Порно (В море)

Вот совсем другая история — другие характеры, другая динамика, другой финал. Море и имена те же, но всё остальное иное. --- Море штормило. Не по-настоящему, конечно — так, лёгкое волнение, но у волнорезов волны бились о бетон с глухим гулом, разлетаясь пеной. Я лежал на спине, покачиваясь на воде, и смотрел в небо — серое, низкое, предгрозовое. Пляж опустел ещё час назад, когда спасатели подняли чёрный флаг. Артём сидел на бетонной плите волнореза, свесив ноги в воду. Он не купался — боялся волн, хоть и не признавался. Просто смотрел на меня сверху, закутавшись в мокрое полотенце. Его длинные пальцы нервно теребили край ткани. — Залезай, — крикнул я. — Тёплая. — Она ледяная, — отозвался он. — И волны. — Я тебя держу. Он колебался. Потом сбросил полотенце и осторожно спустился по ржавой лестнице. Когда вода коснулась груди, он судорожно вдохнул и вцепился в перекладину. Я подплыл и обхватил его за талию. — Видишь? Нормально. Он прижался ко мне — не от страсти, а от страха перед глубиной. Его кожа покрылась мурашками, соски затвердели от холода. Я чувствовал, как колотится его сердце — часто, испуганно. Мы так и стояли, прижавшись друг к другу, пока волны ритмично поднимали и опускали нас. А потом он вдруг поцеловал меня. Неожиданно, робко, едва коснувшись губ. Я ответил — и через минуту мы оба забыли про холод. — Давай? — шепнул я. — Здесь? В воде? — Тут никого. Он закусил губу, и я понял, что он боится. Но не сказал «нет». Я велел ему держаться за лестницу и развернуть спиной ко мне. Он подчинился — всегда подчинялся, в этом и была вся суть Артёма. Под водой я стянул с него плавки. Провёл ладонями по ягодицам, чувствуя, как напряглись мышцы. Наклонился и поцеловал его между лопаток, туда, где на бледной коже темнела родинка. Он вздрогнул, выгнул спину. Я провёл языком вдоль позвоночника, собирая солёные капли, чувствуя, как позвонок за позвонком он расслабляется под моими губами. Ладонью скользнул ниже, между ягодиц. Анус был плотно сжат — от холода и страха. Я надавил подушечкой пальца, и Артём втянул воздух сквозь зубы. Солёная вода была единственной смазкой, но я не торопился. Гладил, надавливал, отступал, снова надавливал — пока сфинктер не поддался, пропуская фалангу. — Дыши, — напомнил я, чувствуя, как он замер. Палец скользнул глубже. Внутри было горячо — горячее, чем снаружи, горячее, чем ледяная морская вода. Стенки сжались вокруг фаланги, пульсируя в такт сердцу. Я двинул пальцем, разрабатывая, чувствуя текстуру слизистой, бархатистую и упругую одновременно. Второй палец вошёл труднее. Артём зашипел и вцепился в лестницу так, что костяшки побелели. Я замер, давая привыкнуть, свободной рукой гладил его по животу, груди, перекатывал между пальцами затвердевшие соски. Он постепенно расслабился, и я смог двигать пальцами внутри, разводя их, растягивая тугое кольцо мышц. Когда я нашёл простату — упругий бугорок на передней стенке — и надавил, Артём вскрикнул. Не от боли — от неожиданности. Его член, до этого сжавшийся от холода, налился и встал, головка вынырнула из крайней плоти, с уретры сорвалась капля, растворившись в море. Я надавил снова, массируя железу, и он застонал, уткнувшись лбом в мокрый бетон. — Готов? — спросил я. — Да... давай. Я стянул плавки одной рукой, второй продолжая удерживать его. Член стоял уже полностью, мошонка поджалась от холода, яйца сжались у основания. Я приставил головку к его анусу и толкнулся. Без нормальной смазки шло туго, очень туго. Головка проходила миллиметр за миллиметром, растягивая сфинктер до предела. Артём вскрикнул и зажал рот ладонью. — Терпи, — выдохнул я. — Сейчас легче будет. Я проталкивался глубже, чувствуя, как стенки расступаются, обволакивая ствол. Солёная вода проникала вместе со мной, и Артём морщился от жжения. Но когда я вошёл до конца, он выдохнул с облегчением — самое трудное было позади. Мой лобок упёрся в его ягодицы, мошонка коснулась его промежности. Внутри было горячо, тесно, и я чувствовал каждый спазм, каждое сокращение. Я начал двигаться. Медленно, давая ему привыкнуть. Волны помогали — каждая поднимала нас и опускала, создавая естественный ритм. Я выходил почти полностью и снова погружался, с каждым толчком чуть глубже, чуть увереннее. Артём стонал, прижимаясь щекой к холодному бетону, его пальцы, сжимавшие перекладины, побелели. Дождь начался внезапно. Крупные капли забарабанили по воде, по нашим плечам, поднимая мелкие брызги. Небо расколола молния где-то далеко над горизонтом. Артём испуганно дёрнулся, но я придержал его. — Это далеко, — шепнул я. — Не бойся. Гроза приближалась. Гром рокотал уже ближе, волны стали выше, и мы качались на них, как поплавки. Но я не мог остановиться — ощущения были слишком острыми: холодная вода снаружи, горячая теснота внутри, капли дождя на плечах, раскаты грома над головой. Я ускорился, вдалбливаясь глубже, жёстче, чувствуя, как яйца бьются о его промежность, как член скользит внутри, растягивая стенки. Артём больше не сдерживался — стонал в голос, и ветер уносил его крики. Его собственный член качался в такт толчкам, с головки срывались капли, смешиваясь с дождём и морской водой. Я обхватил его ладонью, чувствуя под пальцами твёрдость и жар, двигая в ритме с толчками. Молния ударила где-то совсем близко — ослепительная вспышка, а следом мгновенный, оглушительный гром. Артём вскрикнул, и его тело сжалось вокруг меня в судороге — то ли от страха, то ли от оргазма, я так и не понял. Но я почувствовал, как его член пульсирует в моей руке, как сперма выплескивается в дождь, и его сфинктер сжимается, снова и снова, выжимая из меня всё. Я кончил следом — резко, почти болезненно. Яйца подтянулись к основанию, и сперма толчками вышла в воду, растворяясь в море. Я вжался в Артёма, чувствуя, как его тело дрожит — от холода, от страха, от кайфа. Так мы и висели, вцепившись в ржавую лестницу, пока гроза бушевала вокруг. Потом я осторожно вышел. Артём поморщился — наверняка саднило. Мы кое-как натянули плавки. Дождь хлестал по лицам, волны били о бетон, гром грохотал уже прямо над нами. — Надо на берег, — сказал я. — Смоет. Мы поплыли — быстро, молча, борясь с волнами. На берег выползли обессиленные, рухнули на мокрый песок. Артём лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел в небо, где снова сверкнула молния. — Мы идиоты, — сказал он. — Знаю. Он повернул голову и посмотрел на меня. Мокрые волосы облепили лицо, губы посинели от холода, но глаза — серые, огромные — смеялись. — Я больше никогда в жизни не залезу в море в грозу, — сказал он. — И не будешь просить у меня сделать тебе тепленько в воде? — усмехнулся я. — Тепленько в воде? От чего? Что ты вообще имеешь ввиду? — Неважно. Я помог ему подняться, и мы побрели к пустой парковке, где сиротливо стояла моя машина. Полотенца остались на волнорезе, так что ехали мокрыми. Гроза уходила в море, и в зеркале заднего вида я видел, как молнии прошивают горизонт — уже далеко, уже не опасно. Артём сидел рядом, закутавшись в старую куртку с заднего сиденья, и молчал. Кажется, даже улыбался.