По велению Ра

      Эш тихо ступала по узкому коридору древней гробницы, то и дело поглядывая под ноги. В выемках старых, потрескавшихся стен из крупной кладки выглядывали десятки любопытных глаз каких-то местных насекомых. Они напоминали собой пыльных тараканов, чьи панцири состояли из смеси высушенной грязи, испражнений и вековой пыли, а может, и праха. Трещины на их телах отдаленно напоминали вены. Но не те, что струятся под кожей.       Вены земли.       Реки, которые она видела на картах перед экспедицией. Те мертвой хваткой брали в узду высушенный участок руин, огибали, игриво отдаляясь на нужное расстояние, чтобы не смыть с лица земли эти могилы. А затем исчезали где-то за горизонтом, который нельзя было разглядеть. Она пробовала, перед входом в гробницу.       Могилы...                          — да, именно так она называла пирамиды.       Не памятник Всемирного Наследия, или какие-то живые артефакты, способные приоткрыть завесу тайн в Древние Века. Не жемчужина почившей эпохи или подобные брехни свихнувшихся заучек.       По натуре, она была скорее флегматичной. И до романтики древности ей было до лампочки. Только факты. Только вера в собственные знания, что были подтверждены не столь бумажно, сколько воочию. Группой в экспедиции, или личным походом.       К слову, о людях. Они часто ее подводили. Например, как сегодня.       Оставивший ее гид — местный упырь, работающий только за зеленые — в наглую бросил ее одну, хотя клялся что идти с ним в поход, отдалившись от группы, это хорошая идея. Только слова эти имели свой срок.       До заката.       Сказал, мол, время кончилось. А с вашими письменами я лезть вглубь не стану.       А ей надо. Работа. И время, которого до отъезда уже по часам сосчитать.       Не постеснявшись послать того смуглого чертилу на хуй на своем родом языке, она без задней мысли полезла дальше сама. Время тянулось медленно. А здесь, среди сплюснутого песка и тьмы изогнутых стен — еще медленнее, и она не скоро поняла что заблудилась в коридорах.       Тех, что бесконечной сетью темных, прохладных и тихих проходов, наверняка вели к смерти. Но.       Она была исследователем с археологическим образованием и знанием местности на все сто (ну, или почти), и прекрасно ориентировалась. Даже несмотря на тусклый фонарь, что уже сдавал позиции, она без труда определила ошибку своего горе-гида.       — Не может быть! Это же крыло к Клеопатре. Я вообще не там! Вот мудило!       Досада сменилась странным предчувствием, что стало струится под кожей, когда ее голос утих в отдаляющемся впереди эхо. Темные коридоры замерли. Воздух стал плотным и... сладким? В тишине, укрытой давящими сверху и по бокам стенами, раздался шорох.       Странный. Скрипящий. Словно, несколько десятков плотных лоскутов жесткой ткани затерлись друг о друга... или... бинтов?

      Из саркофага — а тех в небольших комнатах по пути было десятки — вдруг поднялся он.

Он,

      — тот, чье тело сейчас исходило в пыльных облаках и скрипящих писках бинтов, пропитывающих воздух чем-то древним, удушающим. Один единственный неприкрытый глаз зажегся алым, мерцающим светом. Он застонал глухо, будто дух еще не покинул его тело, а только собирается.       Она много слышала историй от пьяных коллег, но такое явно не ожидала увидеть лично. Еще и на трезвую бошку. Внутри зародилась паника, что тут же потушилась здравым рассудком. Ну какой из него фараон? Чья-то шутка. Может, того же гида.       Но когда в нос ударил запах гнили — эти мысли притупились.       — Оу. Детка? — прохрипел он голосом, напоминающим собой скрип несмазанных петель ее захудалого гаража в Айове, но с пошловатыми интонациями. — Ты потревожила покой Уэйда. Знаешь, что бывает с теми, кто входит без спроса в мою гробницу?       Эш сделала пару шагов назад, к стене, с которой тут же скатился водопад песочной пыли. Фонарик в руке сжался с усилием.       — Слушай, приятель... кем бы ты там ни был, — она мельком осмотрела его скрипящее тело, а затем снова подняла взгляд к его алому как кровь глазу. — Я тут дверью ошиблась. Мне нужна гробница Тутанхамона. Где золото там, знаешь? Скарабеи? У вас тут уютно, конечно. Но не то.       — "Не то"?       — Не то. У вас паршивая навигация, ага. Да и табличек нет.       Мумия театрально прижала перебинтованную руку к области, где должно было бы располагаться сердце, и показательно взвыла.       — Тутанхамон? Этот скучный подросток с позолоченной маской? Он бы тебе только лекцию о загробной жизни бы прочитал! А я... — он сделал шаг вперед, пару бинтов, которых время не щадило особенно, осыпались к ногам. — А я... должен тебя наказать.       Эш скрестила руки на груди, отведя кружок света фонарика куда-то в сторону.       — И как ты это себе представляешь? Нашлешь проклятье? Засунешь в саркофаг и будешь пытать историями о своей жизни? Или кровь пустишь?       Уэйд расхохотался, и смех его напоминал давящегося от шерсти кота. Он щелкнул пальцами, и тут же осыпавшиеся бинты налепились обратно. Буквально в воздухе.       — Нет, конфетка. Наказание будет, хм... плотским. И на удивление, весьма... гибким, не беря в расчет то, что у меня за три тысячи лет все успело хорошо высохнуть. Магия, знаешь ли, творит чудеса.       Он снова щелкнул пальцами, но уже как жест, а не команда для невидимой силы.       — Она заставит подняться даже то, — добавил он. — Что мумифицировалось века назад.       С этими словами он рванул со своего бедра кусок бинта, и кожа спешно "сшилась", обрастая темной, почти черной тканью плоти. Саркофаг позади него завибрировал.       — То есть, — медленно произнесла девушка, смотря с недоверием. — Ты занимаешься любовью со всеми, кто нарушает твой покой? Это твой великий план мести человеческому роду?       — Секс-наказание! — гордо воскликнул он, подтверждая. — И есть гарантия! После него ты тысячу раз подумаешь прежде, чем пересекать порог моего дома. И вламываться на чужую частную собственность. Ну...       Он развел руками, хмыкнув.       — Или вернешься за добавкой. Тут 50 на 50.       Эш внимательно осмотрела его бинты. Они были достаточно дорогими по тем временам. Если не шелк, то точно что-то редкое и заграничное. Не походил он на обычного, замурованного по ошибке или предназначению охранника или слугу. Да и по нраву он какой-то... слишком охамевший. Она вздохнула.       — Даже не знаю... У тебя есть презервативы? Ну, или что-то, что не позволит мне подхватить от тебя смертельную заразу? — отшутилась она.       Уэйд на секунду задумался, деловито почесал подмышку, откуда погодя выпал скарабей. Он недолго перебирал лапками, а потом исчез где-то в темноте.       — Есть масла! Срок годности, правда остановился на Рамзесе Втором, но пахнут сносно. Да и льняные бинты никто не отменял. Магия вещь практичная. В этом деле оплошности не допустит.       Он подмигнул ей тем самым алым глазом, и где-то в глубине его усыпальницы заиграла мелодия... техно? Откуда в Египте древних времен техно??       — Ну что, исследовательница, готова к своему наказанию? Обещаю, что к завтрашнему утру ты навсегда запомнишь чем отличается "Книга Мертвых" от "Камасутры". В моей авторской редакции, соответственно.       Эш бросила взгляд на коридор, откуда пришла. Оттуда еще доносились слабые завывания ветра от выхода. Путь вперед — не обещал ничего хорошего, учитывая что она вошла не в ту часть пирамиды. А прямо перед ней... игриво покачивающийся, посвистывающий музыке пошлый мумий... со сползающими бинтами и обещанием долгой-долгой ночи.       Перспектива сомнительная.       — Может еще лекцию о некрофилии прочтешь, пока не приступили? Или агрегат уже окончательно на место мозгов встал?       Мумия картинно охнула, вновь хватаясь за грудь. Один из бинтов игриво сполз, оголяя его запеченную грудь и темный, ссохшийся блеклый сосок.       — Какая дерзкая. Мой "агрегат", как ты выразилась, — единственная мумия, которая восстает каждое утро без всяких заклинаний. И сейчас она требует сатисфакции. За все те обзывательства и попущения достоинства и чести! И не просто наказания, а чуткого и тщательного бальзамирования изнутри!       — То есть, — она приблизилась к нему, огибая взглядом бедра, где явно болтались не бинты. — Твой план — забить мой саркофаг погребальным инвентарем?       — Именно! — в своей манере просиял Уэйд. — Это намного круче смертоносного проклятья десятого уровня! Ты будешь кричать так, что Анубис свои драгоценные уши утеряет! Я заставлю твои ноги дрожать сильнее стен, ходящих от землетрясения. Мой скипетр, не для церемоний, сладкая. Я им правлю дерзких расхитительниц гробниц... и моего драгоценного вечного времени.       — Скипетр, говоришь? А не слишком он древний, чтобы творить чудеса? Может, ему на реставрацию съездить? — она облизнула губы, заметив как на бедрах мумии спешно натягивается ткань повязок.       Уэйд издал горловой смешок, и спешно спустил бинт с запястья. Движения его руки стали свободнее и легче. На пол, недалеко от его ног свалился золотой скарабей.       — Проверь сама. У меня полная комплектация, несмотря на отсутствие некоторых... оригинальных органов. Будь прокляты эти черные трансплантологи! — он с наигранной грустью вздохнул, а затем снова перевел на нее взгляд горящий, пытливый... одного глаза. — Магия, крошка. У меня нет периодов на перекур! Три тысячи лет воздержания, малышка. И я готов через секунду, после финала. Это будет настоящий марафон!       — Секунду после финала? А ты не развалишься от одного только проникновения?              — Детка, развалиться сегодня я позволю только тебе одной, — он поигрывал лентой на бедре, крутя ей в воздухе. — Я трахаю как бог. Нет, серьезно. Я и есть бог. Бог секса, повелитель клитора и... всех твоих существующих и несуществующих эрогенных зон! Трахамон Первый!       Он снова щелкнул пальцами. Музыка техно сменилась на что-то, что напоминало собой "Enigma" в ранние годы. Тягуче, чувственно, медленно. А затем его саркофаг трансформировался в подобие ложа, обитое шелком и мягкими перинами. Он шагнул к Эш, глаз его горел чем-то темным.       — Ну что, добровольное согласие, или бдсм со связыванием устроим? У меня есть за пазухой несколько метров.       Она отбросила свой фонарик с глухим звуком, прокатившимся по пустой комнате. На что мумия улыбнулась.       — Хрен с тобой, фараон. Или кто ты там. Но если твой скипетр даст осечку и не оправдает даже маленьких надежд — я использую бинты на твоей шее не как элемент придушивания.       — О, детка, — выдохнул Уэйд, обхватывая ее руки с особым жаром и силой. — Я на это и рассчитываю.       Как только он приблизился, она сморщилась и усмехнулась прямо в его лицо.       — Ого, да от тебя мертвечиной разит. Кавалер, ты уверен что твой трупный яд это афродизиак, а не повод обратиться в санитарную инспекцию? От тебя несет так, будто все три тысячи лет ты кончал в бинты от одиночества и ни разу не менял повязку.       Уэйд зашелся лающим, звериным смехом, и из складок его подобия рта вылетело прозрачное облачко трупной, праховой пыльцы.       — Зато ты — свеженькая. Как только что отрытая могилка, — парировал он, близясь. Его обмотанные ступни, босые, чуть ссохшиеся временем, распрямлялись, шлепая по камню. — Этот запах, детка, феромоны высшего наименования. Божественного. Так пахнет власть. То, что я могу вытрахать из тебя — твою душеньку, что вожмется в ложе как приклеенная к паутине бабочка. Ну-ка, иди сюда. Не ломайся. Ты же за этим шагнула ко мне, маленькая грязная расхитительница гробниц.       Эш не отступила. Она шла вперед, напирая. А затем ткнула ему в грудь пальцем, что тут же потонул и странно прихлюпнул.       — Слушай сюда, мешок с костями... и агрегатами для отхода к праотцам. Я не ломаюсь. Я оцениваю возможный ущерб. Если ты сейчас размотаешь портянки, а там жухлый финик вместо...       Она не успела договорить.       Уэйд зарычал — низко, утробно, подобно сорвавшемуся зверю. Звук этот отразился от стен подобно мячику, и проскакал вокруг, завибрировав у нее между ног. Он отдернул повязку, пересекающую крепкую, подозрительно крепкую для его состояния тела грудь. Бинты лопнули, как струны в руках неумелого музыканта. И под ними была уже не мумия, а пересеченная жилами, венами и застоявшейся кровью плоть. Твердая, как темное вековое дерево, превращенное временем в камень.       Он резко схватил ее за бедра. Бинты на его ладонях были подобно наждаку. И царапали ее кожу даже через походные, грубые брюки. Он рванул ее на себя, вжимая в свой пах. И она почувствовала это.       Не финик. (Только если какой-то мутированный).       Древняя, горячая, пульсирующая... дубина?... которая, казалось, жила своей собственной загробной жизнью, уперлась ей в низ живота.       — Жухлый финик, говоришь? — прорычал он ей в ухо, и его пересохший язык мазнул по мочке, ведя дорожку слюны и песка. — Сейчас я буду трахать твой рот этим "фиником", пока ты не захлебнешься собственными насмешками. А потом я переверну тебя раком и воткну в тебя свой погребальный факел, и буду долбить твою наглую могилу, пока твои крики не разбудят всех чертовых скарабеев в округе. Ты у меня захлебнешься, но уже не словами.       Он намотал ее распустившиеся от резкого рывка волосы на кулак, заставляя запрокинуть голову. Его глаз пылал. От него разило мертвечиной и похотью.       — Открой рот, исследовательница. И молись своим богам, чтобы я не решил наказать тебя еще и сзади. Хотя... — его вторая рука скользнула внизу, грубо сжимая ягодицу. Бинты впились в плоть резко, хлестко. — Кого я обманываю. Я трахну тебя во все отверстия. Это будет очень, очень долгая ночь. И утром ты не то чтобы ходить — ты ползать не сможешь. Будешь умолять о новой порции.       Она вздохнула прямо в его сухие губы, нервно глотнув ком. Ее зрачки расширились. Она обвилась вокруг его торса, скрестив ноги.       — Заткнись, и сделай это уже, вонючка, — прорычала она, в его тоне. — И если ты остановишься, я лично оторву твои яйца и прикручу на дверь саркофага. Как декоративные колокольчики.              Эш не закричала, не стала вырываться. Даже когда его язык, пересохший, шершавый как пемза, проехался по ее щеке, оставляя липкий след из вековой пыли и трупной трухи. Она усмехнулась. Прямо в его лицо, а точнее — уродливый, перевязанный воняющим падалью лоскутом ткани, обрубок.       — И это все? — ее голос звучал низко, хрипло от возбуждения и отвращения. — Три тысячи лет в земле, а ты облизываешься как пес, который нашел дохлую кошку. Я думала, мумии трахаются, а не выпрашивают подачки. Покажи мне, на что способен твой хваленный трупный агрегат, или я пойду и поищу себе более живого мертвеца.       Она плюнула ему... прямо в глаз.       Прямо в тот, что зажегся во тьме алым свечением при ее появлении тут. Плевок повис где-то между гнилыми тканями кожи и выцвевшими бинтами, медленно впитываясь. Зрачок Уайда сузился в точку. Тишина в гробнице стала абсолютной. Даже скарабеи перестали жевать чью-то берцовую кость.       А потом... он засмеялся. Это был даже не совсем смех. Это был хрип, выходящий из легких, давно забывших что такое воздух. От этого звука у Эш завибрировали внутренности.       — Ах ты, грязная, дырявая шлюха, — прохрипел он с нежностью. — Ты, блядь, даже не представляешь, что ты только что сделала.       Он не стал церемониться. Никаких медленных разматываний бинтов.       Его рука — грубая, перевязанная льном, пропитанная бальзамирующими маслами и собственной древней, протухшей спермой, которую он скапливал тысячелетиями — дернула ее за волосы. Не для боли. Для контроля. Он отклонил ее голову назад так резко, что шейные позвонки пересчитались хрустом. И впился своим ртом в ее губы.       Это был не поцелуй. Это была атака.       Его язык — длинный, неестественно гибкий, шершавый, как кошачий, но сухой, как песок пустыни — ворвался в ее рот, проталкиваясь до самого горла. Эш закашлялась, захлебываясь им. На вкус он был как пыль с дороги, соль и гнилое мясо. Он терся о небо, о глотку, забивая рот собой, и при этом издавал гортанные, влажные звуки, будто трахал ее рот одним своим языком.       Одновременно его вторая рука разорвала ее штаны. Не расстегнула — разорвала. От промежности до поясницы. Ткань лопнула, как отживший свое хрупкий бинт. В лицо ударил запах ее собственной влаги, смешанный с вонью мумии. Его пальцы — костлявые, обмотанные грубой тканью, которая тут же намокла — впились в ее киску. Без подготовки. Без нежности.       Два пальцы сразу вошли внутрь, раздвигая еще несмоченные, но набухающие складки, и по пути нащупали клитор. Маленький, твердый, спрятанный под небольшим участком ткани.       Он оттянул его заостренным ноготком. Грубо, как срывают печать с опасных участках на раскопках. Обнажил головку — пульсирующую, чувствительную, влажную от ее собственных выделений, которые тут же показались на ощупь, предавая ее. И начал тереть.       Не гладить.       Именно тереть — жесткими, безжалостными круговыми движениями, от которых у нее подкосились ноги.       — Смотри на меня, — прохрипел он, вынимая язык из ее рта. Между их губами протянулась нить слюны, смешанная с какой-то древней слизью. — Смотри мне в глаз, когда я делаю из твоей пизды текущую гробницу.       Он держал ее за волосы, заставляя смотреть. Его пальцы внутри нее двигались резко, глубоко, задевая какую-то точку, от которой в глазах вспыхивали золотые скарабеи. Большой палец тер клитор — безжалостно, ритмично, с грязным, чавкающим звуком. Она текла. Текла так, что соки стекали по внутренней стороне бедер, капали на каменный пол, смешиваясь с тысячелетней пылью.       — Чувствуешь? — он ввел третий палец. Растянул ее так, что она вскрикнула. — Это я готовлю тебя. Ты думала, я вставлю тебе свой член? Нет, тупая ты землеройка. Сначала я вытрахаю тебя пальцами до оргазма. Я хочу, чтобы ты кончила мне на руку. Хочу почувствовать, как твоя живая, горячая пизда сжимается вокруг моих мертвых костей. А потом, когда ты будешь дрожать и скулить, я войду в тебя по-настоящему. И ты поймешь, что такое вечность.       Он склонился, отдалившись от нее, плюнул ей на клитор.       Густой, мутный плевой, пахнущий разложением, растекся по самой чувствительной точке. Его палец размазал эту субстанцию, втирая ее в плоть, и Эш почувствовала, как клитор начинает гореть. Не от трения — от магии. Древней, темной, запретной магии, которая заставляла каждую клеточку ее тела вибрировать на грани боли и экстаза.       — У... Уэйд... — выдохнула она, и это было не проклятье. Это была мольба.       — Что, крошка? — его голос сочился ядом и похотью. — Хочешь кончить? Хочешь чтобы я сделал из твоей сладкой дырочки вулкан? Говори. Проси. Умоляй меня, или я остановлюсь и оставлю тебя здесь, на грязном полу, с открытой пиздой и без разрядки.       Он замедлил движения. Его пальцы почти вышли из нее, оставив внутри только кончики. Большой палец замер на клиторе, едва касаясь.       Эш посмотрела ему в глаз. Усмешка снова тронула ее губы — дрожащие, алые и припухщие от его языка.       — Иди на хуй, мешок с костями, — прохрипела она. — Кончи в меня или убирайся обратно в саркофаг.       Он расхохотался.       И вогнал пальцы обратно — все три, до самого основания, с влажным, громким хлюпом, который эхом разнесся по гробнице. Его большой палец вдавился в клитор, а остальные нашли внутри нее тот самый ритм, ту самую глубину, тот самый угол.       Эш взорвалась.       Она закричала. Громко, не сдерживаясь. Вырвавшийся — крик, — он отразился от стен, разбудив пару десятков дремлющих в пыли летучих мышей. Те заметались под потолком. Но Эш точно было не до них. Она выгнулась дугой, цепляясь ногтями в крепкие мужские плечи; бинты разорвались, и из-под тех брызнула какая-то черная жидкость. Спазмы сжали ее изнутри, прокатываясь волнами по всей поверхности тела. Она кончала — сильно, мокро, неконтролируемо, заливая его руку, пол и собственные "штаны" — если эти обрывки еще можно было назвать таковыми.       Но мумия не останавливалась. Уэйд продолжал трахать ее пальцами сквозь разливающийся оргазм, продлевая тот, выжимая из нее последние капли удовольствия и гордости. И только после того, как она обессиленно обмякла в его руках, задрожав, сбавил скорость.       Но в планы совсем не входила передышка или жалость. Он принялся развязывать бинты на паху.       — А теперь, — томно прошептал он на ушко. — Я покажу тебе для чего хранил этот член все три тысячи лет.       Под бинтами обнаружился он.       Длинный. Пугающе, неестественно длинный, с алой пульсирующей словно сердце головкой, без крайней плоти. Его покрывала сеть вен, темных и набухших от застоявшейся крови. У основания — странные, необъяснимые золоченные узелки. Как от сшивания иголкой. Но это были не нитки. Что-то тверже, но гибче.       От напрягающегося члена валил пар.       — Это, — Уэйд провел по нему рукой, и с него осыпалась то ли трупная труха, то ли осевшая временем пыль с бинтов. — Не просто член. Это скипетр самого Осириса! Им я воскрешаю мертвых богов! А сегодня — в порядке скромного исключения — воскрешу твою глотку.       Он крепко схватил волосы, приближая к себе. Они все еще были намотаны на его кулак. И толкнул вниз, сбрасывая с себя продрогшее тело. Хватка не дала ей столкнуться с землей и отбить колени. Но натяжение отозвалось неприятной ноющей болью. Она буквально сползла с него как по маслу.       — На колени. Открой рот, — спокойно, но горячо командовал он. — Шире. Еще шире. Я хочу видеть, как моя головка упирается в твой мокрый язычок.       Эш стояла на коленях, на холодном полу. Ее собственные соки все еще катились с бедер, обрамляя формы. А перед лицом покачивался его член — с сочащейся смазкой на конце, пахнущий мускусом и чем-то похожим на "смерть", а еще... пряным? Прямо как экзотичные приправы из индийского магазинчика напротив дома.       Она открыла рот. Как-то слишком покорно.       Но Уэйда это не растрогало. Он ждать не стал, и вошел — резко, на всю длину что позволила ее глотка. Головка ударилась о заднюю стенку, и девушка подавилась, закашлявшись. Из глаз тут же прыснули слезы. Но он не дал ей отстраниться. Держал с усилием.       — Глотай, — приказал он. — Глотай мой трупный нектар, маленькая могильная крыса.       Он начал трахать ее рот — не медленно и чувственно, — яростно, глубоко, вбивая свой член в самую глубину. С каждым толчком из ее рта вырывались влажные, булькающие звуки, смешанные с подавляющимися всхлипами.       Слюна, огибая подбородок, текла вниз, капая на грудь. Она вцепилась ногтями в его бедра, когда ритм усилился.       — Я кончу в твою глотку, — рычал он. — Я залью тебя семенем, вкус которого ты уже не сможешь забыть. Но это не обычная сперма... Это божественное благословение! И не простое, а на почетное место храмовой проститутки. Моей... Личной. И примерно... на еще три тысячи лет...       Он задрожал, издавая гортанные хрипы, и излился долгими толчками, позволяя ей не торопиться с поглощением. А затем вышел изо рта с мокрым чвакающим звуком. Член блестел от ее слюны, весь нитях слизи. Она задыхалась, кашляла, с губ свисала мутная, густая жидкость. Но глаза горели.       — Переверни... меня! — прохрипела она еле дыша от возбуждения, нетерпения или насланной ранее магии. — И трахни уже, наконец... гребанный бог секса!