И после этого всё изменилось

То, что жизнь – дерьмо, Стайлз понимает ещё в начальной школе. Пока родители одноклассников приходят на школьные собрания и субботники, помогают с домашними заданиями и собирают шишки для поделок, его родители валяются в алкогольной коме каждые выходные, не выпуская пиво из рук. Но если он пытается честно ответить на вопрос «Где твои мама и папа?» его всегда жёстко прерывают со словами «Ну, наверное они просто устали. Передай это на подпись». И всё. Его никогда не спрашивают, кем они работают, почему не провожают его, когда он добирается пешком или почему подпись на документах разной давности отличается. Взрослые никогда ничего не говорили ему прямо, за них это делали дети. «Урод», «алкаш», «бомжара» - он начал откликаться на эти клички активнее, чем на собственное имя. В шестом классе его полное ФИ написали на стене в туалете с подписью о том, что он главный отброс школы. С этого момента он вообще перестал на него реагировать. Фамилия для него стала пустым звуком, а слыша проклятое «Стайлз» он давал в нос всем без разбору. Клеймо «хулигана» тоже мешало нормальному общению со взрослыми. Особенно бесили те, кто смотрел на него, как на подопытную крысу, о поведении которой они всё знали ещё с самого начала. Он стал таким не из-за родителей, а из-за вас, ублюдки! Один раз он даже выкрикнул это в лицо заведующему по воспитательной работе, после чего на протяжении месяца оставался после уроков дольше всех. Не помогало и то, что он понял, как отличается от других людей. В редкие времена более-менее адекватного общения со сверстниками, он случайно успел узнать, что у них не было непрекращающегося потока идей в голове. Они не чувствовали физическую боль, оставаясь на одном месте неподвижно более трёх минут, а их разум не мучил их иногда, заставляя биться в истерике, захлёбываясь мыслями о собственном ничтожестве. Девочка Карен смогла объяснить ему это, даже не пытаясь унизить или оскорбить. Потом она назвала ему странную аббревиатуру – СДВГ, которая якобы была у её младшей сестры и сказала пойти к школьному психологу. Он не собирался этого делать, пока один из его задир не запер его в каморке со швабрами. Там было темно, пахло химией и тряпками, а при любом неловком движении на него падали тяжёлые инструменты. Для Стайлза нахождение там было пыткой похлеще тех, о которых он знал из документалок про средневековье. Он стёр пальцы в кровь, завывая и скребя дверь, пока на последнем этапе отчаянья, когда он уже не мог двигаться и задыхался, его не нашёл уборщик. Тот сам отвёл его к психологу и Стайлз выдал ей сразу всё в состоянии аффекта. Так что, когда недовольная мать пришла за ним, помимо Стайлза ей выдали направление в больницу, где должны были подтвердить диагноз. Повезло, что она была слегка под шафе и не совсем понимала, что это значит. В противном случае, он уверен, она разорвала бы бумажку на месте и всё стало бы ещё дерьмовее. А так он сам смог сходить, даже с первого раза встав в к нужному кабинету, и, наплетя про родственников за дверью, получить рецепт на Аддерал. Конечно, денег у него не было, но таблы стоили не так уж и дорого, а он и так брал у родаков на еду, так что брать больше каждые два-три месяца не было особо сложно. Они тогда ещё оба ходили на работу. После этого стало лучше – учителя перестали занижать ему оценки за поведение и больше не просили писать бесконечные объяснительные в духе «Почему я огрызнулся на Кевина». Его приписали к группе детей-аутистов к которой, оказывается относилась та самая Карен, и он стал больше разговаривать, наконец учась адекватно формулировать предложения. Там все были аутсайдерами в той или иной степени, так что защищаться не было необходимости и Стайлз чувствовал, как начинает понемногу ощущать себя нормальным человеком. А потом мать умерла, когда ему было четырнадцать. Он так и не понял от чего – от алкоголя или передоза, так как отец ничего не сказал. Денег на похороны у них не было, так что, проведя кремацию, через пару месяцев они уже куда-то дели урну с её прахом. При всём уважении, тогда было не до этого. Потому что, если раньше Стайлз был для них просто мебелью, которая иногда доставляла неудобства и на которую можно было безнаказанно поорать, когда они друг другу надоедали, то сейчас отец полностью переключился на него. Парень не уверен, любил ли тот мать, но пить после её смерти стал по чёрному, не возвращаясь домой днями, а потом неделями не выходя на работу, постоянно превращая их жизнь в ад. Если раньше Стайлз отхватывал только редкие подзатыльники да летящие предметы, от которых легко увернуться, то сейчас получал полноценные избиения, ногами и руками, проводами, обувью и ремнём. Один раз у них была даже недо-поножовщина, когда в кокаиновом приходе батя схватился за нож и попёр на него, пытаясь использовать как провод. Стайлз тогда чуть с окна не сиганул, несмотря на пятый этаж. А потом, когда, казалось бы – куда уже хуже, он увлёкся игрой. Где нашёл, кто посоветовал – загадка до сих пор, но проигрывать начал всё до нитки. И Стайлзу приходилось помогать местным коллекторам выносить из их дома всё, что не приколочено. Зато, в то время он как раз спёр их старый ноут, за местоположением которого отец раньше строго следил. Теперь же его мозг был постоянно отравлен и он не помнил, кажется, как зовут собственного сына. Постоянно обращался к нему только: «Эй» или «Мальчишка» вперемешку с разномастными оскорблениями. Не то чтобы Стайлз был против, но теперь стало совсем уж трудно, когда кто-то просил назваться. Присваивать чужие имена ему не хотелось, своё он к себе не относил, так что часто стал называться именем отца. Наверное, чтобы запомнить, что того зовут не «Ублюдок». Удивительно, но тогда в его основной круг общения, помимо школьников, стали входить те самые коллекторы. Мужики были удивительно нормальными и иногда позволяли ему прятать что-то вроде еды или столовой утвари, чтобы было чем есть завтра. Через некоторое время он стал ходить с ними по ближайшим районам и докладывать об обстановке в следующем месте налёта. За это ему часто перепадали сигареты, шоколадные батончики и иногда чей-то обед. На месте рейдов он часто тырил кастрюли и сковородки, чтобы через пару недель снова сдать их коллекторам. Наверное, поэтому они и никогда не возражали. Отец проёбывался удивительно стабильно, так что они даже шутили, что пока тот жив, без работы не останутся. А потом отец проигрался по-крупному. У Стайлза снова не было полной информации, просто однажды утром тот завалился в квартиру бледный, с шальными глазами и трезвый настолько, насколько это было возможно. Приказал собирать шмотьё, чтобы через полчаса смыться в неизвестном направлении. К тому времени у Стайлза уже выработалась привычка молча выполнять любые приказы, так что он даже не осознавал, что делает, пока не запихнул в рюкзак шнур от ноута. Только тогда он замер, огляделся по сторонам и упёрся взглядом в отцовскую спину, пока тот выковыривал из-под досок какие-то документы. Осознание в груди холоднело медленно, также медленно и беззвучно, как он доставал из-под матраса два ножа-бабочки. Один в карман, другой в носок. Потом отец кому-то долго звонил и разговаривал удивительно тихим голосом, на фоне его постоянных пьяных воплей. Когда они выходили, парень только успел заметить, что документы на квартиру беспорядочной стопкой остались лежать на кухонном столе. И после этого всё изменилось.