, и, честно говоря, ей было всё равно. Её мысли были заняты другим.       Пол из чёрного обсидиана сиял, как зеркало, такое чистое, такое глубокое, что, казалось, в него можно было нырнуть и исчезнуть навсегда, раствориться в собственном отражении. И в этом зеркале отражался каждый, кто ступал на него, но сегодня отражения были ярче, отчётливее, словно сам камень знал, что происходит нечто важное, и хотел запечатлеть это навсегда, сохранить в своей вечной памяти. Нанами видела своё отражение. Она выглядела как невеста. Настоящая невеста. Только вот жених... жених был не тем, о ком она мечтала.       В центре зала, там, где вчера стоял круглый стол из лунного камня, сегодня возвышался алтарь — невысокий, но массивный. Он светился изнутри мягким, приглушённым светом. На его поверхности, гладкой и блестящей, лежали два предмета, и каждый из них, как понимала Нанами, имел своё значение. Первый — длинная серебряная цепь, тонкая, но прочная, с крошечными колокольчиками на концах. Колокольчики тихо звенели, хотя в зале не было ни ветерка, ни дуновения, и этот звон был похож на далёкую музыку, на шёпот, на молитву. Второй — небольшой сосуд из горного хрусталя, прозрачный и сверкающий, внутри которого светилась какая-то жидкость, густая и золотистая, похожая на расплавленный мёд или на жидкий солнечный свет, пойманный и заключённый в стекло.       За алтарём стояли боги — все четверо, как и вчера, но сегодня они выглядели иначе. Может быть, дело было в освещении. Может быть, в торжественности момента. А может быть, в том, что Нанами теперь смотрела на них другими глазами — глазами той, кто уже не была просто смертной девушкой, случайно ставшей божеством, а была невестой, которая через несколько минут станет женой.       Оокунинуши стоял во главе алтаря, прямой и величественный, как древнее дерево, как гора, как сама вечность. Его серебристые одежды сегодня были особенно торжественными — многослойное кимоно из лунного шёлка. Его длинные волосы были распущены и свободно струились по плечам, спускаясь почти до самого пола, и в них, казалось, запутались звёзды. В руках он держал не привычный посох, а свиток — тот самый, который, как догадалась Нанами, был брачным контрактом. Его лицо было спокойным и бесстрастным, как всегда, но в глубине его глаз ей почудилось что-то, отдалённо напоминавшее... одобрение?       Аматэрасу стояла слева от него — в своём неизменном золотом кимоно, которое сияло так ярко, что освещало половину зала, отбрасывая длинные, дрожащие тени на пол. Её лицо, прекрасное и холодное, было, как всегда, бесстрастным, но сегодня в её золотых глазах Нанами заметила что-то новое — не просто скуку, не просто холодное любопытство, а... интерес? Настоящий, живой интерес? Это было так неожиданно, что Нанами на мгновение растерялась. Вчера Аматэрасу смотрела на неё как на муху, как на досадную помеху. Сегодня она смотрела иначе. Словно видела перед собой не просто испуганную девчонку, а кого-то, кто заслуживал её внимания.       Цукиёми стоял справа от Оокунинуши — бледный и молчаливый, в своих тёмных одеждах, которые, казалось, поглощали свет. Он смотрел на неё. Не на Томоэ, не на алтарь, не на цепь и сосуд, а именно на неё.       Сусаноо стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и на его лице играла всё та же усмешка, но сегодня она была другой — менее наглой, менее вызывающей, словно даже он, Бог Бури, который никогда не упускал случая пошутить, понимал, что момент слишком серьёзен для его обычных выходок.       Но Нанами почти не смотрела на них. Её взгляд был прикован к фигуре, которая стояла перед алтарём, лицом к богам и спиной к ней.       Томоэ.       Его тёмное кимоно цвета индиго, сменилось на другое: чёрное, как беззвёздная ночь, как обсидиан под ногами, как сама тьма, из которой он когда-то вышел. По вороту и рукавам шла вышивка — серебряная нить, изображающая переплетённые ветви и цветы. Те же самые камелии. И тот же самый узел. Печать Небесного Брака. Его оби был серебристым — единственное светлое пятно в его облачении, и завязан так же крепко и функционально, как всегда. Меча за поясом не было, только веер. Видимо, оружие для церемонии бракосочетания не полагалось, и Нанами вдруг подумала, что без меча он выглядит... иначе. Не таким опасным.       Его серебристые волосы были распущены и свободно струились по спине, спускаясь ниже пояса. Его лисьи уши — большие, треугольные, покрытые белоснежным мехом, были насторожены: они слегка подрагивали, поворачиваясь в сторону малейших звуков. Его хвост — огромный, пушистый, белоснежный, плавно покачивался из стороны в сторону, но в этом движении не было расслабленности. Он был напряжён. Он ждал.       Нанами замерла на пороге, не в силах сделать шаг. Её сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки — и звон колокольчиков, и дыхание богов, и даже шёпот тумана за стенами. Она смотрела на его спину, на его волосы, на его хвост, и тысячи мыслей проносились в её голове. «Вот он, — думала она. — Мой будущий муж. Тот, с кем я проведу... сколько? Год? Десять лет? Вечность? Тот, кто вчера смотрел на меня с презрением. Тот, кто убивал. Тот, кто... кто сейчас стоит и ждёт меня. Меня. Обычную школьницу. Почему я? Почему именно он? Почему судьба распорядилась так?»       — Подойди, Нанами Момодзоно, — раздался голос Оокунинуши, глубокий и размеренный, как далёкий раскат грома. — Церемония не может начаться без невесты. Мы ждали тебя. Он ждал тебя.        Нанами глубоко вздохнула, так глубоко, как только могла, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, как прохлада проникает сквозь тонкие таби и холодит ступни, и шагнула вперёд. Её босые ноги бесшумно ступали по обсидиановому полу, и каждый шаг отдавался в ней дрожью — не от страха, нет, а от какого-то странного, почти благоговейного трепета. Она шла медленно, стараясь не смотреть по сторонам, стараясь не думать о том, что на неё смотрят четверо богов и один ёкай. Она шла и чувствовала, как с каждым шагом внутри неё что-то меняется — страх отступает, уступая место холодной, спокойной решимости. Она дойдёт. Она сделает это. Она выдержит. Она не сломается.       Когда она подошла к алтарю и встала рядом с Томоэ — на расстоянии вытянутой руки, но не ближе, потому что ближе она просто не могла, не сейчас, — он повернул голову и посмотрел на неё. Это было медленное, плавное движение, словно он никуда не спешил, словно у него впереди была целая вечность. Его фиолетовые глаза встретились с её глазами, и в этом взгляде она увидела... что? Удивление? Да, пожалуй. Он был удивлён. Он не ожидал увидеть её такой. В белом кимоно, с убранными волосами, с горящими глазами на бледном лице. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Словно вчера перед ним была другая девушка. Словно сегодня перед ним стояла... женщина.       Он молчал несколько секунд — долгих, томительных, растянувшихся в вечность, — и его взгляд скользил по ней, изучая каждую деталь: серебряные шпильки в волосах, вышивку на вороте, дрожащие пальцы, прижатые к бокам. А потом он заговорил, и его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой, но в нём не было вчерашней грубости, не было насмешки, не было яда. Только странная, почти нежная задумчивость.       — А ты умеешь удивлять, богиня. Честно говоря, я думал, ты придёшь в том же сером платье, что и вчера. Или вообще не придёшь — сбежишь, спрячешься, запрёшься в храме и будешь рыдать в подушку. А ты... ты пришла. И выглядишь как настоящая невеста. Красивая. Очень красивая. Даже жаль, что всё это просто фарс. Даже жаль, что этот брак не по любви. Потому что, будь всё иначе... — он не договорил, оборвав себя на полуслове, и отвёл взгляд.       Нанами сглотнула. Его слова застали её врасплох — она ожидала насмешки, оскорбления, очередной пошлой шутки, но не этого. Не комплимента. Не этой странной, почти грустной задумчивости в его голосе. «Будь всё иначе...» Что он хотел сказать? Что было бы, если бы этот брак был добровольным? Она не знала, и спросить не решалась. Вместо этого она просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри неё что-то медленно, неохотно тает. Лёд? Страх? Или, может быть, та стена, которую она возвела между ним и собой?       — Я не сбежала, — сказала она наконец, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Я же обещала. Я не сломаюсь. Я не убегу. Я пройду через это до конца. Ради храма. Ради Мидзуки. Ради всех, кто ждёт меня.       — Ради храма, — повторил он, и в его голосе прозвучала странная смесь горечи и уважения. — Всегда ради кого-то. Никогда ради себя. Ты удивительная, Нанами Момодзоно. Глупая, но удивительная. Знаешь, за свои восемьсот лет я встречал много божеств. Но таких, как ты, не встречал ни разу. Ты... особенная. Не пойми неправильно, это не комплимент. Это констатация факта.       — Я и не принимаю это как комплимент, — ответила она. — Я вообще не знаю, как принимать то, что ты говоришь. Ты то оскорбляешь меня, то говоришь, что я красивая. То смотришь на меня как на пустое место, то как на... как на что-то ценное. Я не понимаю тебя, Томоэ. Ты загадка. И, честно говоря, я не уверена, что хочу её разгадывать.       Он усмехнулся. Не зло, не холодно, а скорее с какой-то тёплой иронией.       — Может, и не стоит, — сказал он. — Может, я и сам себя не понимаю. Пятьсот лет одиночества — это долгий срок, богиня. За это время можно забыть, кто ты есть на самом деле. Можно забыть, каким ты был. Можно забыть почти всё. Почти.       Он замолчал, и в его глазах промелькнула тень — быстрая, едва заметная, но Нанами её увидела. Тень прошлого. Тень того, что он не хотел вспоминать. Ей вдруг стало интересно: что он скрывает? Что он прячет за этой грубостью? Но она не спросила. Не сейчас. Не здесь. Может быть, когда-нибудь потом. Если у них будет это «потом».       — Итак, — произнёс Оокунинуши, и его голос разнёсся по залу, призывая всех к вниманию, возвращая Нанами и Томоэ из их короткого, странного разговора, в котором было сказано больше, чем казалось. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы заключить союз между божеством храма Микагэ, Нанами Момодзоно, и кицунэ Томоэ. Мы, боги Идзумо, свидетельствуем этот союз и скрепляем его нашей волей.       Он развернул свиток, который держал в руках, и начал читать. Его голос звучал размеренно и торжественно, и слова, которые он произносил, были древними, такими древними, что Нанами не понимала их значения, хотя они каким-то чудом отдавались в её сердце, словно она знала их всегда, словно они были частью её самой.       — Контракт Небесного Брака связывает двоих на трёх уровнях бытия, — читал Оокунинуши, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду. — Первый уровень духовный: отныне вы будете чувствовать друг друга, где бы вы ни находились, и ничто не сможет разорвать эту связь, пока вы оба живы. Второй уровень энергетический: твоя сила, Томоэ, будет питать силу Нанами, а её сила будет питать храм, и так вы образуете круг, который невозможно разорвать. Третий уровень физический: ваш союз должен быть скреплён телесной близостью, и без этого печать не активируется, а контракт останется пустой формальностью. Таков закон. Таков порядок. И даже мы, боги, не в силах его изменить.       Нанами почувствовала, как краска снова заливает её лицо. Она услышала, как Сусаноо тихо хмыкнул за её спиной, но не обернулась. Её взгляд был прикован к алтарю, к серебряной цепи, к сосуду с золотистой жидкостью. «Физический уровень». «Телесная близость». Эти слова звучали в её голове, как эхо, и каждое из них было тяжёлым, как камень.       — Есть ли у вас возражения? — спросил Оокунинуши, глядя на них по очереди. — Это ваш последний шанс отказаться. После того как контракт будет подписан, обратного пути не будет. Вы станете мужем и женой навсегда, до тех пор, пока смерть не разлучит вас. А учитывая, что вы оба теперь связаны с храмом и его силой, это «навсегда» может быть очень, очень долгим.       В зале повисла тишина. Нанами слышала, как колотится её сердце, как дышит Томоэ рядом с ней, как звёзды вращаются за стенами зала. Возражения? Да, у неё были возражения. Тысячи возражений. Она не хотела этого. Она не выбирала этого. Она мечтала о другом. О любви, о семье, о человеке, которого она узнает и полюбит сама, по своей воле, по своему выбору. Но вместо этого ей достался этот холодный, насмешливый ёкай, который вчера смотрел на неё как на вещь, а сегодня сказал, что она красивая. Она не знала, что хуже. Но она знала: выбора нет. Если она откажется…она умрёт. И храм умрёт вместе с ней. И Мидзуки останется один.       — У меня нет возражений, — произнёс Томоэ, и его голос прозвучал ровно, без эмоций. Но Нанами заметила, как его хвост дёрнулся — резко, нервно, выдавая то, что он не хотел показывать. Он тоже не хотел этого. Но у него, как и у неё, не было выбора.       — У меня... — Нанами запнулась. Её голос дрожал, и она ненавидела себя за эту дрожь. Она хотела прозвучать уверенно, твёрдо, как и подобает божеству. Но вместо этого получился какой-то жалкий, сдавленный шёпот. Она глубоко вздохнула и попробовала снова. — У меня нет возражений. Я согласна. Я принимаю этот контракт.        — Тогда начнём, — произнёс Оокунинуши.       Он взял серебряную цепь, лежащую на алтаре, и поднял её над головой. Колокольчики на концах цепи зазвенели — тонко, мелодично, и этот звон эхом разнёсся по залу, отражаясь от невидимых стен, проникая в самую душу. Нанами смотрела на эту цепь и думала: «Вот он, мой последний рубеж. Перешагну его…и обратного пути не будет. Я стану женой. Навсегда. Или пока смерть не разлучит нас».       — Протяните руки, — сказал Оокунинуши.       Нанами и Томоэ повиновались. Она протянула левую руку — дрожащую, с побелевшими костяшками, с влажной от волнения ладонью. Он протянул правую — спокойную, уверенную, с длинными, изящными пальцами, на которых были длинные когти. Их руки встретились над алтарём. Оокунинуши обмотал цепь вокруг их запястий — её левого и его правого, соединяя их вместе. Металл был холодным, почти ледяным, и Нанами вздрогнула, когда он коснулся её кожи. Холод был отрезвляющим. Он возвращал к реальности.       — Этой цепью я связываю вас, — произнёс Оокунинуши, и его голос приобрёл ту особую, глубокую вибрацию, которая заставляла воздух дрожать. — Отныне вы часть друг друга. То, что чувствует один, почувствует и другой. То, что ранит одного, ранит и другого. То, что исцеляет одного, исцеляет и другого. Вы связаны. Навсегда. И пусть эта связь будет благословением, а не проклятием.       Он взял сосуд с золотистой жидкостью и поднял его над головой. Жидкость внутри засветилась ярче, словно откликаясь на его движение.       — Это эссенция божественной силы, — пояснил он. — Древняя, как сам Идзумо. Она активирует энергетическую связь между вами. Когда вы выпьете её, вы почувствуете друг друга так, как не чувствовали никогда. Вы станете частью друг друга. Ваши силы сольются. Это может быть... некомфортно. Особенно поначалу. Но со временем вы привыкнете. Пейте.       Он поднёс сосуд к губам Томоэ, и тот, не колеблясь ни секунды, сделал глоток. Его кадык дёрнулся, когда он глотал, и Нанами увидела, как по его телу пробежала дрожь — быстрая, почти незаметная, но она была. Затем сосуд был поднесён к её губам. Нанами зажмурилась, от страха, от ожидания, от того, что не хотела видеть, как смотрят на неё боги в этот момент, и выпила. Жидкость была тёплой и сладковатой, с привкусом мёда и чего-то ещё. Чего-то, что она не могла определить. Она потекла по горлу мягко, бархатисто, и Нанами почувствовала, как по телу разливается тепло. Не обжигающее, не пугающее, а мягкое, успокаивающее, как объятие матери.       А потом она почувствовала его.       Томоэ. Не физически — нет. Она не прикасалась к нему, если не считать цепи на запястье. Но она почувствовала его присутствие — его эмоции, его силу, его... сущность. Это было странное, ни с чем не сравнимое ощущение, словно внутри неё зажглась ещё одна свеча — тёмная, холодная, но в то же время живая, пульсирующая. Она чувствовала его напряжение. Чувствовала его... одиночество? Да, пожалуй. Где-то глубоко, под слоями грубости и насмешки, он был одинок. Страшно, безнадёжно одинок. И это одиночество отзывалось в ней болью, потому что она сама была такой же.       Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Он тоже это почувствовал. Она видела это по его глазам, по тому, как расширились его зрачки, как дрогнули его уши. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Словно только сейчас, в этот самый момент, осознал, что она не просто средство для достижения цели. Она живой человек. Со своими страхами, надеждами, мечтами. Со своим прошлым. Со своей болью.       — Энергетическая связь установлена, — произнёс Оокунинуши, и его голос прозвучал как-то... теплее? Или Нанами просто показалось? — Осталось скрепить её физически. Но это не для наших глаз. Вы сделаете это наедине, когда покинете этот зал. А пока...       Он развязал цепь, и она со звоном упала на алтарь. Нанами почувствовала, как холод металла покидает её запястье, но странное дело — связь, которую она ощутила, не исчезла. Она всё ещё чувствовала его, где-то на краю сознания.       Оокунинуши взял свиток и кисть и протянул их Томоэ.       — Подпиши, — сказал он.       Томоэ взял свиток и кисть и, не глядя, размашисто поставил свою подпись. Его имя было выведено острыми, угловатыми иероглифами, которые, казалось, были не написаны, а вырезаны мечом. Затем свиток перешёл к Нанами. Она взяла кисть дрожащими пальцами — кисть была прохладной и гладкой, отполированной бесчисленными прикосновениями, и аккуратно, стараясь не испачкать белоснежное кимоно, вывела своё имя. «Нанами Момодзоно». Буквы получились неровными, рука дрожала, но разборчивыми. Она поставила точку и отложила кисть.       — Контракт заключён, — провозгласил Оокунинуши, и его голос эхом разнёсся по залу, отражаясь от невидимых стен, проникая в самые дальние уголки. — Отныне вы муж и жена. Печать Небесного Брака скрепляет ваш союз. Да будет так.       — Да будет так, — эхом отозвалась Аматэрасу.       — Да будет так, — тихо, но отчётливо произнёс Цукиёми.       — Да будет так, — добавил Сусаноо, и в его голосе прозвучала странная смесь торжественности и едва сдерживаемого смеха. — Что ж, поздравляю молодых. Горько? Или у богов не принято кричать «горько»? Я, знаете ли, забыл все эти церемонии за давностью лет. Последний раз я был на свадьбе... дайте-ка вспомнить... лет триста назад? Или пятьсот? В общем, давно. Очень давно. Так что, может, поцелуетесь уже? Или это тоже наедине?       — Сусаноо, — ледяным тоном произнесла Аматэрасу, но на этот раз в её голосе не было прежней резкости. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость от его выходок.       — Молчу, молчу, — Сусаноо поднял руки. — Просто радуюсь. Искренне. От всей души. Честное слово.       Нанами стояла неподвижно, глядя на свою руку, на запястье, где только что была цепь. На коже остался слабый серебристый след, который постепенно угасал, растворялся, как утренний туман. Она была замужем. Теперь она была женой. Женой Томоэ. Женой кицунэ. Женой того, с кем ей предстояло провести эту ночь. И много других ночей.       — Идите, — произнёс Оокунинуши, и его голос прозвучал мягче, чем обычно, но в нём всё ещё слышалась та самая холодная, божественная отстранённость, которая не допускала возражений. — Гостевые покои готовы для вас. Там вы завершите то, что начали здесь. Печать должна быть активирована. Чем скорее, тем лучше. Храм не может ждать.       Томоэ повернулся к Нанами. Его фиолетовые глаза, которые не оставляли сомнений в его нечеловеческой природе, смотрели на неё. На её белое кимоно, на её бледное лицо, на её дрожащие пальцы. Он думал о том, что всё это фарс. Очередной божественный фарс, в который его втянули против воли. Очередная богиня, с которой ему придётся иметь дело.       Но эта богиня, по крайней мере, была не такой, как другие. Она не смотрела на него с презрением. Она не пыталась его переделать пока. Она просто боялась. И это было... удобно. С напуганной, неопытной девицей проще справиться, чем с гордой, самоуверенной богиней, которая считает себя выше всех. С этой можно было работать. Её можно было... приручить. Не влюбить, боже упаси, он не собирался влюбляться ни в кого, тем более в человека, тем более в божество, но сделать так, чтобы она не шарахалась от него. Чтобы она не плакала каждую ночь. Чтобы она, со временем, начала отвечать на его прикосновения. Потому что, если уж ему придётся делить постель с этой девушкой, а ему придётся, потому что печать требовала регулярной физической близости, то пусть это будет хотя бы приятно. Для них обоих. А для этого нужно было, чтобы она не боялась. Чтобы она расслаблялась. Чтобы она, возможно, даже хотела его. И это был вопрос не чувств, а практичности. И профессиональной гордости. И он не собирался ударить в грязь лицом перед какой-то там невинной богиней.       Он протянул ей руку. Его пальцы, длинные и изящные, с когтями, были неподвижны. Когти — острые, загнутые, созданные для того, чтобы рвать плоть, сейчас были втянуты ровно настолько, чтобы не оцарапать её кожу. Он контролировал их. Он всегда их контролировал, когда был с женщиной. Это была привычка, выработанная веками. С тануки можно было не церемониться, они были ёкаями, они выдерживали и не такое. Но эта девочка была человеком. Почти. И с ней нужно было иначе, по крайней мере, в первый раз.       — Ну что ж, богиня, — произнёс он. — Кажется, нам пора. Идём. Контракт есть контракт. Ты слышала Оокунинуши: чем скорее, тем лучше. Храм не может ждать. А я не могу ждать, пока ты настоишься тут и надумаешься.       Нанами колебалась, всего мгновение, но он заметил. Заметил, как дрогнули её пальцы, как расширились зрачки, как участилось дыхание. Она боялась. Это было очевидно. И это его... раздражало? Нет, не совсем. Скорее, напоминало о том, что она человек. Слабая, хрупкая, напуганная человеческая девушка, которую зачем-то сделали божеством. Которая понятия не имеет, во что ввязалась.       «Ладно, — подумал он, сдерживая раздражение. — По крайней мере, она не строит из себя великую богиню. Не смотрит на меня свысока. Уже плюс. С остальным разберёмся. Буду действовать аккуратно. Не спугнуть бы её в первый же раз, потом проблем не оберёшься. Если она начнёт шарахаться от меня после первой же ночи, каждый следующий раз будет кошмаром. А мне кошмары не нужны. Мне нужна жена, которая не боится. Которая, может, даже ждёт меня в спальне. Которая не плачет, когда я к ней прикасаюсь. В конце концов, я не чудовище. Я просто ёкай, который хочет, чтобы его оставили в покое. Но раз уж не оставили…пусть хотя бы будет комфортно. И ей, и мне».       Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони — уверенно, крепко, но не грубо. Когти едва заметно царапнули кожу: лёгкое, почти неощутимое прикосновение. Она вздрогнула. Не от боли, а от осознания. Это рука хищника. Рука того, кто убивал…много, очень много раз. И эта рука сейчас держит её ладонь.       — Не дёргайся, — бросил он, не глядя на неё. — Я контролирую когти. Всегда контролирую. Можешь не бояться, что я тебя поцарапаю. По крайней мере, не в этот раз. И не здесь. Для этого есть более... подходящие моменты. И более подходящие места. Но до этого мы ещё дойдём. Если ты, конечно, не сбежишь по дороге. Хотя куда тебе бежать? Ты теперь замужем. За мной. Так что привыкай.        — Я не убегу, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Я уже сказала: я пройду через это.. Ради храма…       — Ради храма, — повторил он, и в его голосе прозвучала горечь. — Слушай, богиня, я не знаю, кто тебя этому научил..быть святой мученицей, которая жертвует собой ради всех подряд, но это глупо. Жить нужно для себя. Иначе сгоришь. Как все до тебя. Как... — он осёкся и замолчал, не закончив фразу.       Нанами заметила, как дрогнули его уши, как хвост за спиной совершил резкое, нервное движение. Он хотел что-то сказать, но передумал. И это «что-то» явно было связано с его прошлым. С той болью, которую он носил в себе. С той травмой, о которой она пока ничего не знала.       — Ладно, — произнёс он, и его голос снова стал резким, насмешливым. — Хватит разговоров. Ты идёшь или нет? Или мне тебя тащить? Потому что если ты будешь стоять здесь и дрожать, как осиновый лист, мы никогда не доберёмся до гостевых покоев. А у меня, знаешь ли, есть планы на эту ночь. И в них не входит торчать тут.       — Я иду, — сказала она. — Не нужно меня тащить. Я сама.       Он хмыкнул и повёл её к выходу из Зала. Его пальцы всё ещё держали её ладонь, и она чувствовала их тепло — удивительно тёплые для существа, которое, как ей казалось, должно было быть холодным, как и всё в Идзумо. Но он был тёплым. Живым. Настоящим. И от этого ей становилось немного легче. Совсем немного. Но легче.       Они вышли в галерею, и двери Зала закрылись за ними с тихим, мелодичным звуком. Серебристый туман клубился вдоль стен, отражая свет звёзд, которые мерцали где-то за невидимым куполом. Пол из чёрного обсидиана был гладким, как зеркало, и в нём отражались их силуэты — высокий мужчина в чёрном кимоно и женщина в белом, идущие рядом, но не вместе..       — Ты опять дрожишь, — заметил он, не глядя на неё. Его голос прозвучал ровно, почти безразлично. — Холодно? Или всё ещё боишься?       — И то, и другое, — призналась она. — Здесь холодно. Не как на земле. Там холод, это просто холод. А здесь... здесь холод другой. Он идёт изнутри. От стен. От пола. От всего. И я... я боюсь. Немного. Я никогда... ты знаешь. Ты вчера сам сказал. При всех. То, что я... неопытная.       — Неопытная, — повторил он. — Какое скромное слово для того, что ты на самом деле имеешь в виду. Ты девственница. Не нужно стесняться этого слова. Это просто факт. Как то, что у меня есть хвост. Или как то, что боги лицемерные ублюдки. Просто факт. Не хороший, не плохой. Просто данность, с которой нужно работать.       Нанами почувствовала, как краска заливает её лицо. Он сказал это. Прямо. Грубо. Без тени смущения. «Ты девственница». Это слово, которое она сама не могла произнести, он бросил так легко. И от этого ей стало вдвойне неловко, потому что он был прав, а она выглядела глупо со своими попытками избежать этого слова.       — Я... — начала она и замолчала. Что она могла сказать? Что ей стыдно? Это было очевидно. Что она не хочет это обсуждать? Он всё равно обсуждал. Что ей неприятно? Ему, кажется, было всё равно.       — Что ты? — он наконец повернулся к ней, и его фиолетовые глаза встретились с её глазами. — Что ты никогда не была с мужчиной? Я знаю. Ты никогда не целовалась по-настоящему? Я знаю. Ты понятия не имеешь, что делать в постели? Я знаю. Ты боишься, что я сделаю тебе больно? Я знаю. Я всё это знаю.       Она смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. Его слова были жестокими. Безжалостными. Но в них была правда, та самая горькая, отрезвляющая правда, которую она предпочла бы не слышать. Он не собирался притворяться. Не собирался изображать нежность, которой не чувствовал. Он был честен. И в этой честности было что-то... освежающее. Что-то, что позволяло ей не строить иллюзий.       — Хорошо, — сказала она, и её голос прозвучал глухо, но твёрдо.       Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом, и в его глазах что-то изменилось, едва заметно, почти неуловимо.       — Идем, — произнёс он наконец. — Нас ждёт брачное ложе. И я, честно говоря, устал ждать. Терпение не моя добродетель. Особенно когда речь идёт о... близости.       Он сжал её руку, на этот раз крепче, увереннее, и повёл дальше по галерее. Нанами шла за ним, и мысли её метались, как испуганные птицы. Но где-то в глубине души — там, где она прятала свои самые сокровенные мысли, — ей было немного... приятно? Нет, не то слово. Скорее, любопытно. Ей хотелось узнать, что он имел в виду. Что значит «слишком давно» для кицунэ? И как это — быть с тем, кто знает, что делает? С тем, кто не сомневается, не колеблется, не спрашивает? С тем, кто берёт то, что хочет, но при этом обещает не сделать больно?       Она не знала ответов. Но ей хотелось их узнать.       Гостевые покои встретили их мерцанием сотен свечей, расставленных повсюду: на низком столике у стены, на подоконнике, на полу. Свечи были разной высоты — одни высокие и тонкие, как стебли бамбука, другие низкие и широкие, как распустившиеся цветы, и их пламя дрожало в такт какому-то неслышимому ритму, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени. Свет был тёплым, золотистым, живым. Он так разительно отличался от холодного, безжизненного сияния Идзумо, что Нанами на мгновение показалось, будто она снова в мире смертных, в своём храме, где Мидзуки по вечерам зажигал масляные лампы и комната наполнялась уютным, дрожащим светом. От этого сходства у неё защемило сердце — тоскливо, сладко, почти невыносимо. Она скучала по дому.       В воздухе пахло чем-то сладким, не то цветами, не то благовониями, не то просто воском и пламенем. Этот запах смешивался с холодной свежестью, создавая странный, почти дурманящий аромат, от которого слегка кружилась голова. Или, может быть, голова кружилась не от запаха, а от всего, что произошло за этот бесконечный, невозможный день. От церемонии. От контракта. От того, что она теперь жена. И от того, что сейчас должно произойти.       Томоэ прошёл в центр комнаты, к огромному ложу, застеленному шёлковыми покрывалами. Он остановился, глядя на него с тем же выражением, с каким, наверное, смотрел на поле боя перед битвой — оценивая, прикидывая, просчитывая. Его хвост за спиной совершил медленное, задумчивое движение. Его уши — большие, пушистые, невероятно подвижные — чуть развернулись в сторону Нанами, которая всё ещё стояла у двери, не решаясь войти.       — Сусаноо, — произнёс Томоэ, оглядывая комнату. Его голос прозвучал с оттенком брезгливости. — Больше некому. Только он мог додуматься до такого. Свечи. Благовония. Шёлковые простыни. Терпеть не могу эту показную романтику. Всё это фальшь. Притворство. Но, по крайней мере, светло. И тепло. А то Идзумо это просто ледяной склеп. Не понимаю, как боги тут живут. Хотя, о чём это я, они же не живут. Они существуют. Как статуи. Как камни. Как... — он осёкся, заметив, что Нанами не слушает его, а смотрит на свечи с каким-то странным, заворожённым выражением. — Эй, богиня. Ты чего застыла? Первый раз видишь свечи?       — Нет, — ответила она тихо. — Просто... это красиво. Очень красиво. Я не ожидала... такой красоты. В Идзумо всё такое холодное, такое чужое. А это... это как дома. В храме.       Томоэ фыркнул, но ничего не сказал.       — Значит, здесь, — произнёс он наконец. — Широкое. Мягкое, наверное. По крайней мере, удобное. Это плюс. Не люблю узкие кровати, на них не развернёшься. А нам, я думаю, понадобится пространство. Особенно в первый раз. Особенно когда ты будешь дёргаться и пытаться сбежать. — Он повернулся к ней и усмехнулся. — Шучу. Не дёргайся. Я обещаю, что не сделаю тебе больно. И я сдержу обещание. По крайней мере, постараюсь.       Нанами стояла у двери, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как краска заливает её лицо. Он говорил об этом так... так открыто. Так грубо. Так... естественно. Как будто это было в порядке вещей. Как будто он обсуждал не их брачную ночь, а какую-то сделку. Контракт. Условия, которые нужно выполнить. И от этого ей становилось и страшно, и... странно. Потому что, несмотря на всю его грубость, несмотря на все его насмешки, она чувствовала — через их связь, — что он не желает ей зла. Он просто... такой. Он не умеет иначе. И, возможно, он даже пытается — по-своему, грубо, неуклюже, сделать так, чтобы ей было легче.       — Я не сбегу, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Я уже сказала: я пройду через это. Я доверюсь тебе. Хотя бы на эту ночь. Я верю тебе. Не знаю почему. Наверное, потому что ты единственный, кто говорит мне правду. Пусть грубую. Пусть жестокую. Но правду. А правда это... важно. Для меня.       Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом, и в его глазах что-то менялось. Медленно, почти незаметно. Насмешка отступала, уступая место чему-то более сложному. Чему-то, что она не могла понять.       — Тогда иди сюда, — сказал он наконец. — Хватит стоять у двери, как испуганный оленёнок. Не хватало, чтобы ты еще заболела. Я не кусаюсь. По крайней мере, не сразу. И не сильно. Иди сюда. Сядь на кровать. Расслабься. Попытайся. Я знаю, что тебе страшно. Я знаю, что ты не хочешь этого. Но если ты будешь продолжать дрожать, нам обоим будет только хуже. Так что давай. Садись. И закрой глаза. Я сделаю всё сам. Медленно. Осторожно. Так, чтобы ты привыкла. Так, чтобы ты перестала бояться. А когда перестанешь... тогда и начнём. По-настоящему.       Она глубоко вздохнула и шагнула вперёд. В круг свечного света, туда, где он ждал её. Сердце колотилось где-то в горле. Ей было страшно. Ей было стыдно. Но ей было и... любопытно. Очень любопытно. И она решила: она попробует. Она доверится ему. Хотя бы на эту ночь. А там будь что будет.       Нанами села на край ложа. Шёлковые покрывала были прохладными и гладкими под её дрожащими пальцами. Она смотрела на свечи, на их танцующее пламя, и пыталась дышать ровно — глубоко, медленно, как он сказал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так отчаянно. Страх всё ещё был там, но он по-немного отступал.       — Знаешь, — произнёс Томоэ, и его голос прозвучал задумчиво, — когда боги пришли ко мне. Я думал: это будет какая-нибудь старая, уродливая богиня, которая будет смотреть на меня как на грязь под ногами. Или, наоборот, молодая и глупая, которая будет визжать от ужаса при одном взгляде на меня. Но ты... ты не старая. И не уродливая. И не визжишь. Ты просто сидишь и смотришь. И это... — он запнулся, подбирая слово, — ...неожиданно. Приятно неожиданно. Я не ожидал, что моя жена окажется... симпатичной. И смелой. Глупой, но смелой. Это... льстит. Немного.       Нанами подняла на него глаза. Он говорил это так, словно делал ей одолжение. Словно его слова были подарком, который она должна ценить. И в то же время он не врал. Он действительно находил её симпатичной. Действительно был удивлён. И это удивление было... искренним.       — Спасибо, — прошептала она, не зная, что ещё сказать. — Я... я тоже не ожидала. Что ты окажешься... таким.       — Каким? — он приподнял бровь, и в его глазах мелькнула насмешка.       — Красивым, — выпалила она и тут же покраснела до корней волос. — То есть... я не это хотела сказать. То есть... да, ты красивый. Но я хотела сказать другим. Не таким, как я думала. Я думала, ты будешь... страшным. Как демон. Или как чудовище. А ты... ты не чудовище. Ты просто... злой. Очень злой. И грубый. Но не чудовище.       — «Не чудовище», — повторил он. — Какой лестный комплимент. Мне ещё никто такого не говорил. Обычно меня называют иначе. «Ублюдок», «мерзавец», «демон», «чудовище». Это да, это я слышал часто. А «не чудовище» впервые. Спасибо, богиня. Ты умеешь поднять настроение.       — Я не это имела в виду, — пробормотала она, чувствуя, как горят щёки. — Я просто... я пыталась сказать, что ты... не такой страшный, как я думала. Вчера, когда ты вошёл в Зал, я испугалась. Очень испугалась. Ты был... как буря. Как ураган. Как что-то, что может разрушить всё на своём пути. А сегодня... сегодня ты другой. Ты всё ещё грубый. И злой. Но ты... контролируешь это. Сдерживаешь. Ради меня. И я... я ценю это. Правда.       — Я контролирую себя не ради тебя, — сказал он. — Не обольщайся. Я контролирую себя, потому что это в моих интересах. Если я напугаю тебя в первую же ночь ты замкнёшься. И каждый следующий раз, когда печать потребует близости, будет кошмаром. Для нас обоих. А я не хочу кошмара. Я хочу, чтобы всё прошло... нормально. Чтобы ты не боялась. Чтобы ты, возможно, даже... — он осёкся и замолчал.       — Что? — спросила она.       — Ничего, — отрезал он. — Забудь. Она не могла прочитать его мысли, хотя и хотелось узнать, что же он все таки имел ввиду. Их связь была ещё слишком новой, слишком слабой для этого. Но она точно чувствовала его настроение. Чувствовала его... предвкушение? Да, пожалуй. И что-то ещё, что-то более тёмное и глубокое, что она не могла определить, но что заставляло её сердце биться быстрее. Он хотел её. Не как божество, не как жену по контракту, а как женщину. И это желание, такое откровенное, такое неприкрытое, пугало её и в то же время странным образом... волновало.       — Ну что, богиня, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой, которая всегда появлялась у него, когда он был сосредоточен. Он сделал несколько шагов к ней, но остановился на расстоянии вытянутой руки, не приближаясь. Его фигура нависала над ней, но не пытаясь запугать. Просто стоял и смотрел. — Все как положено. Ты, я, свечи, кровать. Всё как полагается. Осталось только приступить. Ты готова?       — Нет, — честно ответила она, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Она не видела смысла врать, он всё равно чувствовал её страх через связь. — Но это неважно. Я всё равно... я всё равно не убегу. Я обещала. Я сказала, что пройду через это, и я пройду.       Он посмотрел на неё долгим взглядом. Его хвост за спиной совершил медленное, задумчивое движение, а уши чуть прижались к голове, словно он был... разочарован? Или опечален? Она не знала. Она вообще ничего о нём не знала, кроме того, что он был грубым, насмешливым и опасным. Но сейчас, в этом дрожащем свете свечей, он казался... другим. Более спокойным. Более... человечным?       — «Обещала», — повторил он, — Не в этот раз. В этот раз я хочу, чтобы ты сделала это ради себя. Потому что тебе этого хочется. Потому что твоё тело этого хочет. А оно хочет, я чувствую это. Я покажу тебе, что такое удовольствие. Настоящее удовольствие. Не то, о котором шепчутся девчонки в школе. А настоящее. То, которое чувствуют телом. Кожей. Каждой клеточкой. То, от которого забываешь, как дышать. То, от которого хочется кричать.       Она сглотнула. Его слова, такие откровенные, такие прямые, заставляли её краснеть до корней волос. Она не привыкла к такому. Никто никогда не говорил с ней о таких вещах. А он говорил. Свободно. Открыто. Без тени смущения. И от этого ей было и стыдно, и... странно. Странно приятно. Словно он открывал перед ней дверь в мир, о существовании которого она даже не подозревала.       — Я... я попробую, — прошептала она. — Я попробую делать это ради себя. Но я не знаю, получится ли. Я не привыкла думать о себе. Заботиться о себе. И сейчас... сейчас мне трудно перестроиться.       — Тогда давай выясним это вместе, — сказал он и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела и запах хвои и сандала, исходивший от него.        Томоэ подошёл еще ближе. Он был так близко, что она могла разглядеть каждую деталь его лица — высокие скулы, тонкий прямой нос, чётко очерченный подбородок, губы, изогнутые в лёгкой, едва заметной усмешке. Его серебристые волосы, распущенные и свободно струящиеся по плечам. Его фиолетовые глаза, которые смотрели на неё оценивающе. Так смотрит мастер на необработанный материал, прикидывая, сколько усилий потребуется, чтобы придать ему форму.       — Закрой глаза, — сказал он, и его голос прозвучал мягче, чем она ожидала. — И доверься мне. Я начну с поцелуев. Просто поцелуи. Ничего больше. Пока. Я хочу, чтобы ты привыкла. Чтобы ты перестала дрожать. Чтобы ты расслабилась. Ты позволишь?       — Да, — выдохнула она и закрыла глаза.       Она услышала, как он опустился на колени перед ней — шорох его кимоно, лёгкое движение воздуха, когда он приблизился. Она почувствовала его дыхание — тёплое, чуть сладковатое, с лёгким привкусом сакэ, за мгновение до того, как его губы коснулись её губ. Это прикосновение было мягким, осторожным, почти невесомым, словно он пробовал её на вкус, словно он боялся спугнуть. Его губы двигались на её губах медленно, размеренно, и она чувствовала, как постепенно, очень постепенно напряжение в её теле начинает отпускать. Страх не ушёл, нет, он всё ещё был там, где-то на границе сознания, но он отступил, уступив место чему-то другому. Чему-то тёплому и мягкому, что разливалось по телу с каждым его прикосновением.       Одна его рука легла на её затылок, запуталась в волосах, притягивая её ближе, но не грубо, не резко, а настойчиво, но осторожно. Другая рука осталась на его колене, он не торопился, не пытался коснуться её тела, просто целовал её. Долго. Медленно. Глубоко. Его пальцы мягко массировали кожу её головы, посылая по телу волны удовольствия, и она чувствовала, как тепло от его прикосновений растекается по всему телу. От затылка к плечам, от плеч к груди, от груди куда-то глубже, в самые потаённые уголки.       Она почувствовала, как его язык скользнул по её нижней губе — легко, дразняще, требуя, чтобы она открыла рот. Она подчинилась, не потому, что хотела, а потому, что не знала, что ещё делать. Её губы разомкнулись, и его язык проник внутрь — тёплый, влажный, настойчивый. Он исследовал её рот с той же расчётливой, уверенной грацией, с какой делал всё остальное, и Нанами почувствовала, как по телу разливается странное, незнакомое чувство. Это было непривычно. Необычно. Но не неприятно. Наоборот, это было приятно. Очень приятно. Так приятно, что у неё закружилась голова и она, сама того не замечая, потянулась к нему, прижимаясь ближе.       Она попыталась ответить на поцелуй. Неумело, неловко, но искренне. Её язык коснулся его языка — осторожно, почти испуганно. Он издал низкий, горловой звук, не то стон, не то рычание, от которого у неё по спине пробежала дрожь. Это был звук удовлетворения. Звук голода, который наконец-то начали утолять. Его пальцы, запутанные в её волосах, сжались чуть сильнее, притягивая её ближе, и поцелуй стал глубже, настойчивее, требовательнее. Она чувствовала, как его язык танцует с её языком, то отступая, то возвращаясь, то дразня, то лаская. Она чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, смешивающееся с её. Она чувствовала его вкус. Сакэ и что-то ещё, что-то терпкое, что-то, что она не могла определить, но что ей хотелось пробовать снова и снова.       Они целовались долго…очень долго. Нанами потеряла счёт времени. Она просто сидела на краю ложа, закрыв глаза, и чувствовала его губы на своих губах, его язык в своём рту, его пальцы в своих волосах. Она забыла о страхе. Забыла о стыде. Забыла обо всём, кроме этого поцелуя, который, казалось, длился вечность и который она не хотела прекращать. Ей казалось, что весь мир сузился до этой комнаты, до этого ложа, до этого мужчины, который целовал её так, словно от этого зависела его жизнь.       Когда он наконец оторвался от её губ, она открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Его фиолетовые глаза горели в полумраке. Его дыхание было таким же прерывистым, как и её, и она видела, как вздымается его грудь под чёрным кимоно.       — Ну как? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло, с той самой интимной хрипотцой, от которой у неё всё внутри переворачивалось. — Страшно?       — Немного, — призналась она. Её собственный голос прозвучал тихо и немного хрипло после долгих поцелуев. — Но уже меньше. Гораздо меньше. Это... это приятно. Я не ожидала, что поцелуи могут быть такими... долгими. Такими... глубокими. Я думала, это просто прикосновение губ. А это... это совсем другое. Это как разговор. Только без слов.       — Хорошее сравнение, — одобрил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная усмешка. — Поцелуй это действительно разговор. И этот разговор может рассказать о человеке больше, чем любые слова. О том, что он чувствует. О том, чего он хочет. И сейчас... сейчас ты говоришь мне, что ты готова. Что ты хочешь продолжения. Я прав?       Она не знала, чего именно хочет. Это ощущение было слишком новым, слишком непривычным, чтобы она могла дать ему название, но её тело знало. Её тело реагировало на него так, как никогда раньше ни на кого не реагировало: кожа стала более чувствительной, каждое его прикосновение отзывалось в ней дрожью, а где-то глубоко внизу живота поселилось странное, тягучее тепло, которое требовало выхода. Она не понимала, что это такое — она никогда не испытывала ничего подобного, но это было... приятно. Очень приятно. И пугающе. И ей хотелось, чтобы это продолжалось.       — Тогда продолжим, — сказал он, и его губы снова коснулись её кожи, но на этот раз не губ, а уголка рта. Лёгкое, почти невесомое прикосновение.        Он задержался на мгновение, словно пробуя её реакцию, а потом двинулся дальше: по подбородку, по линии челюсти, к уху. Его губы были тёплыми и влажными, и они оставляли на её коже невидимый след, который она чувствовала ещё долго после того, как он исчезал. Он поцеловал мочку её уха…легко, едва касаясь, и она ахнула, потому что это прикосновение отозвалось в ней такой волной ощущений, которой она не ожидала. Кто бы мог подумать, что уши могут быть настолько чувствительными? Она точно не знала.       Его дыхание, тёплое и влажное, защекотало кожу за ухом, и она инстинктивно наклонила голову, открывая ему доступ к шее. Это движение вышло само собой, без участия разума — её тело словно знало, что делать, даже если её разум был в полной растерянности. Она почувствовала, как его губы коснулись того места прямо под ухом, где бился пульс — быстро, неровно, отчаянно, и замерли там на несколько долгих секунд. Он просто дышал на её кожу, прерывистым дыханием, и от этого простого ощущения у неё по спине побежали мурашки. Целая армия мурашек, которая промаршировала от затылка до поясницы и обратно.       — У тебя очень чувствительная шея, — прошептал он. Она чувствовала его губы на своей коже, чувствовала вибрацию его голоса, и это было... невероятно. — Я заметил это, когда ты стояла перед алтарём и дрожала. Ты даже не представляешь, как это заводит. Знать, что одно прикосновение к твоей шее заставляет тебя дрожать. Знать, что я могу контролировать твои реакции. Что я могу заставить тебя стонать, даже не прикасаясь к...другим местам..       Она хотела ответить. Сказать, что он слишком много говорит, что его слова смущают её, что она не привыкла к такому, но прежде чем она успела открыть рот, его губы снова коснулись её шеи. На этот раз он поцеловал то место, где бился пульс, — нежно, почти благоговейно, — и она почувствовала, как его язык скользнул по коже. Горячий. Влажный. Медленный. Он провёл языком от основания шеи до самого уха, оставляя за собой влажный, прохладный след, и она ахнула, громче, чем ей хотелось бы, и вцепилась пальцами в его плечи. Её ногти впились в ткань его кимоно, и она почувствовала, как напряглись его мышцы под её пальцами. Он был твёрдым. Гораздо более твёрдым, чем она ожидала. У него было тело воина — сильное, тренированное, созданное для битв.       — Нравится? — прошептал он, и она услышала в его голосе довольную усмешку. Так усмехается кот, который добрался до миски со сметаной. — Я вижу, что нравится. Твоё дыхание участилось. Ты дрожишь. Это всё признаки. Я знаю их. Я видел их сотни раз. Но у тебя... у тебя они особенные. Потому что ты невинная. Потому что ты никогда не испытывала ничего подобного.       Она не ответила, просто не могла. Её голос пропал, растворился где-то в горле, и всё, на что она была способна, это сидеть и чувствовать. Чувствовать его губы на своей шее. Чувствовать его язык, который скользил по её коже, оставляя влажные, прохладные следы. Чувствовать его дыхание, которое смешивалось с её собственным. Чувствовать его пальцы, которые всё ещё были запутаны в её волосах и мягко массировали кожу головы. Чувствовать его близость — его запах, его тепло, его силу, — которая окутывала её, как одеяло, и странным образом успокаивала.       Он целовал, облизывал, посасывал каждый миллиметр кожи, от основания до уха, от уха до ключицы, и каждое его движение отзывалось в ней новой волной ощущений. Он нашёл какое-то особенно чувствительное место, прямо там, где шея переходит в плечо, и задержался на нём, посасывая кожу, слегка прикусывая её. Не больно, лишь лёгкое давление зубов, но достаточно, чтобы она ахнула и выгнулась ему навстречу. Она никогда не знала, что это место может быть таким чувствительным. Она вообще много чего не знала о своём теле — и он, кажется, собирался восполнить этот пробел.       — Я мог бы делать это часами, — прошептал он, на мгновение отрываясь от её шеи. — Целовать. Чувствовать, как ты дрожишь. Слушать твои стоны. Это... затягивает.       Его губы двинулись дальше — от шеи к ключице, от ключицы к плечу, туда, где край кимоно всё ещё прикрывал её кожу. Он поцеловал это место. Границу между тканью и обнажённым телом, а потом взял край кимоно зубами и потянул вниз. Медленно. Очень медленно. Ткань скользнула по её плечу, обнажая его, и прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи. Она вздрогнула, но не от холода, а от осознания того, что происходит. Он раздевал её. Медленно. Постепенно. Давая ей время привыкнуть. Давая ей время остановить его, если она захочет. Но она не хотела останавливать. Она хотела, чтобы он продолжал.       Кимоно соскользнуло с одного плеча, потом с другого, и она осталась сидеть перед ним. С обнажёнными плечами и ключицами, с тканью, которая всё ещё прикрывала её грудь, но уже готова была упасть в любой момент. Она инстинктивно попыталась прикрыться руками, но он мягко, но настойчиво отвёл их в стороны.       — Не прячься, — сказал он, и его голос прозвучал низко, с лёгким оттенком приказа. — Я хочу видеть тебя. Всю. Я хочу запомнить этот момент. Момент, когда ты стала женщиной. Моей женщиной. По крайней мере, на эту ночь. По крайней мере, сейчас.       Он посмотрел на неё. На обнажённые плечи, на ключицы, на шею, которая всё ещё хранила следы его поцелуев и которая, как она подозревала, завтра будет вся в засосах. Его взгляд был пристальным, изучающим, и от него ей хотелось провалиться сквозь землю. Но в то же время... в то же время ей было приятно. Приятно, что он смотрит. Приятно, что он хочет её. Не как божество, не как жену по контракту, а как женщину. Как себя. Как Нанами.       — Красиво, — произнёс он, и его голос прозвучал ниже, чем обычно. — Очень красиво. У тебя красивые плечи. Красивые ключицы. Красивая шея. Но я хочу видеть больше. Можно?       Она кивнула, не в силах говорить. Её голос пропал, растворился где-то в горле. Она просто смотрела, как его пальцы — длинные, изящные, с втянутыми когтями, которые сейчас были безопасны, но напоминали о том, кем он был на самом деле, касаются края её кимоно и тянут его вниз, обнажая её грудь.       Ткань соскользнула, медленно, как будто нехотя, и она осталась сидеть перед ним, обнажённая до пояса. Её грудь — маленькая, аккуратная, с бледно-розовыми сосками была открыта его взгляду, и она чувствовала, как горят её щёки, как пылают уши, как краска заливает шею и плечи. Ей было стыдно. Ужасно стыдно. Она никогда не была обнажённой перед мужчиной. Никогда не думала, что её первый раз будет таким, не с тем, кого она любит, не с тем, кого она выбрала сама, а с тем, кто был ей навязан. Но в то же время... в то же время ей было приятно. Приятно, что он смотрит. Приятно, что он замер на мгновение, просто глядя на неё, и в его глазах она увидела что-то, чего не видела раньше. Не насмешку. Не холод. А восхищение. Настоящее, искреннее восхищение.       — Идеально, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, почти как рычание. — Маленькая, аккуратная, розовая. Ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать. Прямо сейчас. Здесь. Но я не буду торопиться. Я обещаю. Эта ночь останется с тобой навсегда.       Он наклонился и коснулся губами её соска, того самого, напряжённого, бледно-розового, который, казалось, ждал этого прикосновения. Лёгкое, почти невесомое прикосновение…но оно отозвалось в её теле такой волной ощущений, что она ахнула и выгнулась навстречу, сама того не ожидая. Её тело действовало само, без участия разума, и она не могла его контролировать. Это было... невероятно. Как удар током. Как вспышка молнии. Как... она не знала, с чем это сравнить. Потому что никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Потому что никто никогда не прикасался к ней так. Потому что всё это было впервые. И от осознания этого у неё кружилась голова.       — Ммм… — промычала Нанами, стараясь сдерживать стон.       Его язык скользнул по соску — медленно, дразняще, едва касаясь. Если его губы были мягкими и тёплыми, то язык был горячим, влажным, шершавым — и этот контраст сводил её с ума. Он обвёл сосок кругом. Один раз, второй, третий. Каждый круг становился всё медленнее, всё более дразнящим, и она чувствовала, как сосок напрягается всё сильнее, становится твёрдым, как маленький камешек, и как это напряжение отдаётся где-то глубоко внизу живота странной, тянущей болью. Болью, которая требовала продолжения. Болью, которая не была болью в привычном смысле слова. Скорее, обещанием удовольствия.       Он не останавливался на одном соске. Его вторая рука легла на её вторую грудь, и пальцы начали массировать её, медленно, ритмично, сжимая и разжимая, перекатывая сосок между большим и указательным. Когти едва заметно царапали нежную кожу, оставляя на ней лёгкие, быстро исчезающие следы, и это ощущение — смесь удовольствия и лёгкой, почти неощутимой опасности — заставляло её дрожать ещё сильнее. Она чувствовала, как её тело отвечает ему: соски напряжены до предела, грудь налилась тяжестью, дыхание стало прерывистым и неровным. Она слышала собственные стоны, тихие, сдавленные, но не могла их контролировать. Они вырывались из её горла сами, как птицы из клетки, и каждый стон, казалось, только распалял его ещё больше.       Он играл с её грудью, чередуя губы и язык, посасывание и покусывание, нежные прикосновения и более настойчивые. Он исследовал её тело с той же расчётливой, уверенной грацией, и она чувствовала себя инструментом в руках мастера — инструментом, из которого он извлекал звуки, о существовании которых она даже не подозревала. Её пальцы запутались в его волосах — серебристых, мягких, прохладных на ощупь, — и она гладила их, перебирала, тянула, сама того не замечая. Её бёдра начали двигаться, медленно, почти незаметно, прижимаясь к нему, ища какого-то неведомого ей самой контакта.       Он оторвался от её груди и поднял голову, чтобы посмотреть на неё. Его губы были влажными, глаза горели, дыхание было таким же прерывистым, как и у неё. Он смотрел на неё. На раскрасневшееся лицо, на припухшие от поцелуев губы, на грудь, влажную от его языка. В его взгляде она увидела что-то, от чего её сердце пропустило удар. Не просто желание. Не просто голод. А что-то более глубокое. Что-то, похожее на... гордость? Удовлетворение? Он был доволен собой, доволен тем, что смог довести её до такого состояния. И она не могла его винить. Потому что он действительно знал, что делал.       — Ну как? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло, но теперь в ней была ещё и лёгкая, едва заметная усмешка. — Всё ещё боишься?       — Не сильно, — выдохнула она. — Уже не так сильно. Это... это очень приятно. Я не знала, что так можно. Что такое вообще возможно.       — Это только начало, — сказал он, и его руки скользнули вниз, к её бёдрам.        Его пальцы легли на её ноги и начали медленно разводить их в стороны. Она напряглась, инстинктивно, рефлекторно, потому что это движение делало её уязвимой, открытой, беззащитной. Но он не остановился. Он продолжал разводить её ноги, медленно, осторожно, давая ей время привыкнуть.       — Я же сказал: не бойся, — прошептал он. — Я не сделаю тебе больно. Я просто хочу, чтобы ты расслабилась. Чтобы ты была готова. Чтобы ты приняла меня. А для этого... для этого мне нужно подготовить тебя. Сделать так, чтобы ты захотела меня так же сильно, как я хочу тебя. И я знаю, как это сделать. Доверься мне.       Она попыталась расслабиться. Попыталась отпустить напряжение, которое сковало её тело, и он, почувствовав это, одобрительно кивнул. Его пальцы скользнули по внутренней стороне её бедра и она вздрогнула, потому что кожа там была невероятно чувствительной. Она никогда не думала, что внутренняя сторона бедра может быть настолько чувствительной. Но он, кажется, знал все секреты её тела, даже те, о которых она сама не подозревала.       — У тебя очень нежная кожа, — прошептал он, и его пальцы продолжили свой путь вверх, к тому месту, где она была открыта и беззащитна. — Особенно здесь. Особенно на внутренней стороне бёдер. Я мог бы провести здесь языком..и ты бы кончила от одного этого. Хочешь проверить?       Она не ответила, чувствуя как горят щёки. Вместо ответа просто раздвинула ноги чуть шире. Молчаливое приглашение, которое он, кажется, понял без слов. Его губы растянулись в довольной усмешке, не злой, не насмешливой, а скорее удовлетворённой, и он наклонился, чтобы поцеловать внутреннюю сторону её бедра.       Это прикосновение было совершенно не таким, как все предыдущие. Его губы были тёплыми и мягкими, но кожа на внутренней стороне бедра была настолько чувствительной, что даже это лёгкое прикосновение отозвалось в ней дрожью. Она ахнула и вцепилась пальцами в шёлковые покрывала, пытаясь удержаться за что-то реальное, потому что мир вокруг неё начинал расплываться. Его губы двинулись выше: медленно, дразняще, оставляя влажный след на коже, и она чувствовала каждый миллиметр этого пути. Выше. Ещё выше. Туда, где жар становился почти невыносимым. Туда, где её тело требовало его прикосновений. Туда, где...       — Пожалуйста… — прошептала Нанами, сама не веря, что смогла такое сказать.       Когда его язык коснулся её там в первый раз, она вскрикнула. Не от боли. От удовольствия. Такого острого, такого сильного, такого всепоглощающего, что у неё перехватило дыхание и перед глазами заплясали искры. Она никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда. Это было... невозможно. Невероятно. Как будто всё её тело стало одной сплошной эрогенной зоной, и каждое его прикосновение отзывалось в ней волной наслаждения, которая накатывала и отступала, накатывала и отступала, и с каждым разом становилась всё сильнее.       — О боже.., — выдохнув через зубы, прошипела Нанами.        Он двигал языком медленно, дразняще, обводя клитор кругами — то широкими, то узкими, то быстрыми, то медленными. Он то надавливал, то отстранялся, то проникал внутрь, то возвращался к клитору. Он чередовал ритм, не давая ей привыкнуть, не давая ей предугадать его следующее движение. И она стонала. Громко, не сдерживаясь, забыв о стыде, забыв обо всём, кроме его губ и его языка. Её бёдра начали двигаться сами собой, прижимаясь к его лицу, и она чувствовала, как его руки удерживают её на месте, не грубо, но настойчиво, не давая ей вырваться.       — Вот так, — прошептал он, на мгновение отрываясь. — Вот так, богиня. Ты вкусная. Очень вкусная. Сладкая, как мёд. Я мог бы делать это часами. Я мог бы лизать тебя, пока ты не начнёшь умолять меня остановиться. А потом продолжить. Потому что ты ещё не кончила. Я хочу почувствовать, как ты содрогаешься. Как ты сжимаешься. Как ты теряешь контроль.       Он вернулся к своему занятию, и на этот раз его язык двигался быстрее, настойчивее. Он сосредоточился на клиторе — обводил его кругами, надавливал, посасывал, и ощущения нарастали, нарастали, нарастали, пока не достигли той точки, за которой не было ничего, кроме чистого, незамутнённого удовольствия. Узел внизу живота затянулся до предела. А потом она кончила. С громким, протяжным стоном, выгнувшись навстречу его губам, чувствуя, как всё её тело содрогается в сладких, невыносимых спазмах. Это было ни на что не похоже. Ей казалось, что она умерла и попала в рай. Что она рассыпалась на тысячи кусочков и собралась заново. Уже другой, новой, незнакомой себе самой.       Он дал ей несколько секунд, чтобы отдышаться, не отстраняясь, но и не двигаясь, просто оставаясь рядом, позволяя ей прийти в себя. Она чувствовала его дыхание на своей влажной коже, и это ощущение было странно успокаивающим. Она открыла глаза и увидела, что он смотрит на неё. Его фиолетовые глаза горели в полумраке, и в них она увидела не только голод, но и что-то ещё. Что-то, похожее на... нежность? Нет, не может быть. Ей показалось.       — Ну как? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло, но в нём была та самая лёгкая усмешка. — А теперь страшно?       — Нет, — пытаясь отдышаться, сказала она. — Уже нет. Это было... невероятно. Я никогда... я даже не знала, что так можно. Что такое вообще возможно.       — Я тебе покажу еще более невероятное, — сказал он и поднялся, нависая над ней. Его тело было обнажённым.        Когда он успел снять кимоно, она не заметила, потому что была слишком поглощена ощущениями. Его член — большой, твёрдый, пульсирующий, упирался ей в бедро, горячий и влажный от её соков. Она опустила взгляд…и тут же пожалела об этом, потому что вид его возбуждённой плоти заставил её снова покраснеть до корней волос. Он был... большим. Очень большим. Гораздо больше, чем она ожидала. Как он вообще мог поместиться в неё?       — Не смотри так испуганно, — усмехнулся он, заметив её взгляд. — Я же сказал: я буду осторожен. Очень осторожен. Ты готова?       — Да, — прошептала она. — Я готова.…       Он взял свой член в руку, она увидела, как его длинные пальцы обхватывают его, как когти, едва касаются нежной кожи, и приставил его к её входу. Головка была горячей и твёрдой, и когда она коснулась её, Нанами вздрогнула всем телом. Он замер, давая ей время привыкнуть к этому ощущению. К тому, что он там, прямо у входа, готовый войти. Его глаза встретились с её глазами, и в них она увидела вопрос. Немой, но отчётливый: «Ты готова? Продолжать?» Она кивнула, не в силах говорить. И тогда он начал входить.       Это было странное, ни на что не похожее ощущение. Сначала — давление, растяжение, чувство наполненности, которое нарастало постепенно, по мере того как он продвигался глубже. Её тело сопротивлялось — мышцы сжимались вокруг него, пытаясь вытолкнуть, — но он был настойчив и терпелив. Он входил медленно, очень медленно, давая ей время привыкнуть к каждому сантиметру, и она чувствовала, как он заполняет её изнутри — горячий, твёрдый, пульсирующий. Это было непривычно, но не неприятно. Скорее необычно. Как будто что-то встало на своё место. Как будто её тело наконец-то получило то, чего ему не хватало всё это время.       А потом он дошёл до преграды и остановился. Она почувствовала, как он замер, и поняла: это оно. То самое. Сейчас будет больно. Она зажмурилась, ожидая боли, вцепилась пальцами в шёлковое покрывало, так сильно что костяшки побелели. Он наклонился к ней,  близко, что его губы коснулись её уха, и прошептал:       — Сейчас будет немного больно. В первый раз всегда больно. Но это быстро пройдёт. Доверься мне. Расслабься. И постарайся не задерживать дыхание. Дыши. Глубоко. Медленно. Вот так.       Он сделал одно резкое, но контролируемое движение — и вошёл до конца, разрывая тонкую преграду. Боль была острой, резкой, как укол ножом. Нанами вскрикнула, чувствуя, как из глаз брызнули слёзы. Её тело напряглось, сжалось вокруг него, пытаясь защититься от вторжения, и она услышала его низкий, сдавленный стон, то ли от боли, то ли от удовольствия, она не могла понять. Он замер. Полностью. Абсолютно. Ни единого движения. Она чувствовала его внутри себя — большое, твёрдое, горячее, и это ощущение было настолько чуждым, настолько непривычным, что она не могла понять, нравится ли ей это или нет. Боль постепенно утихала, уступая место чему-то другому — теплу, наполненности, странному, почти приятному ощущению того, что он внутри неё. Что они одно целое.       — Тише, — прошептал он, и его голос прозвучал непривычно мягко. Он поднял руку и кончиками пальцев смахнул слёзы с её щёк. — Самое страшное позади. Теперь будет легче. Теперь будет только удовольствие. Доверься мне. Расслабься. Почувствуй меня внутри. Почувствуй, как я наполняю тебя. Как я становлюсь частью тебя. Ты чувствуешь это?       — Да, — выдохнула она, чувствуя, как боль уходит, уступая место чему-то новому. — Я чувствую. Это... это странно. Непривычно. Но... но приятно. Ты... ты такой большой. Я не думала, что это может быть... таким.       — Я знаю, — прошептал он. — Я знаю, что я большой. Мне это говорили много раз. Но ты... ты такая узкая. Такая тугая. Ты сжимаешь меня так, словно не хочешь отпускать. Это... божественно. Ты даже не представляешь, как это приятно. Быть внутри тебя. Чувствовать тебя. Двигаться в тебе. Я мог бы делать это вечно.       Он начал двигаться — медленно, очень медленно, почти незаметно, и каждое его движение отдавалось в ней волной ощущений, которые она не могла ни описать, ни предугадать. Это было похоже на прилив. Сначала вода едва касается берега, лёгкая, невесомая, почти неощутимая, но с каждой новой волной она подступает всё ближе, становится всё сильнее, всё настойчивее, пока наконец не накрывает берег полностью, заливая каждый камешек, каждую песчинку, каждую трещинку. Так и его движения, сначала робкие, осторожные, почти невесомые, постепенно становились глубже, увереннее, ритмичнее, и каждая новая волна удовольствия накатывала на неё с большей силой, чем предыдущая.       Её тело, которое поначалу сопротивлялось: мышцы сжимались вокруг него, пытаясь вытолкнуть чужака, теперь начало привыкать, адаптироваться, принимать его. Она чувствовала, как её плоть обхватывает его член, как скользит по нему при каждом движении, как набухает и пульсирует в такт его толчкам. Это было самое интимное, самое личное, что она когда-либо испытывала. Чувствовать кого-то внутри себя, чувствовать, как он двигается, как он наполняет её, как он становится её частью. И от осознания этого…от осознания того, что она впустила его в себя, что она позволила ему быть так близко, у неё кружилась голова и перехватывало дыхание.       Она лежала на спине, раскинув руки в стороны и вцепившись пальцами в шёлковые покрывала, которые сбились под ней и стали влажными от пота. Её ноги были широко разведены и согнуты в коленях. Они то обхватывали его, прижимаясь сильнее, то снова находили на весу. При каждом его толчке её колени слегка подрагивали. Он нависал над ней, опираясь на вытянутые руки по обе стороны от её плеч, и его серебристые волосы, распущенные и влажные от пота, спадали вниз, занавешивая их обоих от света свечей. В этом импровизированном шатре из шёлка и серебра они были одни. Только он и она, муж и жена, соединённые самым интимным из всех возможных способов. Его лицо было так близко, что она могла разглядеть каждую деталь: капельки пота на высоком лбу, напряжённые желваки на скулах, приоткрытые губы, из которых вырывалось тяжёлое, прерывистое дыхание. Его фиолетовые глаза, те самые глаза, которые вчера смотрели на неё с презрением, сейчас были полуприкрыты, но она видела, как они горят в полумраке.       Его бёдра двигались размеренно, ритмично. Он входил в неё глубоко, до самого конца, и она чувствовала, как его член заполняет её полностью, как головка касается какой-то особенно чувствительной точки глубоко внутри, о существовании которой она даже не подозревала. При каждом толчке эта точка отзывалась вспышкой удовольствия, которая расходилась по телу кругами, как от брошенного в воду камня. А когда он выходил, почти полностью, оставляя внутри только самую головку, она чувствовала странную, тянущую пустоту, которая требовала, чтобы он вернулся, чтобы он снова заполнил её, чтобы он снова коснулся той самой точки.       И он возвращался, снова и снова, и каждый раз это было как маленькая смерть и маленькое воскрешение. Она потеряла счёт времени. Она потеряла счёт его толчкам. Она просто лежала, закрыв глаза, и чувствовала, как мир вокруг неё сужается до этой комнаты, до этого ложа, до этого мужчины, который двигался внутри неё с такой уверенной, расчётливой грацией, словно он делал это тысячу раз, что, впрочем, было недалеко от истины.       Его ритм менялся — он то ускорялся, то замедлялся, то становился глубоким и мощным, то лёгким и дразнящим. Он словно играл с ней, испытывал её, проверял, как она реагирует на разные движения. И она реагировала. Её тело отвечало ему, подстраивалось под его ритм, её бёдра начали приподниматься навстречу его толчкам, и вскоре они уже двигались вместе, в унисон, как единый организм. Её руки, которые до этого судорожно сжимали покрывала, теперь скользнули вверх по его рукам, по плечам, по шее, запутались в его волосах. Она притянула его к себе. Ближе, ещё ближе. И он, подчиняясь этому безмолвному приказу, опустился на локти, прижимаясь к ней всем телом.       Теперь их лица были совсем близко: она чувствовала его дыхание на своих губах, чувствовала, как его сердце колотится рядом с её. Её грудь тёрлась о его при каждом движении, и соски, всё ещё влажные от его языка, стали невероятно чувствительными — каждое прикосновение отзывалось в ней дрожью. Его живот тёрся о её клитор, добавляя ещё один слой стимуляции, и она чувствовала, как удовольствие нарастает, нарастает, нарастает, словно снежный ком, катящийся с горы.       — Г…господи, Томоэ, — сказала с протяжным выдохом Нанами.        Он ускорил ритм, теперь его движения были быстрыми, глубокими, мощными, и она почувствовала, как напряжение внутри неё достигает той точки, за которой нет ничего, кроме чистого, незамутнённого удовольствия. Это было похоже на волну — огромную, всепоглощающую, которая поднималась откуда-то из глубины, из самого центра её существа, и накрывала её с головой. Она чувствовала, как её мышцы сжимаются вокруг него — сильно, ритмично, неконтролируемо, — как её тело выгибается навстречу ему, как из её горла вырывается громкий, протяжный стон, который она не могла сдержать, даже если бы захотела. Её пальцы впились в его плечи, оставляя на бледной коже глубокие следы от ногтей, её ноги обхватили его бёдра, притягивая ещё ближе, ещё глубже, и она чувствовала, как волна за волной прокатываются по её телу, как каждая клеточка дрожит и пульсирует в такт этим волнам.       Это было... невозможно описать словами. Она никогда не чувствовала ничего подобного. Ей казалось, что она рассыпается на тысячи осколков и собирается заново, что она умирает и рождается снова, что весь мир исчезает, оставляя только её и его. Она слышала собственные стоны — громкие, несдерживаемые, почти крики, но не могла их контролировать. Они вырывались из неё сами, и каждый стон, казалось, только усиливал удовольствие, продлевал его, делал его ещё более острым.       А потом она почувствовала, как он тоже достигает пика. Его движения стали резкими, рваными, неконтролируемыми. Он потерял тот ритм, который держал всё это время, и теперь просто вбивался в неё, глубоко и сильно, с каждым толчком издавая низкий, гортанный рык, который вибрировал у неё в груди. Она чувствовала, как его член пульсирует внутри неё, как он изливается — горячий, густой, пульсирующий, — заполняя её до самого конца. Его тело содрогалось над ней, его пальцы сжимались на её бёдрах с такой силой, что на коже наверняка останутся синяки, его дыхание было тяжёлым и прерывистым, а из горла вырывались низкие, грудные стоны, которые она никогда раньше от него не слышала.       И в этот самый момент, когда он кончал внутри неё, когда его тело содрогалось над ней, когда их сердца колотились в унисон, она почувствовала, как что-то изменилось. Что-то глубоко внутри неё, на том уровне, который она не могла ни увидеть, ни потрогать, но который ощущала так же ясно, как биение собственного сердца. Печать активировалась. Контракт был скреплён. Их связь, та самая, которую они создали во время церемонии, вспыхнула ярче, сильнее, крепче, и она почувствовала его присутствие так ясно, как никогда раньше. Она чувствовала его эмоции — его удовлетворение, его усталость, его странное, неожиданное... умиротворение. И она знала, что он чувствует её — её потрясение, её удовольствие, её благодарность. Они были связаны. По-настоящему. Во всех смыслах.       Он рухнул на неё, обессиленный, и его вес, прижимающий её к матрасу, был странно приятным. Тяжёлым, но успокаивающим. Она обняла его, прижимая к себе, чувствуя, как его сердце колотится рядом с её сердцем — быстро, гулко, но постепенно замедляясь, успокаиваясь. Его дыхание, горячее и влажное, касалось её шеи, и она чувствовала, как его грудь вздымается и опускается в такт дыханию. Его волосы, рассыпавшиеся по её лицу и плечам, пахли хвоей и сандалом, и этот запах теперь казался ей самым родным на свете. Она закрыла глаза и позволила себе просто лежать и чувствовать. Чувствовать его тепло, его близость, его присутствие.       Они лежали так долго, может быть, несколько минут, может быть, целую вечность. Она не знала. Время в Идзумо всегда текло иначе, а сейчас, после всего, что произошло, оно, казалось, остановилось совсем. Она чувствовала, как его член, всё ещё находящийся внутри неё. Он не спешил выходить, и она была ему за это благодарна. Ей не хотелось разрушать эту близость. Ей хотелось оставаться так как можно дольше.       Наконец он пошевелился, приподнялся на локтях и посмотрел на неё. Его лицо было расслабленным, усталым, но в его фиолетовых глазах она увидела что-то новое. Что-то, чего не видела раньше. Не насмешку, не холод, не презрение.        — Ну что, богиня, — произнёс он, и его голос прозвучал хрипло, но в нём не было обычной язвительности. — Кажется, мы это сделали. Печать активирована. Контракт скреплён. Ты выжила. Я выжил. Все довольны. Кроме, может быть, Сусаноо. Он наверняка рассчитывал, что мы поубиваем друг друга.       — Я не разочарована, — прошептала она, и это было правдой. — Я... я не ожидала, что всё будет так. Я думала, будет больно, страшно, ужасно. А было... было хорошо. Очень хорошо. Ты... ты сдержал обещание. Ты был осторожен. Спасибо.       — Не стоит благодарности, — сказал он. — Это моя работа. Так что привыкай. У нас впереди много таких ночей. И каждая будет лучше предыдущей. Обещаю. А теперь спи. Завтра мы возвращаемся в храм. И у тебя будет много дел. А у меня... у меня будет много сакэ.. Но об этом позже.       Он скатился с неё и лёг рядом, на спину, глядя в потолок. Его член, всё ещё влажный от их соков, лежал на его животе, но он, кажется, не обращал на это внимания. Он был расслаблен, впервые за всё время, что она его знала, по-настоящему расслаблен. Его хвост лениво покачивался из стороны в сторону, а уши были опущены — признак того, что он доволен и спокоен.       Нанами повернулась на бок, лицом к нему, и стала смотреть на его профиль. В свете догорающих свечей он казался существом из древней легенды — прекрасным и пугающим одновременно. Но теперь она знала: под этой легендой скрывается кто-то другой. Кто-то, кто может быть осторожным. Кто-то, кто может быть нежным. Кто-то, кто держит свои обещания. И, возможно, когда-нибудь она узнает его лучше. Но это будет потом. А сейчас... сейчас она просто хотела спать. Она закрыла глаза и позволила темноте поглотить её.