Sweet Gasoline

Альфа сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене своего кабинета. Голова была пустой и тяжëлой одновременно — как будто кто-то выскреб оттуда все мысли, оставив только глухую, ноющую боль. Руки безвольно лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали, а взгляд упирался в одну точку на противоположной стене — туда, где висела ещё одна фотография. На ней они были все вместе: Чан, Минхо, Сынмин на руках у альфы и двойняшки в коляске. Феликс улыбался своей солнечной улыбкой, Чонин смотрел в камеру серьёзно, исподлобья. Минхо стоял рядом, прижавшись к плечу Чана, и на его лице было столько счастья, что у альфы сейчас, глядя на это, разрывалось сердце. Джисон обрабатывал его руку — разбитые костяшки, запекшаяся кровь, ссадины. Вата жглась, перекись шипела, но Чан не чувствовал боли. Он вообще перестал что-либо чувствовать, кроме этой глухой, всепоглощающей пустоты внутри. Чанбин ходил взад-вперёд по кабинету, и каждый его шаг отдавался в висках Чана глухим, пульсирующим эхом. Туда-сюда. Туда-сюда. Альфа действовал на нервы обоим, но ни Чан, ни Джисон не могли заставить его остановиться. — Замри уже, — Хан не выдержал первым. Его голос дрожал — то ли от злости, то ли от жалости. — Ты дëргаешься как… как… — Чан, — наконец произнёс Чанбин, останавливаясь прямо перед ним. — Езжай домой. Отдохни пару дней. Ты вообще никакой. Сколько можно? Чан поднял на него пустые, ничего не выражающие глаза. В них не было ни злости, ни боли, ни надежды — только чёрная, бесконечная усталость. — Так не пойдет, — продолжил Чанбин, и в его голосе прорезалась сталь. — Ты не работаешь, не помогаешь, только пугаешь всех и нагнетаешь обстановку. Мы с Джисоном со всем справимся. — Он прав, — тихо добавил Джисон, заклеивая последнюю ссадину пластырем. — Тебе нужно прийти в себя. Съезди домой. Выспись. Поешь. Прими душ. Спустя час уговоров, когда Джисон уже охрип, а Чанбин начал переходить на крик, Чан поддался и решил послушать друзей. Или не решил — просто сломался под напором их отчаяния. К сожалению, он знал, что так будет лишь хуже. Он всегда знал. Бан хотел сказать, что не может. Что дом — это место, где пахнет Минхо. Что спать — значит видеть кошмары. Что есть — значит чувствовать вкус, которого нет. Что душ — не смывает запах омеги с его кожи. Он хотел сказать всё это, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул — механически, как кукла, которую дергают за ниточки. По пути домой его руки тряслись. Мелко, нервно, неконтролируемо. Чан сжимал руль так, что побелели костяшки, но дрожь не проходила. Взгляд то и дело терял фокус — он смотрел на дорогу, но видел перед собой только лицо Минхо, его глаза, полные боли, когда омега убегал из клуба. Красная Ferrari, исчезающая в ночи. Звук мотора, который удалялся, удалялся, удалялся, пока не стих совсем. Кажется, садиться за руль было плохой идеей. Чан несколько раз пропустил поворот, едва не врезался в отбойник на мосту, а на светофоре затормозил так резко, что его самого бросило вперёд. Сзади засигналили. Чан не обернулся. Ничего уже не поделаешь. Квартира встретила его тишиной. Не обычной тишиной пустого дома, которая обещает покой и отдых, — а давящей, гнетущей, почти осязаемой тишиной, которая обрушилась на плечи, как бетонная плита. Чан закрыл дверь и замер на пороге прихожей, не решаясь войти дальше. Квартира всё ещё пахла ими. Запах персика — сладкого, бархатистого, почти пьяного. Запах сладкого бензина самого Чана — резкий, терпкий, будоражащий обоняние — смешивался с чем-то ещё, более тонким, более нежным. И самым сильным был он — запах Минхо. Спокойный, уютный, родной зелёный чай с жасмином, который так любил альфа. Этот запах был везде. В каждой комнате, в каждой щели, в каждой нитке ковра. Был и детский, ещё не до конца оформившийся аромат. Он шёл из детской. Там, в коробке с игрушками, лежала любимая пижама Феликса, которую мальчик забыл. По пути он заехал в магазин, взяв пачек десять зелёного чая. Продавец удивленно поднял брови, но промолчал. Чан не объяснял. Что он мог сказать? «Мой муж ушёл от меня, и я хочу чувствовать его запах, хотя бы в чайной кружке»? Он поставил пакет с чаем на кухонный стол, достал одну пачку, открыл. Запах ударил в нос — такой знакомый, такой родной, такой болезненный. Надо бы проветрить, но Бан знал, насколько этот запах ему необходим. Плохо с ним, плохо без него. Он не мог дышать в квартире, где пахло Минхо, но он ещё больше не мог дышать, когда этот запах выветривался. Это было похоже на зависимость — наркотик, который убивает, но без которого жизнь невозможна. В спальню он так и не зашёл. Там было слишком много всего. Там пахло сильнее всего. Подушки, простыни, одеяла — всё хранило тепло тела омеги, его дыхание, его сны. Чан знал, что если переступит порог спальни, то сломается. Окончательно. Бесповоротно. Эмоционально Чан был вымотан настолько, что его хватило лишь на то, чтобы заварить чай. Он действовал на автомате — вскипятил воду, насыпал заварку в кружку, залил, подождал минуту. Потом сел на пол в гостиной, облокотившись спиной на диван, и поднёс кружку к губам. Чай был горьким. Слишком горьким. Или это просто его вкус сломался вместе со всем остальным? Так он и уснул. Хотя «уснул» — это громко сказано. Скорее отключился. Тело, измученное бессонницей, голодом и постоянным напряжением, просто вырубилось, не спрашивая разрешения. Телефон выпал из рук и упал на ковёр, чашка опустела, а голова запрокинулась назад, открывая бледную, давно не видевшую солнца шею. Ему снились дети. Снился Минхо. Снились они все вместе — на пляже, где они были прошлым летом. Феликс строил замок из песка, Чонин собирал ракушки, Сынмин читал книгу под большим зонтом, а Минхо сидел рядом с Чаном, положив голову ему на плечо, и они просто смотрели на море. Молчали. Дышали. Были. Спустя минут сорок он резко открыл глаза. Вокруг всё двоилось. Контуры мебели расплывались, стены двигались, потолок то опускался, то поднимался. Голова кружилась так, что Чану пришлось зажмуриться и посчитать до десяти, чтобы не потерять сознание. Квартира расплывалась перед глазами, как акварельный рисунок под дождём — краски смешивались, границы исчезали, реальность таяла. И тут он увидел его. Омега стоял в проходе между гостиной и коридором. На нём была та самая мягкая домашняя футболка, которую он любил надевать по вечерам, — серая, с длинными рукавами, которые всегда сползали на пальцы. Волосы, пепельно-фиолетовые, слегка влажные после душа, падали на лицо, скрывая глаза. Он выглядел так, как выглядел всегда, когда спрашивал, собирается ли Чан ужинать. Такой спокойный, такой родной, такой настоящий. — Чан, ты будешь есть? — спросил Минхо, и голос его звучал тихо, но отчетливо. — Я приготовил твой любимый суп. Остынет. Альфа подскочил так резко, что кровь ударила в голову. Мир перед глазами потемнел, потом снова посветлел — и Чан уже двигался к омеге, игнорируя всё на своем пути. Он споткнулся о журнальный столик, тот с грохотом упал, разбив вазу. Зацепился ногой за угол дивана, едва не упал. Но он продолжал идти, протягивая руку к Минхо, к его лицу, к его губам, к его глазам — этим огромным, тёмным, полным любви глазам, которые он так боялся потерять. — Минхо, — прошептал Чан, и голос его сорвался. — Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, я… Рука коснулась пустоты. Минхо исчез. Просто растворился в воздухе, как утренний туман под лучами солнца. Его лицо, его голос, его запах — всё это осталось только в голове Чана, в его больном, уставшем мозгу, который отказывался принимать реальность. Чан упал на колени. Журнальный столик валялся на боку, осколки вазы хрустели под ногами, чай разлился по полу, впитываясь в ковёр. Квартира была пустой. Везде было пусто. Как и в его сердце. Как и в его душе. Как и в его жизни. Он резко вскочил, осознав, что это тоже был сон. Или бред. Или галлюцинация. Он уже не понимал, где заканчивается реальность и начинается безумие. Следующий час он потратил на то, чтобы помыться и лечь на диван. Вода в душе была ледяной — он специально не включал горячую, надеясь, что холод отрезвит, заставит мозги работать. Не помогло. Он стоял под струями, глядя на кафельную плитку, и чувствовал, как по лицу вместе с водой текут слезы. Бан укрылся пледом в надежде нормально поспать, но… Сон не шёл. Совсем. Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и слушал, как за окном шумит город. Где-то далеко сигналили машины, лаяли собаки, смеялись люди. Там была жизнь. Здесь — только тишина и одиночество. *** Маленький Чан, которому недавно только исполнилось девять, стоял в командном центре Mercedes перед началом заезда. Сегодня его папа, которого отец уговаривал лет пять — впервые будет представлять компанию на заезде GT3. Это был его первый официальный старт за Mercedes. Первая гонка, где он не просто гонщик, а заводской пилот. Чан помнил этот день. Каждую секунду. Каждый звук. Каждый запах. В командном центре пахло кофе, металлом и потом. На мониторах мелькали данные телеметрии, механики бегали с планшетами, инженеры что-то обсуждали на немецком. Отец — альфа, один из главных акционеров Mercedes, который отвечал именно за спортивное направление, — был напряжён, как тетива перед выстрелом. Он бегал вокруг, раздавал указания, проверял настройки, спорил с главным инженером о давлении в шинах. Чан смотрел на отца и не узнавал его. Обычно спокойный, сдержанный, с железными нервами — сейчас он был похож на зверя в клетке. Потому что сегодня гонял не кто-то там. Гонял его омега. Его любовь. Его смысл. — До начала заезда тридцать минут, просьба гонщикам занять места, — раздалось из динамиков. Папа подошёл сзади и обнял Чана. Крепко, почти до боли. Маленький альфа почувствовал, как дрожат руки отца — такие сильные, такие умелые, которые могли собрать и разобрать любой двигатель, — сейчас дрожали. Чан уткнулся носом в шею папы и вдохнул его запах. — Сынок, — голос папы был тихим, но твёрдым. — Я хочу, чтобы ты кое-что запомнил. Что бы ни случилось сегодня, я люблю тебя. Больше всего на свете. И твой отец тоже. Даже если он не умеет этого показывать. — Пап, ты победишь, — уверенно сказал Чан. — Ты всегда побеждаешь. Папа улыбнулся, и в этой улыбке было столько грусти, что у Чана кольнуло сердце. — Победа — это не главное, Чан-и. Главное — вернуться домой. К вам. Он поцеловал сына в макушку, быстро чмокнул в щёку отца — тот напрягся, но не отстранился, что было редкостью — и вышел из командного центра. Чан смотрел, как фигура папы удаляется по коридору, как мелькают его чёрные волосы, как свет ламп отражается от гоночного комбинезона. Чана отправили на трибуны с менеджером папы — молодым омегой по имени Донхва, который нервничал не меньше отца. Они поднялись на самый верх, откуда была видна вся трасса. Трибуны гудели. Тысячи людей, тысячи флагов, тысячи голосов, которые сливались в один оглушающий гул. Заезд начался. Все было хорошо. Ничего не предвещало беды. Папа был в начале, но не спешил занимать позицию лидера. Для этого ещё рано, как он говорил по радио. «Держусь в тени, — сказал он отцу. — Пусть думают, что я слабый. Когда придёт время, я покажу». Чан смотрел на экран и гордился. Его папа — лучший. Он всегда знал это. До конца оставалось пять кругов, когда начался дождь. Не просто дождь — настоящий ливень. Вода стеной обрушилась на трассу, видимость упала почти до нуля, асфальт стал зеркальным, отражая свет фар и вспышки молний. Организаторы подняли красные флаги, но гонку не остановили — слишком поздно, слишком близко к финишу. — Заезжаешь на резину? — спросил инженер по радио. — Нет, — ответил папа. Его голос был спокойным, почти безразличным. — Я привык гонять на обычной в любую погоду. Улицы не прощают ошибок, а эта трасса — простит. Пять кругов. Я вывезу. Отец Чана стоял в командном центре, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки. Его губы шевелились — он что-то шептал, то ли молитву, то ли проклятие. — Пожалуйста, — прошептал Чан на трибуне, сжимая край поручня. — Пожалуйста, папа. Будь осторожен. Всё было на грани. Видимость плохая — дворники не справлялись, вода заливала лобовое стекло. Заносы — машину мотало из стороны в сторону, но папа удерживал её, ловил каждое скольжение, каждое отклонение. Повороты — шина к шине, бампер к бамперу, секунды решали всё. Битва — жесткая, бескомпромиссная, до последнего вздоха двигателя. До конца оставалось два круга. Папа лидировал. Маленький альфа стоял на трибунах и радовался. Он подпрыгивал, хлопал в ладоши, кричал: «Давай, папа! Ты лучший!» Рядом с ним менеджер улыбался, уже готовясь встречать пилота на финише. Ровно до того момента, как один из гонщиков появился из ниоткуда. Это был пилот команды Porsche — молодой, амбициозный, который не хотел проигрывать. Он провёл неудачный маневр, пытаясь обогнать папу на мокрой трассе. Слишком резко вошёл в поворот, слишком поздно нажал на тормоз. Его машину занесло. Она скользнула в сторону папы, задела заднее крыло — легкое касание, которого хватило, чтобы отправить Mercedes в неконтролируемый занос. Машину гонщика под номером 03, принадлежащую Даниэлю Бану — омеге, отцу Чана, мужу главного инженера Mercedes, легенде гоночного мира — занесло. Она крутилась словно на карусели. Раз, два, три, четыре — Чан считал обороты, не в силах отвести взгляд. Врезалась в ограждение из покрышек — резина и металл разлетелись в стороны, как карточный домик. Перелетела через него — машина взмыла в воздух, как птица с перебитым крылом. Перевернулась несколько раз — кувыркаясь, рассыпаясь на части, теряя колеса, двери, куски карбона. Из-под капота валил дым. Сначала белый, потом чёрный, густой, удушающий. Скорая, пожарные, отец — все бежали туда. Чан видел, как отец выбежал из командного центра, как пересёк пит-лейн за несколько секунд, как его ноги подкосились, когда он увидел обломки. Мужчины в огнеупорных костюмах тушили пламя, разрезали каркас, доставали тело. Тело папы. Всё, что видел Чан, которого держал менеджер на трибунах — Донхва зажимал ему рот рукой, чтобы мальчик не кричал, не мешал спасателям, — это тело папы, которое загружали в скорую. Без движения. Без признаков жизни. — Пап? — Чан слышал свой голос со стороны — тонкий, дрожащий, не верящий. — Папа? Папа, вставай. Папа, пожалуйста… Папа не вставал. Три часа в больнице ночью вместе с отцом. Чан сидел на пластиковом стуле, сжимая остывшую кружку кофе, и смотрел на дверь реанимации. Рядом с ним сидел отец — неподвижный, молчаливый, с каменным лицом. Он не плакал. Он просто смотрел в одну точку, и в его глазах гас свет. А потом вышел врач. Снял маску. Посмотрел на них и просто покачал головой. — Мы сделали всё, что могли, — сказал он. — Простите. Смерть. Чан не помнил, как они вышли из больницы. Не помнил, как сели в машину. Не помнил, как добрались домой. Он помнил только одно: лицо отца, который сидел за рулем и плакал. Молча. Без звука. Просто слёзы текли по его щекам, а руки сжимали руль так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. После он резко вернулся на трассу. Чан не понял, что произошло, почему он снова здесь. Поднял глаза и увидел. Теперь на месте папы лежал Минхо. В том же гоночном комбинате, с пепельно-фиолетовыми волосами, прилипшими ко лбу. С закрытыми глазами. С таким же бледным, мёртвым лицом. Чан стоял на трибуне, держа детей за руки. Сынмин вцепился в его ладонь маленькими пальцами, Феликс плакал, уткнувшись в его ногу, Чонин молча смотрел на носилки, которые несли к машине скорой помощи. А Минхо загружали в машину скоростной. В гоночном костюме команды Mercedes. В том самом, который папа надел в тот свой последний заезд. Всё смешалось. Сначала он видит лицо папы. Потом Минхо. Его Минхо. И так по кругу. — Нет, — прошептал Чан. — Нет, нет, нет, пожалуйста… Он пытался побежать к нему, но ноги не слушались. Он пытался закричать, но голос исчез. Он мог только стоять и смотреть, как машина скорой помощи уезжает, увозя его любовь, его смысл, его жизнь. Снова… *** Бан подскочил. На часах было четыре утра. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, тело трясло. Чан огляделся — он в гостиной, на диване. Один. Потный, дрожащий, с бешено бьющимся сердцем. На журнальном столике — разбитая ваза, осколки стекла отражают лунный свет, который пробивается сквозь неплотно задернутые шторы. Везде темно. Холодно. Пусто. Чан поднялся. Ноги дрожали, руки тоже. Он прошёл на кухню, налил стакан воды, выпил залпом. Вода была тёплой и безвкусной, как всё в этой квартире. Поставил стакан, задел рукой чашку, та упала и разбилась. Чан не обратил внимания. Он не мог больше спать. Вообще не мог закрывать глаза — каждый раз, когда веки опускались, он снова видел аварию. Снова слышал визг шин, скрежет металла, крики. Снова видел, как машина папы превращается в груду железа. А потом на месте папы появлялся Минхо. И Чан просыпался в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Ему снилась улыбка Минхо. Та самая — широкая, настоящая, с блеском в глазах, от которой у Чана когда-то перехватывало дыхание. Он смотрел на неё и не мог наглядеться. А потом улыбка начала гаснуть. Медленно, как затухающая свеча. Глаза Минхо стали пустыми. Он смотрел на Чана и не видел его. И в этот момент альфа почувствовал в руке что-то холодное. Тяжёлое. Металлическое. Он опустил взгляд и увидел нож. Лезвие блестело в лунном свете. Чан не хотел его поднимать. Не хотел замахиваться. Но рука двигалась сама. Она вонзила нож в грудь Минхо — прямо в сердце. Омега не закричал. Он просто улыбнулся — той самой улыбкой, которая только что угасла — и закрыл глаза. Он не мог есть — кусок не лез, желудок сжимался от одной мысли о еде. Не мог пить — вода казалась горькой, чай — кислым, кофе — просто кипятком. Не мог думать — мысли путались, ускользали, рассыпались, как песок сквозь пальцы. Он только мог вспоминать. Вспоминал, как впервые увидел Минхо на уличной гонке. Красная Ferrari, тёмные волосы, горящие глаза. Как влюбился мгновенно, как ребёнок в новую игрушку. Как добивался его полгода, получая цветами в лицо, а потом — улыбкой. Как пахло от него зелёным чаем и жасмином, как сводило с ума. Вспоминал, как Минхо был беременным Сынмином, как светился изнутри, как гладил живот и говорил: «Чан, у нас будет сын. Самый лучший». Как они открывали клуб, как Минхо гонял, несмотря на живот, как привлекал гонщиков своим именем. Как строили дом. Вместе. Вдвоём. Как мечтали. Вспоминал, как начал бояться. Как каждый раз, когда Минхо садился за руль, в голове вспыхивала картинка — чёрная машина, летящая в отбойник. Как он начал запрещать. Как запирал омегу в клетке. Как думал, что защищает, а на самом деле — убивал. Вспоминал, как Минхо угасал. Как его улыбка становилась шире, но пустее. Как запах зелёного чая становился горьким, как полынь. Как он просыпался по ночам и не мог уснуть. Как омега хотел почувствовать себя живым. Вспоминал, как сказал «давай разъедемся». Как Минхо смотрел на него — глаза полные боли, губы дрожат, руки сжаты в кулаки. Как хлопнул дверью. Вышел один, надеясь, что омега сможет быть счастлив. Вспоминал, как увидел Минхо на трассе. Как омега гнал на своём Aston Martin — живой, настоящий, счастливый. Как сердце замерло, а потом забилось с такой силой, что заболела грудь. Вспоминал, как разорвал контракт. Как Минхо смотрел на него, а потом развернулся и ушёл. Не обернулся. Даже не обернулся. Чан сидел на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и плакал. Не всхлипывал — просто по лицу текли слёзы, капали в кружку, смешивались с чаем, делая его солёным. Чан пил этот чай. Горький, холодный, солёный. Ему казалось, что так он пьёт собственную боль. Он не знал, сколько времени прошло. Час? Два? Вечность? За окном начало светать — небо из чёрного стало серым, потом розовым, потом золотым. Солнце вставало над Сеулом, но Чан его не видел. Он видел только пустоту. На четвёртый день он перестал различать, где сон, где реальность. Ему казалось, что Минхо сидит напротив него на кухне. Смотрит. Молчит. — Ты здесь? — спрашивал Чан. — Я всегда здесь, — отвечал Минхо. — Но ты меня не видишь. — Почему? — Потому что ты боишься смотреть. Чан протягивал руку, чтобы коснуться его лица — и проваливался в пустоту. Минхо исчезал. Чан оставался один. На пятый день он перестал выходить из ванной. Сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на кафель. Вода в кране капала — кап-кап-кап — отсчитывая секунды, минуты, часы. Чан считал капли. Двести тридцать семь. Двести тридцать восемь. Двести тридцать девять. Потом сбивался и начинал заново. На шестой день он услышал голос отца. Не реальный — в голове. Старик говорил: «Выбрал гонщика. Не смог уберечь. Ты позволил ему разбиться — так же, как тот, другой. Ты ни на что не годен, сын». Чан хотел ответить, но не мог. Голос пропал. Осталась только пустота. На седьмой день он понял, что больше не может. Не может жить с этим страхом, с этой болью, с этим чувством, что он убивает всех, кого любит. Он взял ключи от машины, вышел из квартиры и поехал. Не знал куда — просто не мог больше оставаться в этом месте, где каждый уголок кричал о Минхо. Он приехал на трассу. Ту самую, где гонял Минхо. Где Минхо был счастлив. Где Минхо был жив. *** — Чанбин, — Джисон неуверенно позвал альфу, входя в кабинет. Его голос дрожал — от страха, от беспокойства, от предчувствия чего-то нехорошего. — Как давно ты говорил с Чаном? Чанбин поднял голову от бумаг. Под глазами у него залегли тёмные круги, волосы были взлохмачены, рубашка мятая. Он не спал последние несколько дней — и это было видно. — В тот момент, когда мы отправили его домой, — голос альфы был глухим, напряженным. — Больше на связь он не выходил. Я ездил к нему на следующий день. Стучал в дверь. Он лишь крикнул через дверь, что спит и чтобы я проваливал. — И ты уехал? — А что мне оставалось? — Чанбин провёл рукой по лицу, растирая щетину. — Я оставил пакет с едой у двери. Когда вернулся через пару часов, пакет был уже внутри. Значит, жив. — Или просто забрал еду, чтобы мы отстали, — заметил Джисон. Чанбин промолчал. Он знал, что Джисон прав. — Я отправлял ему доставку каждый день, — продолжил он. — Забирали. Но разговаривать со мной он отказывался. Звонил миллион раз — игнорирует. И ты сам знаешь, я не могу просто сорваться к нему, чёрт возьми. Я и так гоняюсь между комитетом и клубом. Чан убьёт нас, если мы пожертвуем работой и поедем к нему. — У меня точно так же, — Джисон взволнованно выдохнул, сжимая в руках планшет с расписанием. — Завтра выходной. Мы должны поехать к ним на квартиру. От него неделю никаких вестей. — Согласен, — кивнул Чанбин. — Он сказал не лезть и все такое. Мы пытались. Но неделя — это перебор. Они замолчали, глядя друг на друга. В глазах обоих читался один и тот же страх — страх за друга, который сломался. Который на грани. Который, возможно, уже переступил эту грань. — Я боюсь, — тихо сказал Джисон. — Если с ним что-то случится, Минхо никогда нам этого не простит. Себе он этого тоже не простит. И мы сами себе не простим. — Я тоже боюсь, — эхом отозвался Чанбин. — Поэтому завтра едем. И плевать, если Чан будет против. Они сидели в тишине, слушая, как за окном шумит ночной город. Где-то далеко, в пустой квартире, сидел их друг и умирал. По кусочкам. По секундам. По воспоминаниям. Чанбин сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Чёрт бы побрал этого идиота, — прошептал он. — Чёрт бы побрал его любовь, его страх, его тупую гордость. — И его отца, — добавил Джисон. — И его отца, — согласился Чанбин. — Обязательно его отца.