Мертвые Цветы

 Кейли Райнд

Больничная палата пахнет стерильностью. Элизабет лежит на койке, поправляя край больничной рубашки. Она только, что родила здоровую девочку, и тело ещё помнит боль, но лицо — спокойное, почти отстранённое. Она смотрит в телефон, где горит входящий вызов от матери.  — Мам, — говорит она в трубку тихо, чтобы не разбудить свёрток в прозрачной кювете рядом. — Всё хорошо. Девочка. Кейли.  Голос в трубке что-то спрашивает, но Элизабет отвечает коротко, сухо:  — Да, нормально. Врачи говорят, здорова. Вес три двести семьдесят, рост пятьдесят один сантиметр.  Пауза. Элизабет смотрит в окно — за ним серое августовское небо. Аннаполис не радует солнцем.  — Нет, я не знаю, когда выйду. Джастин не приезжал, он на переговорах в Нью-Йорке. Сказал, что позвонит.  Словно по команде, телефон вибрирует вторым вызовом. Элизабет бросает взгляд на экран: “Джастин”. Она прощается с матерью и принимает звонок.  — Родила? — голос мужа сухой, деловой, без тени волнения. Слышно, как на фоне щёлкают клавиши ноутбука.  Элизабет закрывает глаза. На секунду она позволяет себе слабость — выдохнуть, как будто сбрасывает груз.  — Ага, — говорит она. И добавляет с горечью, которую он не должен услышать, но слышит. — К сожалению.  Джастин молчит. Она знает это молчание — оно означает, что он обдумывает, как перевести разговор в практическое русло. Он всегда так делает. Сначала молчит, потом даёт инструкции.  — Первое время я с ней побуду, — продолжает Элизабет, и её голос становится железным. — А дальше разбирайся сам с этим.  В трубке слышен короткий выдох — то ли вздох, то ли усмешка.  — Хорошо, — отвечает Джастин. — Найму няню. Лучшую. Заплачу.  Звонок обрывается. Элизабет убирает телефон и поворачивается к кювете. Там спит девочка с крошечным кулачком у щеки, в белом конверте с розовой каймой.  Элизабет смотрит на неё минуту. Потом отворачивается к окну.  Она не улыбается. Радости, которая должна быть при рождении ребенка, не было.

***

 Кейли исполнилось два с половиной. Она сидит на кухонном полу, окружённая пластиковыми кубиками с буквами. Рядом с ней, на корточках, пожилая женщина с мягкими морщинами вокруг глаз — Элен, няня, которую Джастин нанял через проверенное агентство.  — Смотри, Кейли, это буква “А”, — говорит Элен, показывая красный кубик. — А — это «Анна», твоя кукла.  Кейли хмурится, сосредоточенно разглядывая букву. Её пальцы тянутся к кубику, на котором написано “мама”, хватает его и вертит в руках. Элен терпеливо ждёт. Она всегда ждёт. Мама Кейли — Элизабет, уходит рано утром, возвращается поздно вечером, отец и вовсе появляется раз в неделю с чемоданом и пахнет самолётом и дорогим одеколоном.  — Мама, — вдруг говорит Кейли, глядя прямо на Элен.  Элен замирает. Она смотрит на девочку, на её большие карие глаза, серьёзные не по возрасту. Кейли показывает на неё кубиком и повторяет:  — Мама.  Сердце Элен сжимается. Она обнимает Кейли, прижимает к себе. Девочка пахнет детским шампунем и молоком.  — Нет, милая, — шепчет Элен. — Я не мама. Я — Элен. Но я люблю тебя, слышишь? Очень-очень люблю.  Кейли не понимает разницы. Она просто улыбается, показывает Элен кубик и говорит снова:  — Мама.  Элен не плачет. Она слишком стара для слёз. Но в тот вечер, когда Кейли засыпает, она сидит рядом с её кроваткой и гладит её по голове, пока девочка не проваливается в сон.

***

 В детском саду готовились к утреннику, посвящённому Дню матери, уже две недели. Кейли разучивала стих, репетировала каждое слово перед сном, пока Элен сидела рядом и поправляла её, если она сбивалась. Она хотела, чтобы всё было идеально. Чтобы мама увидела, какая она старательная. Чтобы мама улыбнулась.  Воспитательница, мисс Грейс, раздала детям бумажные цветы — они должны были вручить их своим мамам в конце утренника. Кейли раскрасила свой жёлтым, потому что жёлтый — цвет солнца, а солнце всегда светит, даже когда мамы нет рядом. Она старательно приклеила блёстки по краям, чтобы цветок был самым красивым.  Накануне вечером, когда Кейли вернулась из садика, родители уже были дома. Это случалось редко — чтобы оба сидели в гостиной одновременно. Джастин читал что-то в телефоне, Элизабет просматривала бумаги, разложенные на столе. Кейли подошла, держа в руках рюкзак, и остановилась между ними.  — Мам, пап, — начала она, стараясь говорить взрослым голосом. — Завтра утренник. Вы придёте?  Элизабет подняла голову. Она посмотрела на дочь, на её сияющие глаза, на руки, сжимающие лямки рюкзака. И сказала так ровно, будто объясняла ребёнку, почему нельзя трогать горячую плиту:  — Кейли, у нас важные переговоры с партнёрами из Чикаго. Мы не можем.  Кейли перевела взгляд на отца.  — Пап?  Джастин оторвался от телефона. Он посмотрел на жену, потом на дочь. Пожал плечами.  — Прости, Кейли. Работа. Это важно.  Кейли смотрела на них. На маму, которая даже не встала. На папу, который уже снова уткнулся в экран. Она хотела сказать что-то ещё — что она так старалась, что цветок жёлтый, как солнце, что она почти не сбивается, когда читает стих, — но слова застряли в горле.  — Хорошо, — сказала она тихо. — Я поняла.  Она развернулась и пошла в свою комнату. Закрыла дверь. Села на кровать, прижимая к груди рюкзак, и дала себе минуту — одну минуту, чтобы чувствовать пустоту. Потом она достала телефон, который ей разрешали брать только для звонков, и набрала номер Элен. Они иногда разговаривали по телефону, когда у женщины был выходной.  — Элен, — сказала она, когда трубку взяли.  — Милая, что случилось? — голос Элен был встревоженным.  — У нас завтра утренник. Мама и папа не могут прийти, у них работа. А я… — Кейли запнулась. — Я хотела, чтобы кто-то пришёл. Чтобы я не одна стояла.  Элен молчала несколько секунд. Потом она сказала твёрдо, как всегда говорила, когда принимала важные решения:  — Я приду, Кейли. Конечно, приду. Во сколько начинается?  — В десять, — выдохнула Кейли, и внутри что-то разжалось, как туго завязанный узел. — Правда?  — Правда-правда, — ответила Элен. — Я надену своё лучшее платье. И буду сидеть в первом ряду, чтобы ты меня видела.  — А… — Кейли замялась. — А цветок я тебе отдам. Я жёлтый сделала. Для мамы. Но ты тоже как мама, правда?  Снова тишина на другом конце. А потом Элен сказала, и голос у неё чуть дрогнул:  — Правда, милая. Я как мама.

***

 Кейли уже в третьем классе. Девочка сидит за столом в гостиной, учебник по математике открыт на домашнем задании, но девочка смотрит в окно. За ним снегопад, такой редкий для Аннаполиса, и другие дети с соседнего двора лепят снеговика. Они смеются. Их родители водят их на каток.  В комнату входит Элизабет. Она выглядит безупречно — тёмно-синий костюм, волосы уложены, туфли на каблуках даже дома. Она не снимает их, когда приходит с работы. Она вообще никогда не снимает доспехи.  — Кейли, — говорит она, присаживаясь напротив. — Я вижу твои оценки по английскому. Четыре с плюсом. Почему не пять?  Кейли вздрагивает. Она знает, что мама проверяет дневник каждый вечер.  — Мисс Браун сказала, что у меня ошибка в сочинении, — тихо отвечает Кейли. — Одна запятая.  — Запятая, — Элизабет приподнимает бровь. — Одна запятая — и ты уже не лучшая? В этой жизни, Кейли, либо ты идеальна, либо ты никто. Никто не запомнит твои «почти». Учись хорошо. Иначе ничего не добьёшься. Понимаешь?  Кейли кивает. Она понимает. Она всегда понимает.  — Да, мама.  Элизабет встаёт, поправляет жакет.  — Я уезжаю на два дня в Вашингтон. Ты справишься.  Она уходит, даже не поцеловав дочь. Кейли остаётся одна в большой пустой гостиной. За окном дети всё ещё смеются.  Она закрывает учебник и идёт на кухню, где Элен варит суп. Элен, как всегда, хлопочет у плиты, и в воздухе пахнет луком и морковкой.  — Что, солнышко? — спрашивает Элен, оборачиваясь.  Кейли подходит к ней и утыкается лицом в мягкий бок. Элен кладёт ложку, вытирает руки о фартук и обнимает её. Крепко, по-настоящему, так, что Кейли чувствует тепло и защищённость.  — Ты большая молодец, — тихо говорит Элен. — Я знаю, ты стараешься. Я вижу, как ты стараешься.  Кейли поднимает голову. Она смотрит на лицо Элен — на её морщинки, на добрые глаза, на руки, пахнущие луком и хлебом. И говорит, не думая, просто потому что это правда:  — Я люблю тебя. Больше, чем маму и папу.  Элен застывает. На секунду. Потом она прижимает Кейли к себе ещё крепче и шепчет в её волосы:  — Я тоже тебя люблю, девочка. Я тоже.  Они стоят так долго. Снег за окном всё падает. Элен не говорит, что это неправильно. Она знает — иногда правду нельзя исправлять. Её можно только принять.

***

 Кейли тринадцать. Она стоит перед зеркалом в своей спальне, разглядывая отражение. Последний год тело начало меняться — бёдра округлились, появилась грудь, которую Кейли пытается скрыть под мешковатыми свитерами. Она уже не маленькая девочка, но ещё не взрослая. Чужая в собственном теле.  В комнату входит Элизабет. Без стука. Она никогда не стучится.  — Кейли, — говорит она, останавливаясь за спиной дочери. — Я хочу поговорить с тобой о твоём внешнем виде.  Кейли напрягается. Она знает этот тон. Он не обещает ничего хорошего.  — Ты набираешь вес, — продолжает Элизабет. — Это заметно. Смотри, твоя талия... Я не хочу, чтобы у тебя были комплексы, но ты должна понять: Раунд всегда выглядят безупречно. Ты — наше лицо. Если ты будешь выглядеть как... как человек, который не следит за собой, — это ударит по репутации семьи.  Кейли сжимает зубы. Она смотрит на свои руки, на свои бёдра. Она не считала себя толстой. Просто нормальной. Но мама говорит так уверенно...  — Мы это исправим — добавляет Элизабет. — Диетолог составит меню. Тебе нужно сбросить хотя бы пять килограммов. У тебя есть два месяца.  Она выходит, оставляя дверь открытой. За дверью стоит Джастин. Он молчал всю сцену, стоя в коридоре, прислонившись к стене. Когда Элизабет проходит мимо, он просто смотрит на дочь. Ни слова. Ни жеста. Ни сочувствия.  Он просто отводит взгляд и уходит в кабинет.  Кейли остаётся одна перед зеркалом. Она смотрит на своё отражение, и впервые в жизни ей хочется разбить стекло. Просто чтобы не видеть эту девочку, которую мама считает недостаточно хорошей.  Она не плачет. Она уже почти разучилась.  Ложится на кровать и смотрит в потолок.  Она решает, что будет молчать. Это её единственная сила.

***

 Кейли пятнадцать. Её жизнь — это расписание. Семь утра — подъём, пробежка, она бегает, пока не начинает колоть в боку. Восемь — школа. Половина дня — уроки, кружки, дополнительные занятия по истории и литературе. Вечер — домашние задания до полуночи.  Друзей почти нет. Сиерра появляется в её жизни только в старшей школе, но пока Кейли одна. Иногда она видит, как одноклассницы ходят в кино, на вечеринки, смеются. Она смотрит на них из окна классной комнаты, когда пишет эссе по “Чёрному коту” — любимое произведение, из школьной программы, которое она перечитала шесть раз.  Элизабет контролирует всё. Оценки, внешний вид, питание. Кейли перестала есть нормально ещё в тринадцать — сначала просто пропускала ужины, потом завтраки. Теперь она ест, только когда голова начинает кружиться, или когда Элен на кухне готовит её любимый суп — но Элен уволилась несколько лет назад, когда Кейли исполнилось тринадцать.   — Ты уже большая, Кейли, — сказала она на прощание. Кейли не плакала. Она просто смотрела на её удаляющуюся спину и чувствовала, как что-то внутри обрывается.  Сейчас она сидит за столом с тарелкой салата — мама сказала, что углеводы после шести — зло. Перед ней открытый учебник по геометрии, но глаза слипаются. Она кладёт голову на руки и закрывает глаза.  «Сделай это, — говорит внутренний голос, похожий на мамин. — Ты должна быть лучшей. Ты не имеешь права ошибаться.»  Кейли поднимает голову, смотрит на салат и чувствует тошноту. Она отодвигает тарелку. Она не голодна. Она вообще ничего не чувствует, кроме пустоты в груди.  За стеной отец смотрит телевизор, мать печатает отчёт. Они в двух комнатах от неё, но Кейли одинока больше, чем когда-либо.  Она открывает тетрадь и начинает рисовать. Ангельские крылья. Большие, расправленные. Она рисует их в углу листа, под домашним заданием. Она никогда не покажет этот рисунок никому. Но почему-то он кажется ей важным — важнее всех формул и сочинений.  «Однажды, — думает она, — я улечу.»

***

 Кейли шестнадцать. Она стоит в гостиной, напротив родителей. На ней школьная форма — белая блузка и тёмная юбка. Волосы собраны в хвост, под глазами круги — она не спала вторые сутки, готовясь к экзамену по литературе, хотя до него ещё две недели.  — Я хочу поступить в Сент-Джонс, — говорит она, глядя прямо в глаза матери. Голос твёрдый, хотя внутри всё дрожит. — На гуманитарный.  Элизабет смеётся. Коротко, как щелчок.  — Гуманитарный? — переспрашивает она. — Ты хочешь изучать стишки и философию? Это не принесёт денег. Ты должна идти в бизнес или юриспруденцию. Как я и говорила.  — Я не хочу быть как ты, — вырывается у Кейли. Она сама не ожидает, что скажет это вслух.  В комнате повисает тишина. Джастин поднимает взгляд от ноутбука, нахмурившись.  — Кейли, — говорит он предостерегающе.  Но Кейли уже не остановить. Всё, что она копила годами, вырывается наружу, как застоявшаяся вода:  — Вы никогда меня не любили. Никогда. Мама, ты называешь меня толстой с тринадцати лет, ты заставляешь меня голодать, ты говоришь, что я ничтожество, если получу четвёрку. А ты, папа, ты просто молчишь. Ты даже не заступился ни разу. Вы оба смотрели, как я умираю внутри, и вам было плевать.  Элизабет встаёт, её лицо краснеет.  — Не смей так разговаривать со мной! Мы тебе всё дали! Дом, одежду, образование!  — А где любовь? — кричит Кейли. — Где? Ты вообще когда-нибудь меня обнимала?  Элизабет молчит. Джастин смотрит в сторону.  Кейли делает шаг назад. Она чувствует, как слёзы наворачиваются, но она не даёт им пролиться. Не здесь.  — Я поступлю туда, куда хочу. И вы меня не остановите. Она выходит из гостиной, идёт наверх, в свою комнату, и закрывает дверь. Она садится на пол, прислонившись к кровати, и наконец позволяет себе заплакать — тихо, в ладони.  Через час она слышит, как мама проходит мимо её двери. Ни стука. Ни слова. Только шаги.  С того дня они не разговаривают. Девушка переехала в квартиру, которую ей подарили родители на шестнадцатилетие. Родители переводят деньги на её карту — столько, чтобы хватило на проживание и еду. Но они больше не смотрят на неё. И Кейли больше не смотрит на них.  Она достаёт телефон. Открывает твиттер, который завела тайком, и пишет пост. Единственный в тот день:  «Ангелы падают, когда перестают верить в небо.»  Она ложится на кровать, закрывает глаза и впервые за долгие годы чувствует не пустоту, а облегчение.  Она справится.  Она всегда справлялась.