Печать небесного бога.

Иногда расстояние между двумя людьми измеряется не шагами. А вопросами, которые они наконец решаются задать друг другу.

***

      Нанами проснулась от того, что солнечный луч упал ей на лицо. Он просочился сквозь сёдзи и теперь щекотал веки, прогоняя остатки сна. Она поморщилась, перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку, пытаясь спрятаться от этого назойливого света, но было поздно — сознание уже возвращалось, вытаскивая её из уютной темноты в реальность нового дня. Дня, который обещал быть... каким? Она пока не знала. Может быть, хорошим. Может быть, трудным. Может быть, просто ещё одним днём в череде бесконечных дней, которые теперь составляли её жизнь.       Нанами открыла глаза и несколько мгновений просто лежала, глядя на деревянные балки потолка — те, что поскрипывали по ночам, когда ветер гулял по крыше. Всё было таким родным. Запах, которым пропитался её футон. Утренний свет, рисующий на татами золотистые полосы. Далекое пение птиц где-то в парке. Тишина, глубокая и спокойная, которую нарушало только её собственное дыхание.       Нанами медленно повернула голову вправо. Там был только пустой угол, гладкие татами, на которых играли солнечные блики, да старая деревянная стойка для одежды, которую Мидзуки поставил здесь ещё в первые дни после её появления. Она замерла, глядя на это место, и внутри неё что-то сжалось, едва заметно, как лёгкий укол. Нанами не помнила, чтобы Томоэ расстилал себе постель. Она вообще ничего не помнила после того, как ушла в свою комнату вчера вечером. Глаза закрылись сами собой, и темнота поглотила её прежде, чем она успела о чём-то подумать. Дверь не открывалась. Не было слышно шагов. Она и не знала, приходил ли он вообще.       «Где он спал?» — эта мысль всплыла откуда-то из глубины сознания. Он же должен был где-то спать. Не мог же просто исчезнуть. Или мог? Она не знала его привычек. Она вообще очень мало о нём знала, кроме того, что он грубый, насмешливый и что он... что он был с ней нежен в ту ночь. Это воспоминание до сих пор вызывало странное, противоречивое чувство: смесь смущения, благодарности и какой-то непонятной тоски.       Нанами села на футоне, поджав ноги. В комнате было прохладно. Она поёжилась и огляделась. Её одежда висела на стуле. Школьная сумка стояла у двери. Учебники на столике. Всё было как обычно. И в то же время не так. Потому что теперь в храме жил он. И от осознания этого факта внутри неё всё немного переворачивалось.       «Может быть, он вообще не спал, — подумала она, растирая замёрзшие плечи. — Может быть, ему не спится в незнакомом месте. Может быть, ему... неуютно рядом со мной». Эта мысль кольнула чуть сильнее предыдущей. Она не хотела быть причиной его дискомфорта. Но при этом не знала, как это исправить. Она ведь даже не знала, как с ним обращаться. Он был как дикий зверь — красивый, опасный, непредсказуемый. Приблизишься слишком близко — укусит. Отойдёшь слишком далеко — вообще забудет о твоём существовании. И где-то между этими двумя крайностями она пыталась найти своё место. Место рядом с ним. Место, которое, возможно, он сам ещё не был готов ей дать.       Она встала и потянулась, разминая затёкшие за ночь мышцы. Тело всё ещё помнило вчерашний день: долгую дорогу, напряжение, стычку между Мидзуки и Томоэ, её собственные слёзы в подушку. Но, как ни странно, она чувствовала себя отдохнувшей. Даже той странной, выматывающей усталости, которая преследовала её до заключения контракта, больше не было. Печать действительно сделала своё дело. По крайней мере, физически ей стало легче. С моральной стороной вопроса всё было гораздо сложнее.       Она подошла к небольшому зеркалу. Из зеркала на неё смотрела обычная старшеклассница. Бледная, с тёмными кругами под глазами после вчерашних слёз, с растрёпанными после сна волосами, которые нужно было срочно расчесать. Никто бы не догадался, что эта девушка — божество.       Нанами взяла расчёску и начала распутывать спутанные за ночь пряди. Это было почти медитативное занятие — медленно проводить зубьями по волосам, разглаживать узелки, приводить себя в порядок. Она делала это каждое утро, ещё с тех пор, как жила с отцом в их старой квартире. Тогда это помогало ей собраться с мыслями перед школой. Сейчас — помогало отвлечься от мыслей о том, где ночевал её муж и почему он не счёл нужным сказать ей об этом.       Она отложила расчёску и подошла к стулу, на котором висела одежда. Юбка, уже слегка поблёкшая от частых стирок — нужно будет попросить у Мидзуки денег на новую, когда представится возможность. Рубашка с аккуратным воротничком. Жилетка. Она надела всё это привычными, доведёнными до автоматизма движениями, но когда застёгивала последнюю пуговицу, её взгляд упал на учебники. «Точно. Скоро экзамены». Первые семестровые экзамены начинались через пару недель — она видела расписание в школе перед тем, как отправиться в Идзумо. Математика, литература, английский, история Японии. Нанами пропустила всего лишь день, но всё равно придётся навёрстывать. Ая, конечно, даст ей конспекты — она всегда их писала очень подробно, хотя и ворчала. Но даже с ними подготовка будет непростой.       «Экзамены, — повторила она про себя, и это слово прозвучало в голове как-то странно, почти нереально. — У меня скоро экзамены, а я...» А она замужем за кицунэ. Она часть мира, о существовании которого большинство её одноклассников даже не догадываются. И при этом должна будет сидеть за партой и отвечать на вопросы о квадратных уравнениях и условных предложениях третьего типа, как обычная школьница. Это казалось почти абсурдным.       Но в то же время это было именно тем, что ей нужно. Нормальность. Хотя бы иллюзия нормальности. Школа, уроки, Ая, разговоры на переменах — всё это держало на плаву, напоминало, что она не только божество, но и человек. Восемнадцатилетняя девушка, у которой впереди: поступление в университет, может быть, работа, дети. Она не знала, что будет дальше, но ей хотелось верить, что будущее всё ещё есть. И это будущее требовало сдачи экзаменов.       Нанами поправила воротник, взяла школьную сумку и вышла из комнаты. Пора было начинать новый день. Она шла по коридору, и половицы привычно поскрипывали под ногами. Третья от стены всегда скрипела громче остальных — петля рассохлась ещё до её появления в храме, и Мидзуки говорил, что это место помнит шаги всех божеств, что жили здесь до неё. Мысль о том, что она идёт по следам тех, кто был здесь сотни лет назад, вызвала у неё странное чувство — смесь гордости и смирения.       Кухня встретила её запахом жаренного риса с яйцом, и у Нанами невольно заурчало в животе. Мидзуки, как всегда, был уже на ногах — стоял у старого камадо и помешивал что-то в глиняном горшочке. Он выглядел так, словно и не было вчерашнего тяжёлого вечера, словно не уходил с веранды, пряча от неё глаза, полные вины. Но Нанами знала его достаточно хорошо, чтобы заметить едва уловимые признаки: пальцы, сжимавшие деревянную ложку, были напряжены чуть больше обычного, а плечи, обычно расслабленные, казались скованными.       — Доброе утро, госпожа Нанами, — произнёс он, не оборачиваясь. — Завтрак почти готов. И чай с имбирём…утро прохладное, тебе нужно согреться.       — Доброе утро, — ответила она, опускаясь на циновку перед низким столиком. — Спасибо. Как я рада снова есть твою еду.       Мидзуки на мгновение замер, потом поставил горшочек на стол и повернулся к ней. В его светлых глазах, тех самых, что всегда напоминали ей родниковую воду, мелькнула тень.       — Я рад, что ты здесь, — сказал он тихо. — Я очень рад. Я... — он замолчал, не закончив фразу. Вместо этого он просто взял чайник и налил ей чай. — Пей. Имбирь помогает.       Нанами взяла чашку обеими руками, чувствуя, как тепло разливается по ладоням, и поднесла к губам. Чай был горячим и пряным, и она сделала несколько глотков, прежде чем снова заговорить.       — Мидзуки... насчёт вчерашнего... — начала она, но он перебил её:       — Не стоит. Ты была права. Ты устала. Ты не хотела ссор. А я... я не должен был позволять себе... — он осёкся и сжал ложку сильнее. — Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Чтобы тебе было хорошо в этом храме. Я ждал, и теперь, когда ты здесь... — он поднял на неё глаза. — Я не хочу, чтобы кто-то причинил тебе боль. Даже если этот кто-то…твой муж.       Нанами молчала. Она не знала, что ответить. Она понимала Мидзуки, ну или по крайней мере, пыталась. Он заботился о ней с первого дня. Был её опорой, другом, семьёй. И теперь, когда в храме появился Томоэ — чужак, тот, кого Мидзуки явно знал и не любил, — ему было трудно. Она не могла его винить. Но также не могла встать на его сторону против Томоэ. Потому что он был её мужем. Потому что, несмотря ни на что этого уже не изменить.       — Я знаю, — сказала она наконец. — Я знаю, что ты хочешь меня защитить. И я благодарна тебе за это. Правда. Но, Мидзуки... Томоэ мой муж. И я должна научиться жить с ним. Мы должны научиться жить вместе. Все трое. И я... я надеюсь, что ты сможешь дать ему шанс. Хотя бы один. Хотя бы ради меня.       Мидзуки долго смотрел на неё, и в его глазах она видела борьбу. Потом он кивнул — коротко, почти незаметно.       — Ради тебя, — сказал он. — Всё, что угодно, ради тебя, госпожа Нанами. Ты это знаешь.       Она улыбнулась — слабо, но искренне. На этом разговор закончился. Мидзуки вернулся к готовке, а Нанами принялась есть, стараясь не думать о том, что Томоэ так и не появился. И хоть завтрак проходил в тишине, но теперь эта тишина была другой — не напряжённой, как вчера за ужином, когда каждый звук казался оглушительным, а воздух между ними троими был наэлектризован до предела. Эта была мягче, спокойнее, почти умиротворённой, как бывает в домах, где люди ещё не до конца проснулись и не хотят нарушать покой друг друга.       — Ты сегодня идёшь в школу? — спросил Мидзуки, нарушая тишину. В его голосе не было ни удивления, ни осуждения — просто вопрос, заданный с тем особым, почтительным вниманием, которое он всегда проявлял к ней.       — Да, — ответила Нанами, отставляя пустую миску. Она взяла чашку с чаем и сделала ещё глоток, чувствуя, как имбирь приятно согревает горло. — Я и так пропустила. Если пропущу ещё, Ая меня убьёт. Ну, или учителя. Или и те, и другие. Она наверняка уже решила, что я заболела, или умерла, или... — она запнулась, не в силах подобрать подходящего слова, которое описывало бы всё, что с ней произошло, — ...или что-то в этом роде. Ая очень впечатлительная, когда дело касается меня.       Она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла почти настоящей и искренней. Мидзуки заметил это и его губы дрогнули в ответной, едва заметной улыбке.       — К тому же скоро экзамены, — добавила Нанами, и её тон стал серьёзнее. — Первые семестровые. В мае. Уже через пару недель. Если я их провалю, меня могут не допустить до летних, а это значит, что мне придётся ходить на дополнительные занятия всё лето. Представляешь? Сидеть в душном классе, когда все остальные отдыхают. Нет уж, спасибо.       — Экзамены, — повторил Мидзуки, и в его голосе прозвучала та самая задумчивая нотка, которая появлялась у него каждый раз, когда он сталкивался с чем-то из современного мира, что было ему не до конца понятно. — Ты говорила о них раньше. Это ведь что-то вроде испытания, верно? Как в древних храмах, когда ученики должны были доказать свою готовность перед тем, как перейти на следующую ступень обучения?       — Ну, что-то вроде того, — согласилась Нанами, и на её губах появилась лёгкая усмешка. — Только вместо медитации и боевых искусств — математика и английский. И вместо благословения от наставника — оценки в табеле. Не так романтично, как в твоё время, но суть та же. Нужно доказать, что ты чему-то научился.       Мидзуки кивнул, словно это объяснение имело для него смысл. Он всегда так делал — слушал её рассказы о современном мире с особым, почтительным вниманием, которое было так ценно. Даже когда не понимал до конца, о чём она говорит, он всё равно слушал. Всегда. И за это Нанами была ему благодарна больше, чем могла выразить словами.       — Ты справишься, — сказал он просто. Его голос прозвучал ровно, но в нём была уверенность, которая всегда помогала ей собраться с духом. — Ты сильная, госпожа Нанами. Ты справилась с тем, что тебе выпало. Ты прошла через Идзумо, через... — он запнулся, и его взгляд на мгновение потускнел, — ...через всё остальное. Экзамены это лишь ещё одно испытание. И ты его пройдёшь. Я знаю.       Она поняла, что он имел в виду «всё остальное». Томоэ. Их брак. Всю эту сложную, запутанную ситуацию, в которой она оказалась. Девушка кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком, и быстро допила чай, чтобы скрыть своё волнение. — Спасибо, — сказала Нанами, ставя чашку на стол. — За завтрак. За слова. За всё. Ты даже не представляешь, как мне этого не хватало там, в Идзумо. Там всё было такое... холодное. Красивое, но холодное. А здесь... здесь тепло. По-настоящему. Мидзуки ничего не ответил, но в его светлых глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. Он поднялся и слегка поклонился — как всегда, ровно на тот угол, который предписывал этикет.       — Я буду ждать тебя, — сказал он. — Удачи в школе. И на экзаменах тоже. Если тебе понадобятся какие-то книги или записи, могу поискать в храмовой библиотеке. Там есть много старых свитков, возможно, среди них найдутся и те, что помогут тебе в учёбе.       — Вряд ли в храмовой библиотеке есть учебник по английскому, — улыбнулась Нанами, поднимаясь и беря сумку. — Но спасибо за предложение. Я справлюсь с Аей, она даст мне конспекты.       Девушка вышла из кухни и направилась к выходу. Её шаги гулко отдавались в тишине коридора, и вдруг поймала себя на мысли, что идёт медленнее обычного, не потому, что не хочет в школу, а потому, что ищет глазами его. Томоэ. Она не видела его со вчерашнего вечера. И не появился на завтраке, впрочем, он и не должен был. Но всё же... ей хотелось знать, где пропадал. Что делал. В порядке ли всё.       Нанами вышла на веранду и замерла на мгновение, оглядывая двор. Утреннее солнце уже поднялось над верхушками деревьев, и двор был залит мягким золотистым светом, который пробивался сквозь ветви старого дерева и рассыпался по каменным плитам дрожащими пятнами, похожими на рассыпанные монеты. Каменные фонари, ещё недавно казавшиеся заброшенными и потускневшими, теперь выглядели почти величественно, а в чашах, где вечером горел огонь, блестела утренняя роса, переливаясь в солнечных лучах, как крошечные бриллианты. Камелии у входа покрылись новыми бутонами, и некоторые из них уже начали раскрываться, являя миру нежные белые лепестки с розовой сердцевиной. Такие же, как те, что когда-то цвели здесь пятьсот лет назад, если верить словам Томоэ, которые он обронил вчера.        Нанами уже собиралась спуститься по каменным ступеням, обходя третью слева — ту, что шаталась, если наступить на неё с правой стороны, — и направиться к воротам, когда боковым зрением заметила движение у священного дерева. Она остановилась и повернула голову.       Томоэ стоял там — у самого ствола, спиной к ней, и смотрел на дерево. Он был одет в то же тёмно-синее кимоно, только волосы были не распущены, а собраны в низкий хвост, который спускался по спине. Его хвост — огромный, пушистый, был напряжён и почти не двигался, застыв в воздухе, как у хищника, который почуял опасность и готовится к прыжку. Уши были прижаты к голове так, как прижимаются у зверя, который защищается от невидимой угрозы. Он стоял неподвижно, словно статуя, и что-то в его позе — в том, как держал плечи, в том, как пальцы сжимались и разжимались, — заставило её замереть. Он смотрел на дерево так, словно видел там что-то, чего она не могла увидеть. Словно разговаривал с кем-то, кого здесь не было. Словно прошлое, о котором так не хотел говорить, вдруг ожило и встало перед ним.       Девушка хотела окликнуть его. Хотела спросить, всё ли в порядке, не нужно ли ему... что? Помощь? Компания? Или, наоборот, одиночество? Она не знала. Но что-то в том, как он стоял, остановило её — какое-то внутреннее чутьё, которое подсказывало: сейчас не время. Сейчас ему нужно побыть одному. Сейчас он не готов ни с кем разговаривать. Она постояла ещё несколько мгновений, глядя на его напряжённую спину, на его хвост, который даже не шелохнулся, на его уши, прижатые к голове, а потом тихо, стараясь не шуметь, пошла к воротам. Она ступала осторожно, обходя каменные плиты, которые могли бы выдать её шаги, и старалась даже дышать тише. Ей казалось, что любое резкое движение, любой громкий звук может разрушить что-то хрупкое, что происходило сейчас между ним и деревом.       Нанами не знала, что он там увидел. Но что-то в его спине, в одиночестве, напряжённости, погружённости в свои мысли, — сказало ей: это важно. Это что-то очень личное, очень глубокое, и она не имеет права вмешиваться. Пока. Может быть, когда-нибудь он сам ей расскажет. Может быть, когда-нибудь он перестанет отталкивать её и позволит приблизиться. А пока... пока у неё была школа. Экзамены. Нормальная жизнь, за которую она цеплялась изо всех сил и которую не хотела терять.       Она вышла за ворота и направилась через парк. Солнце уже согрело воздух, и идти было легко и приятно. Птицы пели где-то в кронах деревьев, ветер шелестел молодой листвой, и весь мир казался наполненным жизнью. Но мысли Нанами то и дело возвращались к той фигуре у дерева — к одинокому кицунэ, который стоял и смотрел в прошлое, не в силах от него оторваться. Тропинка через парк была знакомой до каждого камня, до каждого поворота. Ноги сами несли её вперёд, а мысли всё ещё блуждали где-то там, в храме. Она никак не могла выбросить из головы эту картину. Что он там увидел? О чём думал? Почему выглядел таким... потерянным? Это слово резануло её. Потерянным. Она никогда не думала, что применит его к Томоэ — к тому, кто всегда был таким уверенным, таким колючим, таким неуязвимым. Но сегодня, глядя на него у дерева, она впервые увидела не страшного зверя, а просто... человека. Ну, не человека в прямом смысле, но существо, у которого есть боль, есть что-то, о чём он не может забыть.       Нанами тряхнула головой, отгоняя эти мысли. «Не сейчас. Сейчас школа. Сейчас нужно думать об уроках, об экзаменах, об Ае, которая наверняка уже заждалась». Она поправила ремешок сумки на плече и ускорила шаг. Парк постепенно оживал — навстречу ей попадались редкие прохожие: пожилой мужчина с собакой, которая весело виляла хвостом при виде пролетающей бабочки, молодая мама с коляской, из которой доносилось тихое гуканье, двое школьников младших классов, которые бежали, размахивая ранцами, и о чём-то спорили на ходу. Обычная жизнь. Обычные люди.       Она вышла из парка на городскую улицу, и здесь шум стал громче: машины, велосипеды, голоса прохожих, далёкий звон трамвая. Город жил своей жизнью, и эта жизнь была такой привычной, такой знакомой, что Нанами на мгновение почувствовала себя... странно. Словно вернулась в старый мир, из которого уходила всего на два дня, но который уже казался далёким и почти чужим. Она была здесь. Но в то же время её здесь не было. Она изменилась, а мир остался прежним. Это было странное, почти сюрреалистическое ощущение, и неизвестно, как к нему относиться.       Школа показалась впереди — знакомое здание с большими окнами, старые сакуры вдоль аллеи, которые уже отцвели. Несколько учеников торопились к воротам, кто-то стоял группами и обсуждал последние новости. Нанами замедлила шаг. Она вдруг почувствовала себя... не в своей тарелке. Как будто она была самозванкой, которая притворяется обычной школьницей. Как будто на ней была маска, которая могла в любой момент соскользнуть и открыть всем правду. Она глубоко вздохнула и заставила себя идти дальше. «Спокойно. Ты просто школьница. Ты всегда была школьницей. Никто ничего не знает. И никто не узнает».       Она вошла в ворота и направилась ко входу. И тут она услышала голос — громкий, возмущённый, и до боли знакомый:       — НАНАМИ!!!       Девушка обернулась и увидела Аю, которая неслась к ней через школьный двор со скоростью, которой позавидовал бы любой спортсмен. Её короткие тёмные волосы развевались на ветру, неизменный стаканчик с кофе в одной руке угрожающе расплёскивался, а в другой она сжимала школьную сумку, которая, кажется, была набита не только учебниками, а какими-то постерами — из неё торчал уголок чего-то яркого и глянцевого. Её лицо выражало целую гамму эмоций: от облегчения до праведного гнева.       — Где ты была?! — выпалила Ая, подбегая и хватая Нанами за плечи с такой силой, словно боялась, что та снова исчезнет. Она слегка встряхнула подругу, заглядывая ей в лицо. — Я звонила тебе! Раз десять! И сообщения отправляла! Ты не отвечала! Я уже решила, что ты заболела! Или умерла! Или тебя похитили инопланетяне! Или... или...       — Или что? — спросила Нанами, пытаясь сдержать улыбку. Она была рада видеть Аю, по-настоящему рада, но в то же время понимала, что сейчас начнётся допрос, к которому не была готова.       — Или что-то случилось! — Ая наконец отпустила её плечи и отступила на шаг, но её глаза продолжали сверлить Нанами с подозрением. — Ты выглядишь... иначе. Что с тобой произошло? Ты похудела? Или, наоборот, поправилась? Не пойму. Но что-то изменилось...       Нанами вздрогнула. Ая была слишком проницательной, иногда до такой степени, что это пугало. Конечно, она заметила. Всегда всё замечала.       — Я... — Нанами запнулась, не зная, что сказать. — Я была занята. В храме. Кое-что изменилось. Я... я потом расскажу. Не сейчас. Сейчас скоро урок начнётся, а я даже не знаю, что мы проходили. Ты дашь мне конспекты?       Ая прищурилась, но, к счастью для Нанами, не стала продолжать допрос, по крайней мере, пока. Хотя взгляд, который она бросила на подругу, ясно говорил: «Ты от меня не отделаешься. Мы ещё вернёмся к этому разговору».       Они вошли в школу вместе, и Нанами сразу же почувствовала, как на неё накатывает волна привычных звуков и запахов, которые она не ощущала, казалось, целую вечность. Гул голосов в коридоре — десятки голосов, сливающихся в один шум, из которого иногда вырывались отдельные слова: «Слышал, у нас контрольная?», «Дай списать домашку!», «Ты видел новую мангу?». Хлопанье дверцами шкафчиков. Запах старой бумаги, мела и едва уловимый аромат чьих-то духов. Всё это было таким знакомым, таким обыденным, таким... человеческим, что на мгновение Нанами почти забыла о том, что произошло за последние дни. Почти. Потому что где-то на границе сознания всё ещё пульсировала связь с Томоэ — слабая, едва заметная. Она была постоянным напоминанием.       Ая тащила её за руку, лавируя между группами учеников с ловкостью, выработанной годами опозданий. Её короткие тёмные волосы, которые она, кажется, подстригла ещё короче с тех пор, как Нанами видела её в последний раз, развевались при каждом резком повороте, а стаканчик с кофе в одной руке расплёскивался, оставляя на полу крошечные коричневые капли.        — Ты пропустила целую кучу всего! — тараторила она, перепрыгивая через чей-то рюкзак, небрежно брошенный прямо в проходе. — В понедельник на истории был опрос. Ито-сенсей, конечно, разбушевался. Ты же его знаешь: он входит в класс с таким видом, будто мы лично оскорбили всех его предков до десятого колена. «Вы позор японской образовательной системы», — процитировала она, старательно копируя скрипучий голос учителя, и Нанами невольно улыбнулась. — Никто не знал дату битвы при Сэкигахаре! Представляешь? Я, конечно, тоже не знала, но я хотя бы сделала умное лицо. А Дайске вообще ляпнул, что это было в тысяча девятьсот каком-то году. Ты бы видела лицо Ито-сенсея…он чуть не подавился собственным галстуком.       Нанами слушала её и чувствовала, как внутри разливается тепло, которого так не хватало в Идзумо среди холодного серебристого света и равнодушных божественных лиц. Ая была всё той же — энергичной, болтливой, немного взбалмошной, но такой... настоящей. Она была единственным человеком, который знал Нанами до того, как всё изменилось, и который всё ещё относился к ней как к обычной девушке. Это было ценно. Это было важно. Это было той самой ниточкой, которая связывала её с прежней жизнью и не давала окончательно потерять себя.       — Потом на математике Ямамото-сенсей устроила внезапную контрольную, — продолжала Ая, и её голос стал ещё более драматичным. — Прямо с утра, представляешь? Даже размяться не дала! «Доставайте листы, у вас сорок минут». Я чуть не умерла прямо там. Керо, бедняга, смотрел на задания с таким выражением, будто это были не квадратные уравнения, а египетские иероглифы. Он два раза уронил ручку, один раз уронил пенал, а потом, кажется, чуть не заплакал. Я пыталась списать у Ханы, но она так тряслась над своей тетрадкой, что я побоялась к ней приближаться…она бы меня убила одним взглядом. Ты же знаешь Хану: когда дело касается оценок, она становится страшнее любого ёкая.       При слове «ёкай» Нанами чуть вздрогнула, но Ая, к счастью, ничего не заметила. Она была слишком увлечена своим рассказом и продолжала тараторить, даже не глядя на подругу.       — А на английском Такахаси-сенсей объявил, что у нас будет дополнительный тест по условным предложениям. Дополнительный! Как будто нам мало обычных тестов! «If I had known about the test, I would have studied harder», — произнесла она с таким трагическим выражением, что Нанами чуть не рассмеялась. — Вот. Я уже научилась использовать условные предложения для выражения своего отчаяния. Это единственное, чему я научилась. Так что, когда будешь сдавать экзамен, знай: я тебе не помощник. Я сама на грани провала.       Нанами хотела что-то ответить, но Ая ещё не закончила. Она понизила голос до заговорщического шёпота и наклонилась ближе, хотя вокруг было так шумно, что никто всё равно не мог их услышать.       — А ещё тут такие слухи ходят! — сообщила она, и её глаза заблестели. — Говорят, что Ямагути наконец-то признался Морико, представляешь? Прямо во дворе, при всех! Под старой сакурой, как в какой-то дораме. Я, конечно, не видела, мне рассказала Изанами-сан из параллельного класса. Говорит, он даже стихи читал. Стихи! Ямагути! Который на литературе не может двух слов связать! Морико, конечно, отказала…она вся покраснела, пробормотала что-то про то, что «не готова к отношениям», и убежала. Но Ямагути, кажется, не очень расстроился. По крайней мере, он перестал рисовать сердечки в тетради на математике. Теперь он рисует черепа. Мрачные такие, с перекрещенными костями. Наверное, это прогресс. От сердечек к черепам…это, знаешь ли, эволюция.       Нанами слушала её и невольно улыбалась. Ямагути, тот самый парень с последней парты, который вечно получал двойки и на которого учителя давно махнули рукой, признался Морико из параллельного класса. Целая драма.       — Эй, ты меня слушаешь? — Ая помахала рукой перед её лицом.        — Да, слушаю. Ямагути, Морико, черепа. Очень трагично. Бедный Ямагути.       — Вот именно! — Ая удовлетворённо кивнула. Они уже подошли к своему классу, и она, не глядя, толкнула дверь плечом. В классе было ещё немноголюдно — несколько учеников сидели за партами, листая учебники или уткнувшись в телефоны. Ая плюхнулась на свой стул, который стоял рядом с местом Нанами, и развернулась к ней всем телом, явно готовясь к допросу. — Ладно, колись. Что у тебя случилось? Ты выглядишь так, будто не спала неделю. И глаза у тебя какие-то... другие.        Нанами села за свою парту и начала раскладывать учебники — математика, литература, английский, чтобы чем-то занять руки. Ей нужно было отвлечься, нужно было сосредоточиться на чём-то обыденном. Но чувствовался пристальный взгляд Аи, что означал: просто так отделаться не получится. Она была как бульдог, если вцеплялась в какую-то тему, то не отпускала, пока не докапывалась до сути.       — Я просто не выспалась, — сказала Нанами, не поднимая глаз. — Трудные дни. Много всего случилось. В храме кое-что изменилось.       — Кое-что? — переспросила Ая, прищурившись. — Что именно? Ты говоришь загадками. «Кое-что изменилось», «много всего случилось». Можно поконкретнее? Или это секрет? Ты теперь шпионка? Тебя завербовало правительство? Ты работаешь под прикрытием?       — Нет, я не шпионка, — Нанами улыбнулась. — Просто... это трудно объяснить. Правда. Я не могу сейчас всё рассказать. Но со мной всё в порядке. Я жива, я здорова, я вернулась. Этого достаточно?       Ая долго смотрела на неё — изучающе, оценивающе. Она явно не была удовлетворена таким ответом, но что-то в лице Нанами, в её усталых глазах, в том, как держала плечи, заставило Аю не давить. По крайней мере, пока.       Прозвенел звонок, и в класс начали подтягиваться остальные ученики. Ая, всё ещё бросая на Нанами короткие, изучающие взгляды, достала учебник и демонстративно открыла его на нужной странице, хотя Нанами была уверена, что читать она его не будет.        Уроки шли своим чередом, и Нанами постепенно погружалась в привычный ритм школьной жизни — ритм, который был ей знаком с детства, с того самого первого дня, когда она, ещё совсем маленькая, с огромным ранцем за спиной и букетом цветов для учительницы, переступила порог начальной школы. Этот ритм был спасительным сейчас, когда всё остальное в её жизни перевернулось с ног на голову. Мел стучал по доске, выписывая ровные строчки формул и иероглифов, учителя объясняли новый материал — кто-то монотонно, кто-то с воодушевлением, — ученики перешёптывались на задних партах, передавали друг другу записки, рисовали в тетрадях вместо того, чтобы записывать урок. За окном медленно плыли весенние облака — белые, пушистые, похожие на куски сахарной ваты, — то и дело закрывая солнце, и тогда класс погружался в мягкий полумрак, чтобы через минуту снова наполниться золотистым светом.       Первым уроком была математика. Госпожа Ямамото вошла в класс ровно со звонком — ни секундой раньше, ни секундой позже. Она всегда была пунктуальна до мелочей, и за это её одновременно уважали и боялись. В одной руке она держала стопку проверенных контрольных работ, в другой — мел, которым тут же начала писать на доске. Её голос, резкий и требовательный, разносился по классу, как звук трубы, и даже самые отпетые лентяи на задних партах подтягивались и делали вид, что слушают.       — Сегодня мы продолжаем тему квадратных уравнений, — объявила она, и мел заскрипел по доске, выписывая формулу. — На прошлом уроке мы разбирали нахождение дискриминанта. Надеюсь, вы помните, что дискриминант — это b в квадрате минус четыре a c. Если вы этого не помните, можете сразу ставить себе двойку за экзамен. Потому что без дискриминанта вы не решите ни одно квадратное уравнение. А квадратные уравнения будут на экзамене. И они будут сложными. Очень сложными. Такими, что вы пожалеете, что вообще родились.       По классу прокатился сдавленный стон. Ямагути, сидевший на последней парте, уронил голову на руки и, кажется, тихо застонал. Госпожа Ямамото бросила на него испепеляющий взгляд и продолжила:       — Ямагути-кун, если вы не перестанете стонать, я вызову вас к доске решать уравнение с параметром. А параметры, как вы знаете, это то, от чего у вас начинает болеть голова. И у меня тоже. Но я привыкла. А вы нет.       Ямагути мгновенно выпрямился и сделал вид, что внимательно слушает. Нанами машинально записывала в тетрадь всё, что появлялось на доске — квадратные уравнения, дискриминанты, параболы, — но смысл написанного доходил до неё с трудом. Её рука двигалась сама по себе, выписывая ровные строчки иероглифов и цифр, но мысли были далеко. Она думала о том, как Томоэ стоял у дерева — неподвижный, напряжённый, с прижатыми ушами. Эта картина стояла у неё перед глазами, как фотография. Что он там увидел? О чём думал? Почему выглядел таким... уязвимым? Это слово всплыло в её голове, и она никак не могла от него избавиться. Уязвимым. Это пугало больше, чем грубость. Потому что если он был уязвимым, значит, ему было больно. А если ему было больно, значит, он что-то чувствовал.       — Момодзоно! — голос госпожи Ямамото вырвал её из задумчивости, и Нанами вздрогнула так сильно, что чуть не уронила ручку. Она подняла глаза и встретилась с холодным, оценивающим взглядом учительницы. — Вы меня слышите? Я спросила: чему равен дискриминант в этом уравнении? Или вы, как и Ямагути-кун, решили, что математика это факультатив?       Нанами опустила глаза на доску. Уравнение было написано в самом верху — 3x^2 + 5x - 2 = 0. Она быстро произвела расчёт в уме.       — Дискриминант равен сорока девяти, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — b в квадрате это двадцать пять, минус четыре a с — это минус четыре умножить на три и на минус два, то есть плюс двадцать четыре. Итого сорок девять.       Госпожа Ямамото посмотрела на неё поверх очков, и её губы чуть дрогнули, не то в улыбке, не то в гримасе.       — Хорошо, что вы хотя бы это помните, — сказала она. — Но постарайтесь не витать в облаках, Момодзоно. Экзамены на носу, и ваши оценки в этом семестре оставляют желать лучшего. Вы способная ученица, но способности без внимания…это потерянные способности. Не заставляйте меня разочаровываться в вас.       Нанами кивнула, чувствуя, как краска заливает щёки, и снова уткнулась в тетрадь. Ая, сидевшая рядом, бросила на неё сочувственный взгляд и, когда госпожа Ямамото отошла к доске, прошептала:       — Не обращай внимания. Она сегодня злая, потому что Ямагути опять не сделал домашку. Ты же знаешь, она всегда срывается на тех, кто попадается под руку. А ты просто оказалась в неподходящем месте в неподходящее время. Как обычно.       На перемене Ая, которая, кажется, всё ещё не до конца была удовлетворена от утреннего разговора — хотя, надо отдать ей должное, ведь держалась гораздо лучше, чем ожидала Нанами, — подсела к ней и начала расспрашивать. Она развернулась на своём стуле лицом и посмотрела на подругу особым, изучающим взглядом, который означал: готова слушать. И ждать. И не отстанет, пока не получит хотя бы часть правды.       — Слушай, — начала Ая, и её голос прозвучал мягче, чем обычно, без той шутливой интонации, с которой она обсуждала Ямагути и его черепа. — Я не буду давить, честно. Ты же знаешь, я умею ждать. Но я же вижу, что с тобой что-то не так. Ты какая-то... другая. Не в плохом смысле, — поспешно добавила она, заметив, как Нанами напряглась. — Просто другая. Что случилось в этом твоём храме? Ты можешь хотя бы намекнуть?        Нанами на мгновение задумалась. Она могла, как минимум, назвать имя. В конце концов, это было не так страшно, как рассказывать всю правду: про богов, про контракт, про ритуал. Имя — это просто имя. Оно не раскрывало ничего. Да и Ая уже итак знала, что та живет с мужчиной, так что это не показалось бы чем-то странным и новым.       — Ну….. у меня появился там ещё один человек…Его зовут Томоэ, — сказала она, и это имя прозвучало странно, когда произнесла его вслух перед кем-то из своего «человеческого» мира. Девушка уже привыкла слышать его в храме — в голосе Мидзуки, который произносил его с плохо скрываемой неприязнью, в своём собственном голосе, когда обращалась к нему. Но здесь, в школьном классе, среди учебников и тетрадей, это имя звучало чуждо. Как будто оно принадлежало другому миру.       — Ещё один?! Томоэ… — повторила Ая, пробуя имя на вкус, и её глаза на мгновение стали задумчивыми. — Красивое имя. Очень старинное. Такое, знаешь, из эпохи Хэйан. Или даже раньше. Он что, из какой-то древней семьи? Типа аристократ? Потомок самураев?       — Ну... — Нанами запнулась, пытаясь придумать, как описать Томоэ так, чтобы это звучало правдоподобно, но не раскрывало всей правды. — Можно и так сказать. Он... не совсем обычный человек. Очень старомодный. Носит кимоно.       — О, так он из этих, — Ая кивнула с понимающим видом. — Из тех, кто считает, что современная молодёжь испорчена и что раньше трава была зеленее. У меня дедушка такой же. Только он не носит кимоно, а ходит в старом свитере и ворчит на всех. Сколько ему лет?       «Восемьсот», — подумала Нанами, но вслух сказала другое:       — Он... старше, чем выглядит. Значительно старше. Но я не знаю точно, сколько ему. Он не говорит.       — Таинственный, значит, — Ая улыбнулась. — Мне это нравится. Таинственный аристократ в кимоно. Звучит как герой какой-нибудь манги. Только не говори, что он ещё и красивый, потому что тогда я начну тебе завидовать.       Нанами вспомнила серебристые волосы Томоэ, его фиолетовые глаза, его острые скулы и то, как он улыбался — редко, но когда это случалось, у неё внутри всё переворачивалось.       — Он... довольно красивый, — призналась она, чувствуя, как краска заливает щёки.       — Я так и знала! — Ая хлопнула ладонью по парте. — Почему ты мне сразу не сказала?!       — Потому что это... сложно, — ответила Нанами. — Очень сложно. Он не просто красивый аристократ. У него... сложный характер. Иногда он ведёт себя как... — она запнулась, подбирая слово, — ...как полный придурок. Но он не делает мне больно. И он... он меня защищает.       — Защищает? — Ая мгновенно стала серьёзной, и её глаза сузились. — От кого? От чего? Нанами, если тебе угрожает опасность, ты должна мне сказать. Я, конечно, не боец, но я могу позвать полицию. Или самураев. У нас тут, кажется, есть клуб кендо.       — Нет-нет, — Нанами поспешно замахала руками. — Никакой опасности. Это я фигурально выразилась. Просто он рядом. И мне с ним... спокойнее. Иногда. Когда он не ведёт себя как придурок.       — Ну, если он ведёт себя как придурок, значит, он точно мужик, — авторитетно заявила Ая. — Все они такие. Я, конечно, не знаю, что у тебя происходит. Ты не рассказываешь и я уважаю это. Ты имеешь право на тайны. Но я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я на твоей стороне. И если этот Томоэ тебя обидит…я лично приду храм и надаю ему по морде. Ну, или попытаюсь. Он, наверное, большой?       Нанами вспомнила Томоэ — его высокую фигуру, широкие плечи, хвост, который мог сбить человека с ног одним ударом, его когти, которые он так тщательно контролировал.       — Да, — сказала она. — Он довольно большой. И сильный. И у него есть... ну, скажем так, он умеет за себя постоять. Но я правда не думаю, что он меня обидит. Он не такой.       — Ладно, — Ая кивнула, но её глаза всё ещё были серьёзными. — Я тебе верю. Но моё предложение остаётся в силе. Если что я приду. С бейсбольной битой.

***

      Томоэ стоял у священного дерева и смотрел на кору — старую, морщинистую, покрытую глубокими трещинами, которые напоминали шрамы на коже старого воина, пережившего сотни битв и потерявшего счёт своим ранам. Его ладонь лежала на стволе, и он чувствовал, как под пальцами пульсирует жизнь — медленная, древняя, равнодушная ко всему, что происходило вокруг. Дерево жило своей собственной жизнью, не обращая внимания на кицунэ, который стоял перед ним с прижатыми ушами и напряжённым, как натянутая тетива, хвостом. Оно помнило. Оно видело всё, что происходило в этом храме за сотни лет: рождения и смерти, радости и трагедии, молитвы и проклятия. И видело её.. Теперь, когда его когти коснулись коры — осторожно, почти нежно, словно он боялся причинить дереву боль, — прошлое нахлынуло на него с такой силой, что не смог бы остановить, даже если бы захотел. Он давно перестал бороться с этими воспоминаниями — они всё равно находили способ пробиться сквозь все его защиты.       Томоэ находился в этом храме — в месте, где всё дышало прошлым, где каждый камень, каждый цветок, каждый луч света, напоминал о ней. О её голосе, который звучал в его голове даже сейчас, спустя пятьсот лет. О её руках, которые касались его волос с такой осторожностью. О её глазах — глубоких, видящих то, что скрыто от других, которые смотрели на него с этой непонятной смесью нежности и грусти. Но боги загнали его сюда, как зверя в клетку. И глупо было ожидать, что воспоминания не упадут ему на голову. Они связали его контрактом с этой девушкой — Нанами, — и теперь он должен был жить здесь, где пятьсот лет назад стоял с другой богиней и слушал, как она говорит о будущем, которое никогда не наступит. О будущем, в котором он изменится. В котором станет кем-то другим. В котором будет счастлив, но не с ней. Никогда с ней.        Он не хотел думать о Мицуре. Не хотел вспоминать её лицо, её голос, её слова. Не хотел снова переживать ту боль — тупую, ноющую, застарелую, которая поселилась в его груди и с тех пор никуда не уходила. Но дерево помнило. И оно не спрашивало его разрешения. Оно просто отдавало ему то, что хранило в себе все эти годы, и он ничего не мог с этим поделать.       Запах ударил в нос первым — густой, сладкий, дурманящий. Запах камелий. Тех, что когда-то росли здесь в таком изобилии, что лепестки устилали весь двор бело-розовым ковром. Тех, за которыми она ухаживала каждый день, разговаривала. Он помнил это. Помнил, как стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел, как девушка наклоняется к цветам и что-то шепчет им. «Что ты им говоришь?» — спросил он однажды, и она подняла на него глаза и улыбнулась. «Я говорю им, что они красивые. Цветы нужно хвалить…тогда они лучше растут». Он тогда фыркнул и сказал что-то грубое. Что-то вроде «Глупости, цветы не слышат». Но она только рассмеялась и продолжила своё занятие. А он остался стоять и смотреть. Потому что не мог уйти. Никогда не мог.       Томоэ помнил этот запах. Он снился ему иногда. И сейчас, стоя у дерева, снова чувствовал его так отчётливо, словно камелии цвели прямо здесь, прямо сейчас, словно они расцвели за одну ночь, чтобы напомнить ему о ней. Но их не было. Только чахлые бутоны у входа — жалкое подобие былого великолепия, которое она создала своими руками. Он смотрел на них вчера, когда впервые переступил порог храма после пятисот лет отсутствия, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. «От того великолепия, что я помню, не осталось почти ничего», — сказал он тогда Нанами. Но не сказал, что это создала Мицура. Что каждый цветок, который рос здесь когда-то, был посажен её руками. И что сад умер вместе с ней.       А потом он услышал её голос.       — Ты опять здесь.       Кицунэ вздрогнул. Не от неожиданности — давно научился не показывать эмоции, это стало его второй натурой, его бронёй, его щитом от мира. Но от того, как реально это прозвучало. Словно она стояла прямо за его спиной. Словно он мог обернуться и увидеть её — в тёмном косодэ, с длинными волосами, с глазами, которые всегда смотрели на него. Словно она никуда не уходила. Словно она всё ещё была здесь и ждала его всё это время.       Он не обернулся. Знал, что её там нет. Знал, что это всего лишь воспоминание, вызванное к жизни старой магией этого места, старой болью, которая никогда не заживала. Но голос звучал так ясно, так близко, так... по-настоящему, что у него перехватило дыхание и пальцы, лежащие на коре, дрогнули.       — Ты всегда приходишь, — продолжал голос. — Даже когда говоришь, что не придёшь. Даже когда я не жду. Ты стоишь здесь, у дерева, и делаешь вид, что тебе всё равно. Но я знаю, что тебе не всё равно. Я всегда это знала. С самой первой нашей встречи.       Томоэ закрыл глаза. Воспоминание накрыло его с головой, утягивая в прошлое, из которого так и не смог выбраться за пятьсот лет. Оно было как водоворот — затягивало медленно, но неумолимо, и он не сопротивлялся. Давно перестал сопротивляться. Потому что каждый раз, когда он пытался забыть, воспоминания возвращались с новой силой.       Осень. Поздняя осень. Время, когда горы окрашиваются в багряные и золотые тона, а воздух становится прозрачным и холодным, как горный хрусталь. Время, когда даже боги становятся задумчивее и чаще смотрят вниз, на землю, словно ищут там что-то, чего им не хватает наверху. Клёны стояли огненные — красные, оранжевые, жёлтые, всех оттенков пламени, — и их листья медленно кружились в воздухе, опускаясь на каменные плиты двора с тихим, едва слышным шуршанием. Он стоял у этого же дерева, только тогда оно было моложе, ветви гуще. Стоял и ждал. Сам не знал, зачем. Она позвала его — своим обычным тихим, почти робким голосом, который так не вязался с её божественной природой, — и Томоэ, как всегда, пришёл. Потому что не мог отказать. Потому что Мицура была единственным божеством, которое не пыталось его убить, не требовало поклонения, не смотрело на него как на грязь под ногами. Потому что она была... другой. И это пугало его больше всего.       Помнил, как впервые встретил её на горной тропе — случайно, или, может быть, это она подстроила их встречу, этого так и не узнал. Она вышла из тумана, словно видение, и он сразу понял, что перед ним не человек. Слишком спокойная. Слишком уверенная. Слишком... не такая, как все. «Твоя линия уникальна. Я изучаю её». Он рассмеялся ей в лицо — грубо, зло, — и сказал что-то вроде «Мне плевать на твои вероятности». Она никогда не обижалась. Просто продолжала приходить — снова и снова, как будто его грубость была для неё не оскорблением, а просто... погодой. Чем-то, что нужно переждать.       И теперь, годы спустя, стояла перед ним в последний раз, хотя он тогда не знал, что это в последний раз. Она появилась из-за угла храма. Тихо, как всегда, словно боялась нарушить покой этого места. Её тёмное косодэ было влажным от утренней роса, наверное, опять ходила по саду: поливала свои драгоценные камелии. Её волосы были распущены и свободно струились по плечам. Она выглядела уставшей. Более уставшей, чем обычно. Под глазами залегли тёмные круги — глубокие, почти чёрные, — а кожа была бледнее, чем всегда, почти прозрачной, словно из неё выкачали всю кровь. Он заметил это. Заметил, но ничего не сказал. Потому что не хотел признавать, что ему не всё равно. Потому что боялся, что если спросит, что с ней, она расскажет правду, а он не был готов её услышать.       — Ты хотела меня видеть, — сказал Томоэ вместо приветствия. Его голос прозвучал как всегда резко, потому что не знал, как иначе. Потому что боялся, что если скажет что-то мягкое, что-то искреннее, что-то, что шло от сердца, она поймёт, что... что ему небезразлична. А он не мог этого допустить. Не хотел, хоть кто-то стал ему важен.       — Да, — ответила Мицура и остановилась в нескольких шагах от него. Она всегда держала дистанцию — ровно такую, чтобы он не чувствовал угрозы, но достаточно близко, чтобы видел её глаза. Знала, что не любит, когда подходят слишком близко. Знала, что ценит своё пространство. И уважала это. Всегда уважала. — Я хотела поговорить с тобой. В последний раз.       Томоэ нахмурился. Её слова резанули его, как ножом, но он не подал виду.       — В последний раз? Ты уезжаешь? Решила оставить меня в покое наконец-то? Или боги наверху нашли тебе занятие поинтереснее, чем надоедать мне?       — Можно сказать и так. — Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у него сжалось сердце. Что-то прощальное. — Я ухожу, Томоэ. Навсегда.       Он не сразу понял, что она имеет в виду. Уходит? Куда? Зачем? Она была божеством, не могла просто так взять и уйти. Она была привязана к Идзумо, к своей работе, к своим вероятностям, к своим драгоценным камелиям, которые росли только здесь. Ну не могла просто исчезнуть. Но потом он увидел её глаза…полные той печали, которую всегда в них видел, но никогда не понимал, и до него дошло. Медленно, как ледяная вода, заливающая лодку. Она не уезжала. Она умирала. И она знала это.       — Ты... — Томоэ запнулся. Слова застряли в горле. Он хотел сказать что-то резкое, что-то грубое, что-то, что скрыло бы его истинные чувства, но не мог. — Ты умираешь?       Она не ответила. Просто продолжала смотреть на него с этой своей непонятной, сводящей с ума улыбкой, и в её глазах он видел ответ. «Да. Я умираю. И это мой выбор».       — Это из-за меня? — спросил он. Его голос прозвучал глухо, почти хрипло. — Ты умираешь из-за меня? Из-за того, что я... что я не...       — Нет, — перебила Мицура, и её голос, обычно тихий и мягкий, стал твёрже. — Не из-за тебя. Ради тебя. Это разные вещи. Совершенно разные.       — Что ты блять несёшь? — Он шагнул к ней, и его хвост хлестнул воздух с такой силой, что несколько камелий, росших у стены, покачнулись. — Что значит «ради тебя»? Ты что, собралась жертвовать собой? Из-за каких-то вероятностей? Из-за того, что тебе показалось, что я «могу быть другим»? Это бред, Мицура! Полный бред!       — Это не бред, — сказала она, и её голос, несмотря на всю его мягкость, прозвучал непоколебимо. — Это не вероятности. Это твоя судьба. Твоя линия. Я видела её…видела все исходы, все возможные варианты твоего будущего, всё, что может с тобой случиться. В большинстве из них ты погибаешь. Жестоко, бессмысленно, нелепо. Ты умираешь молодым. Ты умираешь, не узнав, что такое счастье. Не узнав, что такое... — она запнулась, и её голос дрогнул, — ...любовь. Настоящая. Не та, что ты покупаешь за деньги в квартале красных фонарей. А та, которая идёт из сердца. Та, ради которой стоит жить.       Он молчал. Её слова били по нему, как удары хлыста, и каждый удар оставлял след. Она говорила о нём так, словно он был каким-то... проектом. Экспериментом. Кем-то, кого нужно исправить. И это бесило его. Бесило до такой степени, что у него дрожали пальцы и когти сами собой выдвигались, царапая собственные ладони.       — И что? — Он скрестил руки на груди, пытаясь скрыть дрожь в пальцах, пытаясь сделать вид, что ему всё равно. — Ты умрёшь, чтобы я жил? Это, по-твоему, хорошая сделка? Ты отдашь свою жизнь за то, чтобы какой-то ёкай, который тебя даже не любит, который трахает шлюх и пьёт сакэ, выжил? Это, по-твоему, справедливо?       — Это не сделка, — ответила Мицура, и в её голосе прозвучала та самая спокойная, непоколебимая уверенность, которая всегда раздражала его больше всего. — Это не про справедливость. Это не про «хорошую сделку». Это выбор. Мой выбор. Я делаю его добровольно. Никто меня не заставляет. Ни боги, ни судьба, ни ты. Я сама. Понимаешь? Я сама так решила.       — Почему? — вырвалось у него. Он не хотел задавать этот вопрос. Не хотел слышать ответ. Знал, что ответ сделает ему больно. Так же больно, как было тогда, когда он понял, что она видит в нём не его. Но слова вырвались сами, помимо его воли. — Почему ты это делаешь? Ради меня? Ты же меня даже не знаешь. Ты смотришь на меня и видишь кого-то другого. Того, кем я стану. Ты сама это говорила. Сама признавалась. Так почему? Почему ты готова умереть ради того, кого даже не видишь по-настоящему? Ради призрака? Ради тени?       Она долго смотрела на него, и в её глазах увиделось что-то, от чего у него перехватило дыхание. Слёзы. Крупные, прозрачные, они собирались в уголках глаз и медленно катились по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки. Она плакала. Молча, беззвучно, не вытирая слёз, не пытаясь их скрыть.       — Потому что я люблю тебя, — сказала она наконец. — Не того, кто ты есть. Того, кем ты станешь. Я знаю, это звучит глупо. Я знаю, ты не веришь мне. Ты никогда мне не верил. Ты думаешь, что я сумасшедшая богиня, которая слишком много времени провела в своих вероятностях и перестала отличать реальность от иллюзий. Но я видела это…так ясно, так отчётливо, как не видела ничего в своей жизни. Я видела твоё будущее. Я видела тебя счастливого. Ты стоишь на веранде этого храма, и рядом с тобой она.. Ты держишь её за руку.. Ты счастлив. По-настоящему счастлив. И я... я хочу, чтобы это случилось. Даже если меня не будет рядом. Даже если я никогда этого не увижу. Потому что... — она замолчала, и её голос упал до шёпота, — ...потому что я люблю тебя. И любовь…это не всегда про то, чтобы быть вместе. Иногда, про то, чтобы отпустить. Чтобы дать другому шанс на счастье. Даже если это счастье не с тобой.       — Ты сумасшедшая, — прошептал он. — Ты просто блять сумасшедшая. Ты придумала себе будущее, которого не существует. Того, кем я никогда не стану. Потому что я не могу измениться. Не могу. Я пробовал и не смог. Никакого «другого» меня не существует. Есть только я. Тот, кто стоит перед тобой. Грубый, злой, жестокий. Тот, кто делает тебе больно. Тот, кто не может дать тебе то, чего ты хочешь. Так почему? Почему ты всё равно... почему ты готова...       — Потому что я верю, — перебила она. — Я верю в то, что видела. И этого достаточно. Этого более чем достаточно.       Она подошла ближе, так близко, что он чувствовал запах камелий, исходивший от её волос, такой сильный, что закружилась голова. Девушка протянула руку и коснулась его щеки — осторожно, почти невесомо. Её пальцы были холодными, но прикосновение было нежным, почти благоговейным. Словно прикасалась к чему-то драгоценному. К чему-то, что боялась сломать.       — Однажды ты станешь тем, кого я полюбила, — прошептала она. — Просто это буду не я. Это будет она. И это хорошо. Это правильно. Так и должно быть.       Она отступила. Её глаза ещё блестели от слёз, но всё равно улыбалась, той самой грустной, всепонимающей улыбкой, которую он никогда не мог забыть. Которая преследовала его во снах. Которая снилась ему даже сейчас, пятьсот лет спустя.       — Прощай, Томоэ. Будь счастлив. Ты заслужил это. Больше, чем кто-либо.       Она развернулась и пошла прочь — медленно, не оглядываясь. Её тёмное косодэ колыхалось при каждом шаге, а волосы струились по спине, как водопад. Он смотрел ей вслед и не двигался. Он хотел окликнуть её. Хотел остановить. Хотел сказать... что? Что он не хотел, чтобы она уходила? Что она была единственной, кто не пытался его убить? Что она стала ему... важна? Что где-то глубоко внутри, в том потаённом уголке души, который он сам боялся исследовать, он... он не хотел её терять? Но слова застряли в горле, и он просто стоял и смотрел, как она уходит. Как она уходит навсегда. А потом её не стало. И он остался один. Стоял у дерева, глядя на пустой двор, на опавшие листья, на камелии, которые почему-то начали увядать. И чувствовал, как внутри него что-то ломается. Что-то, что никогда не сможет починить.       Томоэ отдёрнул руку от дерева и открыл глаза. Он снова был в настоящем. Солнце заливало двор, птицы пели в кронах деревьев, и где-то вдалеке, Нанами добралась до школы и сейчас сидела на уроке, пытаясь сосредоточиться. Он стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, а пальцы дрожат. Томоэ сжал их в кулаки и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Но это было трудно. Очень трудно. Потому что где-то там, в глубине его души, старая рана снова открылась и кровоточила.       Она сделала это. Пожертвовала собой. И теперь он стоял здесь — живой, благодаря ей. С Нанами, благодаря ей. И он не знал, что с этим делать. Не знал, как жить с этим знанием. Не знал, как смотреть в глаза женщине, которая появилась в его жизни только потому, что другая женщина отдала за это свою жизнь.       Он боялся. Боялся, что Нанами окажется такой же, как Мицура. Что она будет смотреть на него и видеть не его, а какую-то будущую версию. Что она попытается его изменить — и возненавидит, когда у неё не получится. Что она сделает ему больно, так же, как сделала Мицура, сама того не желая. Потому что она не хотела делать ему больно. Она просто... не видела его. И от этого было ещё больнее. Самая страшная боль, не та, которую причиняют намеренно. А та, которую причиняют, даже не замечая этого.       Томоэ услышал шаги за спиной и узнал их сразу. Мидзуки. Только дух мог ходить так тихо, как змея, скользящая по камням, бесшумно и плавно. Томоэ не обернулся. Ему не нужно было. Он знал, что Мидзуки стоит там, в нескольких шагах, и сверлит его своим осуждающим взглядом. Знал, что этот взгляд полон неприязни, смешанной с чем-то ещё.       — Ты вспомнил её, — произнёс Мидзуки. Это был не вопрос.       Томоэ ничего не ответил. Он продолжал смотреть на дерево, и его пальцы всё ещё дрожали.       — Я видел, как ты стоял здесь, — продолжил Мидзуки. — Ты касался дерева и вдруг замер. Твоё лицо изменилось. Ты был где-то далеко. В прошлом. С ней. С Мицурой.       — Не твоё дело, змея, — отрезал Томоэ, не оборачиваясь. Его голос прозвучал резко, но без обычной язвительности. Просто устало. Слишком устало, чтобы спорить. Слишком устало, чтобы огрызаться.       — Может, и не моё, — согласился Мидзуки, и в его голосе прозвучала странная, почти несвойственная ему мягкость. — Но я хочу, чтобы ты знал: я помню её. Я помню всё. Как она ухаживала за камелиями, как она разговаривала с ними по утрам. Как она стояла на этом самом месте и смотрела на дерево. И я не позволю тебе сделать с госпожой Нанами то же, что ты сделал с ней. Я не позволю тебе сломать её.       — Ты ничего не знаешь о том, что было между мной и Мицурой, — сказал Томоэ тихо, но каждое слово было отчётливым, как звон меча. — Ты видел только то, что она позволяла тебе видеть. Ты не знаешь, о чём она молчала. О чём она плакала по ночам. О чём она думала, когда смотрела на меня. Ты не знаешь меня. И ты не знаешь, что я чувствовал тогда. Что я чувствую сейчас. Так что не смей судить.       — Я не сужу, — ответил Мидзуки, и его голос прозвучал ровно, спокойно, без тени враждебности. — Я предупреждаю. Госпожа Нанами всё, что у меня есть. Я заботился о ней с первого дня. И я не позволю тебе разрушить то, что я так долго ждал. Если ты причинишь ей боль, я этого не прощу. Никогда. Я боюсь потерять её. Но я также боюсь, что ты сломаешь её так же, как сломал Мицуру. Просто потому, что не умеешь иначе.       Томоэ отвернулся. Ему нечего было ответить. Потому что Мидзуки был прав. Он не умел иначе. Он не умел любить. Не умел заботиться. Не умел быть тем, кого ждала Мицура. И боялся, что никогда этому не научится.       Он стоял у дерева ещё несколько долгих мгновений после того, как Мидзуки ушёл. Слышал, как стихают его шаги — мягкие, почти бесшумные, как шелест змеиной чешуи по камням, — и чувствовал, как напряжение медленно отпускает его плечи. Разговор с Мидзуки вымотал его больше, чем готов был признать. Не потому, что боялся этого духа — он не боялся никого, и уж тем более не какого-то там слугу, привязанного к храму. Но слова Мидзуки задели его. Задели глубже, чем любой меч. «Я боюсь, что ты сломаешь её так же, как сломал Мицуру». Он сломал Мицуру? Разве он её сломал? Она сама сделала свой выбор. Сама решила пожертвовать собой. Он не просил её об этом. Не хотел этого. Но где-то глубоко внутри, в том потаённом уголке души, куда боялся заглядывать, знал: Мидзуки прав.        Томоэ оттолкнулся от дерева и направился к веранде. Его движения были медленными, почти машинальными — он не думал о том, куда идёт, просто шёл вперёд, потому что стоять на месте было хуже. Веранда встретила его привычной тишиной и запахом старого дерева, которое помнило сотни лет. Он опустился на циновку — ту самую, где обычно сидел Мидзуки по вечерам, — и вытянул ноги. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка.       «Однажды ты станешь тем, кого я полюбила. Просто это буду не я. Это будет она». Он вспомнил эти слова, не как часть воспоминания, а просто так, сами по себе, и почувствовал, как внутри что-то сжимается. Она говорила это с такой уверенностью. С такой верой. С такой... любовью. Любовью к тому, кого она даже не знала. К тому, кем он станет. А он... он был тем, кто стоял перед ней тогда — грубый, злой, колючий, — и не мог дать ей ничего. Ничего, кроме боли.       Он потянулся за чашкой сакэ, которую кто-то, наверное, Мидзуки, оставил на перилах веранды. Чашка была холодной, сакэ — горьковатым, но он сделал глоток, потом ещё один. Алкоголь немного притуплял мысли, но не настолько, чтобы забыть. Он вообще никогда не забывал. Просто научился жить с этим. С этой болью. С этой виной. С этим страхом.       Страх. Да, он боялся. Он не признавался в этом даже себе, но сейчас, сидя на веранде старого храма с чашкой холодного сакэ в руке, он вдруг понял это с предельной ясностью. Он боялся. Боялся, что Нанами будет смотреть на него и видеть не его. Что она будет любить не его, а какую-то будущую версию, которую придумала себе. И что однажды уйдёт — или, что хуже, останется, но будет несчастна.       Он не хотел этого. Не хотел, чтобы она страдала. Не хотел, чтобы плакала в подушку, как вчера. Он слышал её тихие, сдавленные всхлипы, которые она пыталась заглушить одеялом. И от этих звуков у него внутри что-то переворачивалось. Что-то, что он не мог объяснить. Что-то, что он не хотел объяснять.       Он сделал ещё глоток сакэ и закрыл глаза. Где-то вдалеке, за воротами храма, слышались голоса, наверное, прохожие шли через парк. Ветер шелестел листвой. Всё было как обычно. Но для него ничто не было как обычно. Потому что прошлое, которое он так старательно хоронил все эти годы, вдруг ожило и встало перед ним. И он не знал, что с этим делать.       Томоэ сидел на веранде, глядя на сад, и мысли его текли медленно, тягуче, как густой сироп. Солнце поднималось всё выше, заливая двор ярким светом, но ему казалось, что этот свет не достигает его, словно он сидел в тени.. Хвост лениво свесился с края веранды, уши были всё ещё прижаты к голове. Слишком много всего произошло за последние дни. Слишком много воспоминаний, которые он так старательно хоронил.       Мидзуки несколько раз проходил мимо — то с корзиной белья, то с подносом, на котором стояли какие-то плошки, — но не заводил разговор. Томоэ был благодарен ему за это молчание. Он не хотел сейчас ни с кем разговаривать. Не хотел обсуждать то, что произошло у дерева. Не хотел вспоминать. Он просто сидел и смотрел на сад, на камелии, которые медленно оживали, на священное дерево, которое помнило всё, и ждал. Сам не зная чего. Может быть, просто ждал, пока мысли улягутся. Может быть, ждал, когда вернётся Нанами.       Время шло незаметно. Солнце перевалило далеко за полдень. Томоэ почти задремал, прислонившись спиной к деревянной колонне веранды, когда услышал шаги на каменной дорожке. Он не двигался. Не менял позы. Даже хвост его, лениво свешивавшийся с края веранды, почти не шевелился. Но уши — эти предательские уши, которые всегда выдавали его с головой, — чуть дрогнули и развернулись в её сторону, улавливая каждый звук: её шаги по каменным плитам, её дыхание, даже то, как она поправила ремешок сумки на плече. Не хотел, чтобы она знала, что он ждал её.       Она подошла ближе и остановилась у ступенек, глядя на него снизу вверх. Её глаза — тёмные, уставшие, но живые — встретились с его, и она на мгновение замерла, словно проверяя что-то. Словно убеждаясь, что он всё ещё здесь. Что не исчез, пока её не было. Томоэ заметил это. Заметил, как она выдохнула, едва заметно, когда увидела его. И от этого у него внутри что-то дрогнуло. Что-то, чему он не мог подобрать названия.       — Ты весь день тут сидишь? — спросила она наконец, и в её голосе прозвучало лёгкое удивление, смешанное с чем-то ещё, может быть, с облегчением. С тем самым, которое испытывает человек, вернувшийся домой и обнаруживший, что всё на своих местах.       Томоэ не сразу ответил. Он посмотрел на неё — на её растрёпанные волосы, на её школьную форму, которая уже немного помялась за день, на её сумку, из которой торчал учебник, — и вдруг подумал о том, как странно всё это выглядит. Он, кицунэ, бывший слуга Короля Демонов, сидит на веранде старого храма и ждёт, когда его жена-школьница вернётся с уроков. Если бы кто-то сказал ему об этом пятьсот лет назад, он бы рассмеялся в лицо. А теперь... теперь это было его жизнью. И он не знал, как к этому относиться. Может быть, никак. Может быть, просто принимать как данность.       — А что, нельзя? — ответил он наконец, и его голос прозвучал лениво, почти безразлично, но в нём не было язвительности. Скорее, что-то похожее на... усталость? Или, может быть, на спокойствие, которое приходит после долгого дня, проведённого в размышлениях. — Я, знаешь ли, здесь живу. Имею право сидеть на веранде. Или мне нужно твоё разрешение, богиня?       — Нет, — сказала она, и уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Разрешение не нужно. Просто ты выглядишь так, словно не спал всю ночь. Или всю жизнь. Как будто ты увидел призрака и до сих пор не можешь прийти в себя. Ты вообще спал сегодня? Или так и просидел здесь, пока я была в школе?       — Может, и увидел, — ответил он, и это было ближе к правде, чем она могла предположить. Он увидел призрака. Призрака прошлого, который преследовал его пятьсот лет и который сегодня, у священного дерева, говорил с ним её голосом. Но он не собирался рассказывать ей об этом. По крайней мере, не сейчас. Может быть, никогда. — А насчёт сна... какая тебе разница, спал я или нет? Волнуешься за меня?       Она на мгновение замерла, и он увидел, как краска заливает её щёки, та самая, которая появлялась каждый раз, когда он говорил что-то, что смущало её.       — Нет, — сказала она, но её голос прозвучал недостаточно уверенно. — Просто... если ты не спишь, ты будешь уставший. А уставший ты ещё более... ворчливый, чем обычно. И это... неудобно.       — Неудобно, — повторил он, и в его голосе появилась лёгкая, почти игривая усмешка. — Значит, дело не в заботе, а в твоём комфорте. Понял. Принял к сведению. Буду спать больше, чтобы не портить тебе настроение своим ворчанием.       — Я не это имела в виду, — начала она, но он уже отвёл взгляд и снова уставился на сад, давая понять, что разговор окончен. Нанами вздохнула и начала подниматься по ступенькам. Поднявшись на веранду, она поставила сумку на деревянный пол и опустилась на циновку рядом с ним.       Несколько мгновений они сидели молча. Закат разгорался всё ярче — небо из голубого становилось лиловым, а на горизонте уже появились первые золотистые полосы, предвещающие скорый заход солнца. Молчание между ними не было напряжённым и гнетущим. Оно было... другим. Более спокойным. Почти мирным. Словно они оба, не сговариваясь, решили, что на сегодня хватит ссор и недомолвок.       — Как прошёл день? — спросил Томоэ наконец, и сам удивился своему вопросу. Он не привык спрашивать. Не привык интересоваться чьей-то жизнью. Но слова вырвались сами, прежде чем он успел их остановить. — Нормально, — ответила она, немного озадаченная, явно не ожидая такого вопроса от него. — Уроки, перемены, опять уроки. Ничего интересного. Ямагути опять получил двойку по математике. Госпожа Ямамото была в ярости. Сказала, что он «позор японской образовательной системы». Бедный Ямагути чуть не плакал.       — Ямагути? — переспросил Томоэ. — Это кто?       — Одноклассник, — пояснила Нанами. — Он сидит на последней парте. Вечно не делает домашку. Вечно получает двойки. Но он хороший, просто... ну, математика это не его.       — А что его?       — Не знаю. Может, рисование. Он теперь черепа рисует. Мрачные такие, с перекрещенными костями. Это у него новый этап творчества, после того как его отвергла девушка.       — Девушка? — Томоэ приподнял бровь. — Его отвергла девушка, и он начал рисовать черепа? Оригинально.       — Ну, он признался ей, а она отказала, — сказала Нанами. — Это было... трагично, наверное. Я не видела, мне Ая рассказала. Она вообще много чего рассказывает. Она у меня... ну, ты не знаешь, кто это.       — Не знаю, — согласился он. — Просвети меня.       — Ая, — сказала Нанами, и её голос стал чуть теплее, — это моя подруга. Одноклассница. Мы сидим за одной партой. Она очень энергичная, всегда с кофе, всегда болтает без умолку. Иногда мне кажется, что она может говорить часами, даже если никто её не слушает. Она... она хорошая. Она одна из немногих, кому я могу доверять.       — Доверять, — повторил он задумчиво. — Это важно.       — Да, — согласилась она. — Важно. Она всегда была рядом, даже когда всё было плохо. Даже когда я сама не хотела, чтобы кто-то был рядом. Она не спрашивала, что случилось, не давила, не требовала объяснений. Просто была. Понимаешь?       — Понимаю, — сказал он, хотя на самом деле не был уверен, что понимает. У него никогда не было таких друзей. У него вообще никогда не было друзей — только союзники, враги и те, кто боялись. Но он смотрел на Нанами, на то, как она улыбается, говоря о своей подруге, на то, как глаза теплеют при этих воспоминаниях, и чувствовал что-то странное. Может быть, это была... зависть? Или скорее, любопытство. Ему вдруг захотелось узнать больше. О её жизни. О её друзьях. О том, что делает её счастливой.       — А что ещё она рассказывала? — спросил он. — Твоя Ая.       Нанами задумалась на мгновение. — Ну... она говорила, что на следующей неделе будет школьный фестиваль. Это такое мероприятие, когда каждый класс что-то устраивает…кафе, или театр, или что-то ещё. Мы в прошлом году делали кафе. Ая тогда чуть не сожгла кухню, потому что пыталась приготовить блинчики и забыла про них. Дым стоял на всю школу. Пожарных вызывали.       — Пожарных? — переспросил Томоэ, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Из-за блинчиков?       — Из-за блинчиков, — подтвердила Нанами, и на её лице появилась улыбка, которую он не видел. — Это было... громко. Но весело. Ая потом говорила, что это был «самый запоминающийся фестиваль в истории школы». Я думаю, она просто пыталась оправдаться.       — Она звучит как интересный человек, — заметил Томоэ.       — Так и есть, — согласилась Нанами. — Она... она не такая, как все. Она не боится говорить то, что думает. Даже если это что-то глупое. Даже если это что-то, что другие боятся сказать вслух. Она просто... говорит. И мне это нравится.       Томоэ кивнул. Он не знал эту Аю, но по описанию Нанами она казалась ему... занятной. Может быть, когда-нибудь с ней познакомится. А может, и нет.       — А ты что делал? — спросила Нанами, поворачиваясь к нему. — Весь день. Сидел здесь?       — Сидел здесь, — подтвердил он. — Смотрел на дерево. Пил сакэ. Размышлял о прошлом. О будущем. О том, как странно устроена жизнь.       — И как? — спросила она тихо. — Помогло?       — Нет, — ответил он честно. — Но я и не ждал, что поможет.       Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Ей хотелось спросить, о чём именно он размышлял, что именно тревожило его, почему он выглядел таким... потерянным сегодня утром, когда стоял у дерева. Но она не спросила. Потому что знала: он не ответит. Или ответит что-то резкое, грубое, и стена между ними, которая только чуть-чуть начала рушиться, снова вырастет. Поэтому она просто кивнула и отвернулась к саду.       — Иногда размышления не помогают, — сказала она. — Иногда нужно просто... перестать думать. И делать. Что-то. Всё равно что. Лишь бы не сидеть на месте.       — Мудро, — заметил он. — Сама придумала?       — Нет, — призналась она. — Ая так говорит. Она вообще много умных вещей говорит, хотя по ней и не скажешь.       — Твоя Ая, кажется, знает всё, — сказал он с лёгкой усмешкой.       — Она так думает, — ответила Нанами. — И, наверное, это часть её обаяния.       Они снова замолчали. И Томоэ вдруг подумал, что, может быть, это и есть то, о чём говорила Мицура. Не великая любовь, не страсть, не драма. А просто... тишина. Спокойствие. Момент, когда два человека…или, в их случае, человек и ёкай — могут сидеть рядом и молчать, и им не нужно ничего говорить. Может быть, это и есть то будущее, ради которого она пожертвовала собой. И, может быть, он ещё не до конца понимал, что с этим делать. Но сидел здесь, рядом с Нанами, и впервые за долгое время ему не хотелось убежать.       Вечер опускался на храм медленно, как тёплое одеяло, которое кто-то заботливый набрасывал на уставший за день мир. Солнце уже скрылось за верхушками старых деревьев, и последние его лучи, ещё недавно золотившие каменные плиты двора, теперь угасли, уступив место мягким, приглушённым сумеркам. Небо над храмом меняло свои цвета, как искусный художник, который никак не мог решить, какой оттенок выбрать следующим. Звёзды зажигались одна за другой — сначала самые яркие и смелые, которые появлялись ещё до того, как дневной свет окончательно померк, потом те, что поменьше и поскромнее, и вскоре всё небо было усыпано ими, как драгоценными камнями.       Ветер, тёплый и ласковый, приносил с собой запахи уходящей весны — той, которая в этом году выдалась особенно капризной: то дарила дни, полные солнца и тепла, то обрушивала на землю ливни, от которых ручей за храмом выходил из берегов. Где-то вдалеке, в парке, начинали свой вечерний концерт цикады — их монотонное, успокаивающее стрекотание заполняло тишину, смешиваясь с шелестом листвы и тихим, едва слышным журчанием ручья.       Нанами сидела на веранде, поджав ноги и обхватив колени руками, и смотрела на звёзды. Она любила это время суток — тот короткий, почти неуловимый промежуток между закатом и полной темнотой, когда мир замирает в ожидании ночи. Её школьная юбка уже немного помялась за день — она провела в ней почти десять часов, сначала в классе, потом в библиотеке, куда они с Аей ходили на перемене искать книги для доклада по литературе, — а жилетка, тонкая и старенькая, не очень-то спасала от вечерней прохлады. Но Нанами не замечала этого. Она вообще многого не замечала в последнее время — мысли её были где-то далеко, в прошлом, которое она не прожила, но которое странным образом касалось её.       Она думала о том, как странно устроен мир. Ещё несколько дней назад она сидела на этой же веранде одна — если не считать Мидзуки, который всегда был где-то рядом, заботливый и незаметный, как тень, — и думала о том, что будет дальше. Тогда всё было по-другому. Тогда она была одна, не в физическом смысле, а в каком-то более глубоком, экзистенциальном. У неё был Мидзуки, была Ая, были просители, которые приходили в храм. Но она была одна в своей ноше, в своём страхе, в своём непонимании того, что с ней происходит. А теперь рядом с ней сидел он и смотрел на те же звёзды. Между ними было не больше полуметра. Это ведь так мало. Но в то же время…так много. Потому что эти полметра были заполнены не только воздухом, но и всеми теми недосказанными словами, которые висели между ними с самого первого дня.       Томоэ сидел, прислонившись спиной к деревянной колонне веранды, и его поза казалась почти расслабленной, настолько, насколько он вообще мог быть расслаблен в этом храме, который был для него одновременно и тюрьмой, и... чем-то ещё. Чем-то, чему он пока не мог подобрать названия. Его хвост, огромный и пушистый, лениво свешивался с края веранды, кончик чуть подрагивал, как у кота, который притворяется спящим, но на самом деле внимательно следит за всем происходящим. Уши были уже не так сильно прижаты к голове, как утром, когда она видела его у священного дерева. Сейчас, в мягких сумерках, он казался другим. Более спокойным. Более... уставшим, может быть.       Она покосилась на него, стараясь делать это незаметно, как делала уже много раз за последние дни. В сгущающихся сумерках его профиль казался вырезанным из лунного камня. Высокий лоб, на котором сейчас не было ни единой морщинки — он хмурился редко, только когда был по-настоящему зол или раздражён. Острые скулы, которые придавали его лицу то самое хищное, надменное выражение, что так пугало её в первую встречу. Прямой нос с изящной переносицей. Чётко очерченный подбородок с едва заметной ямочкой, которую она заметила только сегодня, когда он сидел, слегка опустив голову. Его серебристые волосы мерцали в свете первых звёзд, и она вдруг поймала себя на мысли, которую уже ловила раньше: он красивый. Очень красивый. Она знала это с самого первого момента — с той секунды, когда он вошёл в Зал Собраний. Но сейчас, в этой тихой, почти интимной обстановке, его красота казалась особенно пронзительной, почти болезненной. Словно она видела его впервые.       Она отогнала эту мысль и снова уставилась на небо. Ей нужно было думать о другом. О школе. Об экзаменах, которые начнутся уже через пару недель, а она даже не начинала готовиться. О домашнем задании по литературе, которое госпожа Сато задала — нужно было прочитать две главы из «Повести о Гэндзи» и написать эссе о роли природы в придворной культуре эпохи Хэйан. О том, что завтра снова вставать рано утром, идти на уроки, сидеть на математике и делать вид, что она понимает, о чём говорит госпожа Ямамото. Но мысли всё равно возвращались к нему.        — Ты дрожишь, — произнёс он вдруг, и она вздрогнула от неожиданности, выныривая из своих мыслей. Его голос прозвучал ровно, почти безразлично. Просто констатация факта. — Уже прохладно, а ты сидишь в одной жилетке. И, кажется, собираешься сидеть здесь, пока не замёрзнешь окончательно. Пойдём в дом. Мидзуки, наверное, уже приготовил ужин и гадает, куда мы пропали.       Она не заметила, что дрожит. Но теперь, когда он сказал это, она действительно почувствовала, что вечерний воздух стал прохладнее. Весна в этом году была обманчивой: днём солнце пригревало почти по-летнему, так что можно было ходить без кофты, но стоило ему скрыться за горизонтом, как воздух быстро остывал, и ветер становился прохладным.       — Ты прав, — согласилась она, потирая замёрзшие плечи. Кожа под пальцами была холодной и покрытой мурашками. — Я, наверное, слишком долго тут сижу. Задумалась. Со мной это бывает: я могу сидеть часами и даже не замечать, что замёрзла. Мидзуки вечно ругает меня за это. Говорит, что я должна лучше заботиться о себе, что божество не может болеть, что это плохо сказывается на храме, что если я простужусь, то все просители останутся без помощи...       — Мидзуки прав, — сказал Томоэ, и в его голосе прозвучало что-то, чего она не ожидала. Спокойное, ровное согласие с тем, кого он, казалось, ненавидел. — Ты должна заботиться о себе. Не только ради храма. Не только ради просителей. Просто... ради себя. Ты человек, хоть и богиня. А люди хрупкие. Они болеют. Они устают. Они... умирают, если о них не заботиться.       Она посмотрела на него. Он всё ещё смотрел на небо, но что-то в его лице изменилось. Какая-то тень пробежала по нему и быстро исчезла. «Он говорит не только обо мне». Но Нанами не спросила.       — Пойдём, — сказал Томоэ и поднялся первым. Его движения были плавными и текучими, как всегда. Его хвост качнулся, задев край веранды, и он протянул ей руку — неожиданно, без предупреждения.       Она посмотрела на эту руку. На длинные, изящные пальцы, которые могли сжимать меч и убивать, но сейчас были раскрыты навстречу ей. На втянутые когти. На серебристый след от цепи, который всё ещё виднелся на запястье — бледный, но заметный, — напоминание о том, что связало их вместе. Она смотрела на эту руку и думала о том, сколько раз эта рука убивала. Сколько раз сжималась в кулак от гнева. Сколько раз касалась женщин. И сейчас она была протянута к ней.       Она вложила свою ладонь в его. Её пальцы холодные, дрожащие — коснулись его тёплых, уверенных, — и он сомкнул их вокруг. Не грубо, не резко. Просто взял и держал. Помог ей подняться. Это было простое движение, ничего особенного. Но от него у неё внутри что-то перевернулось. Может быть, потому что он сделал это сам, без просьбы, без необходимости. Может быть, потому что это было первое его прикосновение просто так.       — Спасибо, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом.       Он не ответил. Просто кивнул и пошёл ко входу в храм. Его хвост качнулся, и она последовала за ним, чувствуя, как его тепло всё ещё остаётся на её ладони, словно отпечаток, который она не хотела стирать. Нанами сжала пальцы в кулак, пытаясь удержать это тепло, но оно уже уходило, растворялось в вечернем воздухе, как растворяется всё хорошее.       Они подошли к кухне, и тёплый золотистый свет масляных ламп, пробивавшийся сквозь приоткрытую дверь, разогнал темноту коридора. Нанами вошла первой и сразу почувствовала, как тепло окутывает её, как объятие. Масляные лампы горели ровно и спокойно, без дыма, без копоти, и в их свете всё выглядело особенно уютным: старые деревянные балки на потолке, глиняная посуда на полках, пучки сушёных трав, источающие тонкий, едва уловимый аромат розмарина, шалфея.       Воздух был наполнен запахами, от которых у Нанами закружилась голова и рот наполнился слюной. Жареная рыба — она узнала этот запах сразу, потому что Мидзуки готовил её особенным образом: с кунжутным маслом и каплей соевого соуса, на медленном огне, так что корочка становилась золотистой и хрустящей, а мясо внутри оставалось нежным и сочным. Соевый соус в котором тушились овощи. Имбирь — острый, пряный, пробуждающий аппетит. Что-то сладковатое, что она не могла определить, но что напоминало ей о детстве, о маминой кухне, о тех временах, когда всё было просто и понятно.       — Добрый вечер, госпожа Нанами, — произнёс Мидзуки, и его голос прозвучал мягко, как всегда. Он поставил горшочек на край камадо, повернулся и слегка поклонился. — Ты, должно быть, устала. И проголодалась. Я приготовил ужин. Сегодня у нас кое-что особенное.       — Добрый вечер, — ответила она, опускаясь на циновку перед низким столиком. Томоэ вошёл следом и занял своё место. Он сел, откинулся назад, скрестил руки на груди и уставился в окно, но Нанами чувствовала, что он наблюдает за ней краем глаза.       На столике теснились блюда, и от их вида у неё потекли слюнки. В большой керамической миске возвышался холмик белого риса, рассыпчатого и парящего. Рядом поблёскивал суп с гречневой лапшой и грибами шиитаке. На тарелке лежала жареная скумбрия — целая рыбина с хрустящей золотистой корочкой, приправленная тёртым дайконом и каплей соевого соуса. В маленькой мисочке — маринованные побеги бамбука, нарезанные тонкими ломтиками. И ещё тушёные овощи: сладкий картофель, морковь и корень лотоса.       И графин с холодным ячменным чаем — мугитя. Напиток был прозрачным, золотистым, с тонким ореховым ароматом, и на стенках графина блестели капельки конденсата.       — Скумбрия, — сказала Нанами, беря палочки и с восхищением глядя на рыбу. — Ты помнишь, что я её люблю. Я говорила об этом всего один раз.       — Я помню всё, что ты говоришь, — ответил Мидзуки с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Ты сказала, что скумбрия напоминает тебе о доме. О маме. Что она готовила её по особым случаям. Я подумал, что сегодня особый случай.        Нанами почувствовала, как к горлу подступает ком. Она взяла палочками кусочек рыбы, поднесла ко рту и закрыла глаза. Вкус был именно таким, как она помнила: хрустящая корочка, нежное мясо, лёгкий привкус соевого соуса и тёртого дайкона. Вкус детства. Вкус дома.       — Очень вкусно, — сказала она, открывая глаза. — Как всегда. Ты лучший повар из всех, кого я знаю.       — Я единственный повар, которого ты знаешь, — заметил Мидзуки.       — Это не меняет факта, — ответила она.       Томоэ хмыкнул. Он по-прежнему сидел, откинувшись назад, и не притрагивался к еде, но Нанами заметила, что его уши развернулись в их сторону. Он слушал. Он всегда слушал, даже когда делал вид, что ему всё равно.       Нанами ела молча, и в этом молчании было что-то почти священное — она не просто утоляла голод, не просто насыщала своё уставшее за день тело, она возвращалась к себе, к той Нанами, которая существовала до Идзумо, до богов, до контракта, до всего этого кошмара, который стал её жизнью. Каждый кусочек скумбрии, который она отправляла в рот, был не просто едой — он был якорем, маленьким крючком, который цеплялся за реальность и не давал её мыслям разбегаться в сотни разных, пугающих направлений. Вкус был знаком ей с детства, и она смаковала его медленно, не торопясь, закрывая глаза и позволяя воспоминаниям нахлынуть на неё.       Мама стоит у плиты в их старой квартире: та была крошечной, кухня едва вмещала двоих, но она всегда умудрялась готовить там что-то невероятное. Нанами помнила её спину — прямую, несмотря на усталость, и то, как она напевала себе под нос старую мелодию, помешивая что-то в кастрюле. Помнила, как солнечный свет падал на её волосы, делая их золотистыми, и как она оборачивалась через плечо, чтобы улыбнуться дочери. «Скоро будет готово, Нанами. Потерпи ещё чуть-чуть». Запах жареной рыбы смешивался с тонким, едва уловимым ароматом жасминового масла, которым мама смазывала волосы каждое утро. Этот запах был домом.       Когда ужин закончился и Мидзуки начал убирать со стола, Нанами поднялась. Томоэ тоже встал — молча, без единого слова, — и они вместе вышли из кухни в коридор. Коридор встретил их темнотой и тишиной, той глубокой, почти осязаемой тишиной, которая была свойственна этому старому храму. Лунный свет, пробивавшийся сквозь бумажные сёдзи, рисовал на деревянном полу бледные серебристые полосы, и в этом всё вокруг казалось немного нереальным, как сон.        Они шли молча. Нанами думала о том, что он изменился…или, может быть, не изменился, а просто показал то, что скрывал раньше. В Идзумо, когда она впервые увидела его, он был другим: грубым, злым, насмешливым. Он смотрел на неё как на пустое место, как на досадную помеху, как на обузу. А теперь... теперь он сидел с ней за одним столом, помогал ей подняться с веранды, спрашивал. Это было так не похоже на того Томоэ, которого она встретила в Зале Собраний. И она не знала, радоваться этому или бояться.       Они подошли к её комнате. Нанами остановилась у двери и повернулась к нему. В полумраке коридора его лицо было почти неразличимо — только глаза горели фиолетовым и серебристые волосы мерцали. Он стоял так близко, что она чувствовала запах хвои и сандала, и от этого запаха у неё слегка кружилась голова, а мысли путались. Она хотела задать ему вопрос — тот, который вертелся у неё в голове с самого утра, с того момента, как она проснулась. Но не знала, как начать. Слова застревали в горле.       — Ты чего замерла? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония. — Дверь перед тобой. Или ты забыла, где твоя комната? Могу подсказать: это та самая, куда мы шли. Вот уже несколько минут. В молчании. Очень содержательном.       — Я не забыла, — ответила она, и её голос прозвучал тихо. — Просто... я хотела спросить кое-что.       — Ну так спрашивай. Я слушаю. Ты же знаешь, я всегда слушаю.       Она набрала в грудь побольше воздуха, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и наконец произнесла те слова, которые вертелись у неё в голове весь день:       — Прошлой ночью... я не слышала, чтобы ты приходил. Я была так вымотана, что заснула почти сразу, как только легла. Даже не заметила, был ли ты здесь вообще. И я подумала... — она замолчала, подбирая слова, — я не знала, что и думать. Может быть, ты вообще не спал. Может быть, ты ушёл куда-то посреди ночи. Может быть, тебе было... неуютно. Рядом со мной. Или в этом храме. Или всё вместе. И я не знала, где ты. Не знала, вернёшься ли ты вообще. И это было... — она снова замолчала, пытаясь подобрать правильное слово, — ...странно. Я уже привыкла, что ты где-то рядом. Даже когда ты молчишь. А сегодня утром я проснулась, и тебя не было. Совсем.       Она замолчала и подняла на него глаза. Он смотрел на неё — пристально, изучающе, — и в его взгляде она не видела ни насмешки, ни холода, ни безразличия. Только что-то, похожее на... ожидание? Словно он ждал, что она скажет дальше. Словно хотел услышать что-то ещё.       — Я спал на веранде, — сказал Томоэ наконец. — Там было тихо. Звёзды. Ветер. Никто не храпел, не ворочался, не бормотал во сне. Очень спокойно. Идеальное место для сна, если ты ёкай и тебе не нужны все эти человеческие штуки вроде подушки и одеяла.       — Я не храплю! — возмутилась она, и это прозвучало так по-детски, что она тут же пожалела о своих словах. Но он не рассмеялся, только уголки его губ чуть дрогнули в почти-улыбке.       — Откуда ты знаешь? — спросил он. — Ты спала. Ты вообще не знаешь, что делаешь во сне. Может, не только храпишь, но ещё и разговариваешь. Или поёшь. Или танцуешь. Я пока не выяснил. Нужно провести дополнительные исследования.       — Ты издеваешься, — сказала Нанами, но без злости. Почему-то его поддразнивание не раздражало её так, как раньше. Может быть, потому что она уже начала понимать: это его способ общаться.       — Немного, — согласился он. — Но это лучше, чем молчать. Или ты предпочитаешь, чтобы я был серьёзным? Серьёзный Томоэ…это скучно. И страшно. Тебе не понравится. Проверено.       Она не нашлась, что ответить, и просто стояла, глядя на него. Потом набралась смелости и спросила то, что действительно её волновало, то, ради чего, собственно, и начала этот разговор:       — А сегодня? Ты... ты будешь спать здесь? Со мной? Или опять уйдёшь на веранду?       Он долго смотрел на неё, и в его фиолетовых глазах она увидела что-то, чего не видела раньше. Словно сам не знал ответа. Словно тоже думал об этом.       — А ты хочешь, чтобы я спал здесь? — спросил он, и это было так не похоже на него — спрашивать её мнение, интересоваться тем, чего она хочет. — Да, — сказала Нанами, и это слово вырвалось прежде, чем она успела его остановить. — Я хочу, чтобы ты был здесь. Рядом. Чтобы я знала, что ты не ушёл.. Понимаешь? Мне так спокойнее. Я не знаю почему. Наверное, это глупо. Но это правда.       — Я сейчас приду, — сказал Томоэ и пошёл по коридору. Его силуэт — высокий, стройный, с хвостом, который плавно покачивался при каждом шаге, — постепенно растворился в темноте.       Нанами осталась стоять у двери, глядя ему вслед. Сердце колотилось где-то в горле и она не знала, от чего именно: от страха, от волнения или от чего-то ещё. Девушка вошла в комнату, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как прохладное дерево касается разгорячённой кожи. Комната была такой же, как всегда: старые балки на потолке, пересекающиеся в сложном узоре, запах сушёных трав, лунный свет на татами. Но сегодня всё было по-другому. Потому что он должен был вернуться. И остаться здесь. С ней.       Она переоделась в домашнюю одежду — мягкие серые брюки и тёплую вязаную кофту, ту, что купила вместе с Аей в торговом центре, — и села на свой футон, поджав ноги и обхватив колени руками. Ждать пришлось недолго — она услышала его шаги в коридоре, лёгкие и почти бесшумные, за несколько секунд до того, как дверь открылась. Томоэ вошёл, держа в руках один футон — свёрнутый, перевязанный тесёмкой. Она смотрела, как он кладёт его на пол, как развязывает тесёмку, как расстилает плавными, отточенными движениями. Он делал это молча, не глядя на неё, и в этом молчании было что-то почти ритуальное. Словно не просто стелил постель, а выполнял какой-то древний, давно забытый обряд. Футон лёг на расстоянии вытянутой руки от её футона. Она смотрела на это расстояние — такое маленькое и такое огромное одновременно.       — Мы не будем спать вместе? — спросила она тихо.       Он замер. Его руки, которые только что разглаживали складки на футоне, остановились. Потом кицунэ выпрямился и посмотрел на неё.       — Я не настолько голоден, чтобы набрасываться на тебя каждую ночь, — сказал Томоэ, и в его голосе прозвучала ленивая ирония, которая была его обычной манерой, но сегодня она казалась... мягче. Не такой колючей.       Нанами почувствовала, как краска заливает лицо. Горячая, обжигающая. Она была уверена, что в темноте видно, как пылают её щёки. Явно ожидав, что он скажет что-то резкое, что-то грубое, что-то, что заставит её пожалеть о своём вопросе. Но он не сказал. Он просто ответил — честно, прямо. И от этого ей стало... легче? Да, пожалуй.       — Я просто думала, что тебе будет нужно... часто это, — пробормотала она, глядя в пол. — Я не знаю, как это работает. Мне никто не объяснил толком. Только Оокунинуши сказал, что нужно... регулярно. Что если мы не будем... ну, ты понимаешь... то связь ослабнет. В общем, я просто думала, что, может быть, ты... что тебе это нужно.       Она замолчала, понимая, что несёт какую-то бессвязную чушь. Он слушал её — терпеливо, не перебивая, — и когда наконец замолчала, в его глазах появилось что-то, похожее на понимание.       — «Это», — повторил Томоэ, и в его голосе прозвучала та самая усмешка, которую она уже начинала узнавать. — Забыл, что слово «секс» под запретом. Ты до сих пор не можешь его произнести? Давай, попробуй: «секс». Это не так страшно, как кажется. Всего четыре буквы. Ну, или два слога, если по-японски. Давай, я подожду.       Нанами опустила голову ещё ниже, чувствуя, как пылают уши. Он не смеялся над ней — по крайней мере, не так, как мог бы. Но ей всё равно было неловко. Ужасно неловко. Она никогда не говорила о таких вещах вслух — ни с кем, никогда. Даже с Аей, когда та пыталась расспрашивать её о мальчиках. Даже с мамой, когда та была жива. Это было табу. Запретная тема. И то, что он говорил об этом так свободно, так... естественно, сбивало с толку.       — Я не могу, — призналась Нанами наконец. — Мне стыдно. Я знаю, что это глупо. Я знаю, что все взрослые люди говорят об этом. Но я... я не могу. Мне кажется, что если я произнесу это слово, то случится что-то ужасное. Что мир рухнет. Или что ты будешь смеяться надо мной. Или что я покраснею так сильно, что меня будет видно из космоса.       — Из космоса это вряд ли, — сказал Томоэ. — Но ты и так уже красная, как помидор. Или как спелая хурма. Или как закат над горой Фудзи. Очень живописно. Я бы нарисовал, если бы умел.       — Ты опять издеваешься, — сказала она, но в её голосе не было злости. Только усталость. И, может быть, капля благодарности за то, что он не стал давить.       — Немного, — согласился он. — Но я также говорю серьёзно. Слушай, — кицунэ сделал паузу, и его голос стал ниже, спокойнее, — в моих же интересах, чтобы ты хотела. Понимаешь? Нет ничего привлекательного в женщине, которая делает это через силу. Которая лежит и смотрит в потолок, сжав зубы, и ждёт, когда всё закончится. Это не доставляет удовольствия ни ей, ни мне. А я, знаешь ли, ценю удовольствие. Очень ценю. И я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. Не только потому, что ты моя жена. А потому что... — он замолчал, подбирая слова, — ...потому что это правильно. Потому что ты заслуживаешь этого. Потому что я не хочу быть тем, кто сделает тебе больно.       Она подняла глаза и посмотрела на него. Он стоял перед ней — высокий, в тёмном кимоно, с серебристыми волосами, и смотрел на неё сверху вниз. — Я не буду тебя трогать без твоего согласия, — сказал Томоэ. — Я уже говорил это. И я не шутил. Так что спи спокойно. Я здесь. Я рядом. На своём футоне. И я никуда не уйду. По крайней мере, до утра. А утром посмотрим.       — Спасибо, — прошептала она. — Большое спасибо.       Он кивнул, отвёл взгляд и лёг на свой футон, отвернувшись к стене. Его хвост свешивался на пол и чуть подрагивал — девушка заметила это краем глаза, и почему-то эта маленькая деталь показалась ей очень важной. Нанами легла на свой футон, укрылась одеялом и уставилась в потолок. Тишина. Спокойная. Почти уютная. Он был рядом. Остался. И этого было достаточно.