Принц Сонан (왕자 선안): Небесный сын

✧

Секреты хороши тем, что их можно хранить вечно. Плохи они ровно тем же самым

✧

      Ан Конхо не спал, когда в дверь его покоев постучали значительно позже того часа, который приличия и здравый смысл обычно отводят для визитов, — да и вряд ли уснул бы этой ночью в принципе, учитывая, что тревожное известие об исчезновении Мун Гёру и последовавшее за ним осознание того, что предатель может скрываться значительно ближе к самому сердцу расследования, продолжало прокручиваться у него в голове с той же навязчивой настойчивостью, с которой обычно прокручиваются мысли, не желающие оставлять человека в покое даже глубокой ночью.       — Джухун? — удивлённо произнёс он, открыв дверь и обнаружив за ней главу королевской разведки со свечой в руке и тем непривычно напряжённым выражением лица, которое редко удавалось заметить у человека, годами тренировавшего собственную непроницаемость как профессиональный навык. — Что-то случилось?       — Можно войти? — спросил Джухун, вместо ответа на прямой вопрос, и в этой уклончивости, столь нехарактерной для обычно прямолинейного в подобных вопросах друга, Конхо безошибочно почувствовал: разговор предстоит не из приятных.       Он молча посторонился, впуская Джухуна в комнату, всё ещё освещённую единственной свечой, при свете которой он проводил бессонные часы, разбирая очередную партию государственных документов, требующих внимания, невзирая на позднее время, — и, закрыв дверь, обернулся к гостю с той настороженной готовностью, которая появляется у людей, привыкших годами иметь дело с плохими новостями, доставляемыми в самое неудобное время.       — Садись, — сказал он, указывая на единственное свободное кресло. — И, судя по твоему лицу, тебе стоит начать с самого начала, потому что то, что бы ты ни собирался мне сообщить, явно не относится к разряду вещей, которые можно изложить в двух коротких предложениях.       Джухун сел, положил свечу на низкий столик между ними, а затем, после долгой паузы, в течение которой он, казалось, в последний раз взвешивал правильность собственного решения, извлёк из-под верхней одежды тот самый свёрнутый документ, который хранил в дальнем углу собственного архива уже несколько недель.       — Помнишь, десять лет назад, — начал он тихо, — твой отец скончался от того, что официально было признано сердечной недостаточностью, усугублённой переутомлением?       Конхо замер, ощущая, как внутри у него медленно, неотвратимо холодеет — тот особый, физически ощутимый холод, который появляется у человека в тот момент, когда прошлое, казавшееся давно похороненным и завершённым, внезапно грозит обнаружить второе, значительно более тревожное дно.       — Да, — медленно произнёс он. — Помню. Это было десять лет назад. Что ты хочешь этим сказать, Джухун?       Джухун протянул ему документ вместо прямого ответа, и Конхо, взяв выцветший свиток дрожащими — впервые за долгое время дрожащими — руками, погрузился в чтение с той сосредоточенностью, за которой скрывалось нарастающее, парализующее чувство надвигающегося откровения.       Он читал долго — значительно дольше, чем требовал сам текст документа, будто пытался этим искусственным замедлением отсрочить момент, когда придётся признать очевидное значение прочитанного, — а когда наконец поднял взгляд на Джухуна, лицо его было бледным, почти пепельным в тусклом свете единственной свечи.       — Донесение об отравлении, — сказал он тихо, будто озвучивая это вслух делало написанное более реальным. — Поступившее за несколько дней до смерти моего отца. И никаких следов дальнейшего расследования.       — Я обнаружил это несколько недель назад, разбирая архивы в рамках расследования нынешнего заговора, — сказал Джухун, и в голосе его прозвучала та подлинная, глубокая горечь человека, вынужденного причинять боль людям, которых он искренне любил, ради истины, которая, по его собственному глубокому убеждению, всегда заслуживала быть узнанной, вне зависимости от того, насколько разрушительной она могла оказаться. — Я долго не решался рассказать тебе об этом. Не потому что не доверял тебе, а потому что боялся причинить боль, не имея достаточных доказательств, чтобы предложить взамен хоть какое-то подобие ответа.       — Почему сейчас? — тихо спросил Конхо, глядя на документ в собственных руках так, будто он мог в любой момент воспламениться от одного лишь взгляда.       — Потому что я начинаю подозревать, — сказал Джухун медленно, тщательно подбирая слова, — что нынешний заговор, разворачивающийся против королевства, может быть значительно старше, чем предполагает простая интрига дома Пён. Что, если тот, кто стоит за современными событиями, тот же самый человек — или та же самая сеть заговорщиков, — что стояла за отравлением твоего отца десять лет назад?       Это предположение, произнесённое вслух впервые, повисло между ними той тяжёлой, пугающей своей значимостью тишиной, которая обычно сопровождает моменты, способные полностью перевернуть привычное понимание событий.       — Если это правда, — медленно произнёс Конхо, — то мой отец умер не от переутомления. Его убили. Десять лет назад. И никто — включая меня самого, тогда совсем ещё юного и слишком поглощённого собственным горем, чтобы задаваться подобными вопросами, — так и не удосужился провести полноценное расследование.       — Донесение, судя по всему, было проигнорировано, — сказал Джухун. — Либо по чьей-то преступной халатности, либо, что представляется мне значительно более тревожным вариантом, по чьему-то намеренному злому умыслу, желавшему, чтобы истина об отравлении так и не всплыла на поверхность.       Конхо молчал долгую минуту, разглядывая документ перед собой с тем выражением, за которым угадывалась целая буря противоречивых чувств: горе, десятилетиями сдерживаемое привычной государственной сдержанностью и теперь грозящее прорваться наружу с новой, обновлённой силой; гнев на неизвестного виновника, отнявшего у него отца в столь юном возрасте; и та особая, мучительная вина, которая появляется у людей, вынужденных задним числом задаваться вопросом: что, если бы они действовали иначе десять лет назад, могли бы предотвратить трагедию, вместо того чтобы просто скорбеть о её неизбежном исходе?       — Кто мог знать об этом донесении и сознательно проигнорировать его? — спросил он наконец, голос его прозвучал глухо, но твёрдо, будто он усилием воли заставлял себя перейти от эмоционального потрясения к практическому расследованию, тому самому переходу, который годами определял его манеру справляться с любым горем: не позволять себе тонуть в чувствах слишком долго, а искать в них практический путь вперёд.       — Не знаю точно, — признался Джухун. — Записи в архиве крайне скупы. Донесение было получено, зафиксировано в общем реестре корреспонденции, а затем, судя по всему, просто затерялось — либо намеренно, либо по банальной бюрократической небрежности, что, признаться, в те годы было значительно более распространённым явлением, чем сейчас, при значительно более тщательной системе учёта, которую я лично внедрил после вступления в должность.       — Значит, следов виновника не осталось.       — Прямых следов — нет, — согласился Джухун. — Но если моя гипотеза верна и заговор десятилетней давности связан с нынешними событиями, возможно, дальнейшее расследование текущего кризиса поможет пролить свет и на события прошлого.       Конхо поднялся, отошёл к окну и долго стоял неподвижно, глядя на тёмный, засыпанный снегом внутренний двор, — та самая поза, которую Сонхён научился безошибочно распознавать за последние недели как признак глубокого, требующего одиночества размышления, и Джухун, зная своего друга детства не хуже, чем сам Сонхён, терпеливо ждал, не торопя его с дальнейшей реакцией.       — Я хочу знать правду, — сказал наконец Конхо, не оборачиваясь. — Вне зависимости от того, насколько болезненной она окажется. Слишком долго я жил, веря в удобную ложь о естественной смерти, тогда как реальность, судя по всему, оказалась значительно более уродливой.       — Я продолжу расследование, — заверил Джухун. — Тихо, без огласки, пока не появятся конкретные доказательства.       — Расскажешь Сонхёну?       Джухун помолчал, обдумывая этот вопрос с той же тщательностью, с которой обдумывал любое стратегическое решение.       — Не сразу, — сказал он наконец. — Не потому что не доверяю его благоразумию, а потому что чем больше людей знает о подобном расследовании, тем выше риск утечки информации — риск, который мы уже наблюдали на примере предупреждения, полученного Мун Гёру перед его исчезновением. Пока предлагаю ограничить круг посвящённых нами двумя.       Конхо кивнул, соглашаясь с этой логикой, хотя каждая часть его существа желала немедленно поделиться этим откровением с человеком, ставшим за последние недели не просто другом детства, но кем-то значительно более близким и значительно более важным для его эмоционального благополучия, — но он давно научился ценить осторожность Джухуна, чья способность мыслить стратегически даже в моменты величайшего личного потрясения не раз спасала королевство от значительно худших последствий, чем те, что оно переживало сейчас.       — Спасибо, что рассказал мне лично, а не позволил узнать через холодные строки официального доклада, — сказал он тихо, оборачиваясь наконец к Джухуну с тем выражением искренней, глубокой благодарности, которое он редко демонстрировал открыто, даже перед самыми близкими друзьями.       — Ты заслуживаешь знать правду, — просто ответил Джухун. — Вне зависимости от того, насколько болезненной она оказывается.       Они посидели ещё некоторое время в том тяжёлом, но по-своему целительном молчании, которое обычно наступает после подобных откровений, — молчании, в котором каждый из присутствующих обдумывал собственные мысли, но при этом ощущал ту неизменную поддержку присутствия близкого человека, которая, при всей своей невысказанности, значила значительно больше любых слов утешения, — а когда Джухун наконец поднялся, собираясь уходить, Конхо остановил его коротким, но крепким объятием, тем самым жестом, который двадцать четыре года дружбы с Сонхёном научили его ценить как одну из самых искренних форм человеческой поддержки, доступных даже людям, привыкшим годами скрывать собственные эмоции за маской профессиональной сдержанности.       — Мы найдём виновного, — сказал Джухун, отстраняясь. — Вне зависимости от того, сколько времени это потребует.       — Знаю, — тихо ответил Конхо. — Просто постарайся, чтобы это не стоило тебе слишком дорого.       Эти слова, произнесённые с той искренней заботой, которая давно уже стала неотъемлемой чертой их дружбы, задержались в сознании Джухуна значительно дольше, чем он готов был признать даже самому себе, покидая покои друга детства и возвращаясь в собственные, где его дожидался тот же самый архив, полный документов, требующих дальнейшего, значительно более тщательного изучения, чем прежде.

✧

      Сонхён узнал о состоявшемся ночном разговоре не сразу — Конхо, верный обещанию, данному Джухуну, сохранял молчание относительно обнаруженного документа в течение нескольких последующих дней, — но перемена, произошедшая в поведении премьер-министра, оказалась слишком очевидной, чтобы остаться незамеченной человеком, знавшим его достаточно близко, чтобы улавливать малейшие изменения настроения.       — Ты что-то скрываешь, — сказал он однажды вечером, обнаружив Конхо в непривычно задумчивом, почти отстранённом состоянии посреди совместного ужина в его личных покоях, куда третий принц, вопреки протоколу, всё чаще приглашал премьер-министра для тех редких, необременительных вечеров, свободных от давящей тяжести государственных дел.       — Не совсем скрываю, — уклончиво ответил Конхо, разглядывая содержимое собственной чаши с рисовым вином с той сосредоточенностью, которая явно не соответствовала простоте самого напитка. — Скорее… обдумываю нечто, чем пока не готов поделиться в полной мере.       — Это связано с расследованием заговора?       — Косвенно, — сказал Конхо. — Но также связано с чем-то значительно более личным, о чём я предпочёл бы рассказать тебе, когда у меня появится более полная картина происходящего, а не просто тревожные подозрения, недостаточно подкреплённые доказательствами.       Сонхён внимательно посмотрел на него, чувствуя ту особую, тревожную интуицию, которая давно научила его различать моменты, когда собеседник действительно нуждается в пространстве для собственных, ещё не до конца сформированных мыслей, от моментов, требующих настойчивого расспроса, — и, повинуясь этой интуиции, решил на этот раз не давить.       — Хорошо, — сказал он тихо. — Расскажешь, когда будешь готов. Но знай, что я здесь. Вне зависимости от того, что это окажется.       Конхо поднял на него взгляд, полный той глубокой, тихой благодарности, которая давно стала неотъемлемой частью их всё более сложных, всё более многослойных отношений, и, не находя слов, достаточно точных для выражения того, что он чувствовал в этот момент, вместо ответа просто придвинулся ближе, устраиваясь головой на плече Сонхёна с той доверчивой открытостью, которую он редко позволял себе демонстрировать перед кем бы то ни было ещё во всём дворце.       Они сидели так долго, в том уютном, необременительном молчании, которое давно стало одной из самых ценных составляющих их близости, — молчании, наполненном не пустотой, а тем глубоким взаимопониманием, которое возникает между людьми, знающими друг друга достаточно давно, чтобы не нуждаться в постоянном заполнении тишины словами, — и хотя Конхо так и не рассказал в тот вечер о содержании обнаруженного документа, само присутствие Сонхёна рядом, его спокойная, неизменная поддержка служили тем якорем, который позволял премьер-министру постепенно справляться с тяжестью десятилетней давней тайны, груз которой теперь предстояло нести значительно осмысленнее, чем прежде.

✧

      Тем временем поиски исчезнувшего Мун Гёру, продолженные людьми Джухуна с удвоенным усердием после его столь внезапного бегства, привели к неожиданному, хотя и весьма тревожному результату спустя примерно неделю после начала активной охоты: тело секретаря было обнаружено в одном из приграничных лесов, значительно ближе к территории Тэган, чем к столице королевства Сонам, — тело, обнаруживающее явные признаки насильственной смерти, произошедшей, судя по состоянию, буквально через несколько дней после его поспешного бегства из дворца.       — Кто-то устранил его, — мрачно заключил Убом, лично осмотревший тело по прибытии на место обнаружения. — Заставил замолчать прежде, чем он успел бы рассказать хоть что-то полезное для нашего расследования, попади он в наши руки.       — Значит, заговорщики боятся, что он мог знать больше, чем показывал, — заметил Джухун, изучая скудные улики, оставленные на месте преступления. — Что косвенно подтверждает: Мун Гёру действительно был звеном в цепи предательства, а не просто случайным беглецом, испугавшимся необоснованных подозрений.       Это открытие, при всей своей мрачности, служило одновременно и подтверждением правильности первоначальных подозрений расследования, и тревожным напоминанием о том, насколько безжалостно и насколько решительно действовали противники королевства Сонам, готовые устранить даже собственных бывших союзников ради сохранения тайны истинного масштаба своего заговора.       — Кто бы ни стоял за всем этим, — тихо сказал Сонхён, узнав о произошедшем, — этот человек не остановится ни перед чем.       — Именно поэтому, — мрачно добавил Убом, — нам нужно найти его первыми. Прежде чем он найдёт следующую цель.       Эти слова, произнесённые с той суровой решимостью, которая давно стала неотъемлемой частью характера командующего королевской гвардией, повисли в воздухе тяжёлым, зловещим предзнаменованием — предзнаменованием, значение которого никто из присутствующих пока не мог предвидеть в полной мере, но которое, тем не менее, безошибочно указывало на то, что королевство Сонам приближается к развязке значительно более драматичной и значительно более разрушительной, чем предполагали даже самые пессимистичные прогнозы предыдущих недель расследования.       Где-то за пределами столицы, в тени приграничных земель, человек в капюшоне, чья личность оставалась загадкой для всего королевского совета, продолжал плести собственную, значительно более коварную паутину — паутину, центром которой, как вскоре предстоит узнать всем участникам этой истории, окажется не абстрактная политическая интрига, а нечто значительно более личное и значительно более разрушительное для самого сердца королевской семьи Ом.

✧

Зимний бал, на котором танцуют все, кроме здравого смысла

✧

      Королевский зимний бал — то единственное мероприятие в году, когда протокол позволял себе сбросить хотя бы часть привычной суровости, допуская музыку, танцы и определённую долю непринуждённого веселья даже среди самых чопорных представителей семи великих родов, — в этом году приобретал особое значение: после нескольких месяцев непрерывного напряжения, вызванного расследованием заговора, король объявил о необходимости продемонстрировать двору и, что важнее, всему королевству, что корона по-прежнему крепка, а жизнь при дворе продолжается, невзирая на любые скрытые угрозы.       — Это ловушка, — с мрачным удовлетворением заметил Джухун на подготовительном совещании, состоявшемся за несколько дней до самого мероприятия. — Не в смысле заранее спланированной опасности, а в том смысле, что подобное собрание представляет идеальную возможность для заговорщика — кем бы он ни оказался — предпринять очередной шаг под прикрытием общей суеты и многолюдности.       — Значит, усилим бдительность вдвое, — сказал Убом, — и будем внимательно наблюдать за каждым, кто ведёт себя хоть немного не так, как обычно.       — Прекрасный план, если учесть, что половина двора и без того ведёт себя не так, как обычно, начиная с момента раскрытия заговора, — сухо заметил Сонхён. — Все нервничают, все подозревают друг друга, все стараются выглядеть невозмутимыми ровно настолько, чтобы это выглядело максимально подозрительно.       — Именно поэтому, — терпеливо пояснил Джухун, — я и полагаюсь не на общую атмосферу нервозности, а на конкретные, специфические признаки, которые способен различить только опытный наблюдатель.       — То есть ты, — уточнил Сонхён.       — То есть я, — подтвердил Джухун с той обманчивой скромностью, за которой скрывалась вполне заслуженная уверенность в собственном профессионализме.

✧

      Бальный зал Дворца Солле в вечер зимнего торжества преобразился настолько разительно, что даже те придворные, что бывали здесь десятки раз прежде, невольно замедляли шаг у входа, поражённые размахом убранства: высокие колонны, обёрнутые гирляндами из белого шёлка, имитирующего заснеженные ветви, десятки хрустальных светильников, отбрасывающих мягкое, тёплое сияние на паркетный пол, начищенный до зеркального блеска, и оркестр, расположившийся на небольшом возвышении в дальнем конце зала, уже настраивающий инструменты в преддверии официального открытия торжества.       Сонхён, облачённый в тёмно-синий парадный халат с серебряной вышивкой, подчёркивающей фамильный герб рода Ом, стоял у входа рядом со старшими братьями, ожидая церемониального объявления начала бала, и в этом ожидании, при всей внешней сдержанности, требуемой протоколом, невозможно было не заметить того особого предвкушающего блеска в его глазах, который неизменно появлялся у него при виде любого масштабного, шумного мероприятия, обещающего хоть какое-то разнообразие в череде однообразных придворных обязанностей.       — Ты выглядишь слишком довольным для человека, обязанного полночи танцевать с дочерьми потенциальных заговорщиков, — тихо заметил Соджун, перехватив взгляд брата, скользящий по собравшемуся залу с той жадной, оценивающей внимательностью, которая давно стала неотъемлемой частью его характера.       — Я нахожу определённое мрачное удовольствие в подобной иронии, — так же тихо отозвался Сонхён. — К тому же, если один из этих потенциальных заговорщиков решит попытаться отравить меня прямо посреди танца, это по крайней мере внесёт хоть какое-то разнообразие в скучную предсказуемость бальных церемоний.       — Не шути так даже в узком кругу, — с укоризной произнёс Соджун, хотя в уголках его губ мелькнула едва заметная, невольная улыбка.       Бал открылся торжественной церемонией, во время которой король, всё ещё сохранявший ту величественную осанку, которая десятилетиями определяла его публичный образ, произнёс краткую, но полную скрытого смысла речь о единстве королевства и о том, что временные испытания, какими бы серьёзными они ни казались, никогда не смогут поколебать истинную прочность связи между короной и её верными подданными, — речь, вызвавшая сдержанные, но искренние аплодисменты со стороны большей части присутствующих и куда более настороженное, оценивающее молчание со стороны тех немногих, что, возможно, всё ещё продолжали хранить в сердце тайные, недобрые намерения.       Ли Ынсо, приглашённая на бал вместе с остальными представителями своего рода, появилась в зале в скромном, но безупречно скроенном платье глубокого зелёного цвета, значительно отличавшемся от пышных, ярких нарядов большинства прочих придворных дам, — и Сонхён, заметив её среди толпы гостей, невольно почувствовал ту же самую тихую заинтересованность, что и во время их первой по-настоящему содержательной беседы в провинции Ли несколько недель назад.       — Госпожа Ли, — сказал он, подходя к ней с той непринуждённой прямотой, которая давно стала его фирменной чертой в общении с людьми, вызывающими у него искренний, а не церемониальный интерес. — Не ожидал увидеть вас на столичном мероприятии.       — Мой отец счёл необходимым личное присутствие семьи после недавних событий, — ответила она с той же самой сухой прямотой, что и при их первой встрече. — Демонстрация лояльности короне в неспокойные времена, полагаю.       — Циничный, но, вероятно, точный анализ.       — Я редко ошибаюсь в подобных анализах, ваше высочество.       Разговор их, завязавшийся с прежней лёгкостью, продолжался значительно дольше, чем требовала простая светская вежливость, — Ынсо, как и прежде, оказалась собеседницей, способной удерживать интеллектуальный темп разговора с той же остротой, что и Уджу, хотя манера её была значительно более сдержанной, менее склонной к откровенной словесной дуэли, — и когда музыканты наконец заиграли первый танец официальной части бала, Сонхён, повинуясь тому же импульсу, что определял большинство его решений на подобных мероприятиях, протянул ей руку с тем предложением, которое, при всей своей формальной вежливости, несло в себе куда более личный оттенок, чем обычный, ничего не значащий бальный этикет.       — Составите компанию?       Ынсо на мгновение заколебалась — не из робости, а скорее из той осторожной расчётливости, с которой она подходила к любому значимому решению собственной жизни, — но затем, коротко кивнув, приняла протянутую руку, и следующие несколько минут они провели, кружась в медленном, размеренном танце среди десятков прочих пар, заполнивших бальный зал, под пристальными, полными разнообразных интерпретаций взглядами всего собравшегося двора.

✧

      Джухун, наблюдавший за происходящим из своего привычного, ненавязчивого положения у одной из боковых колонн зала — позиции, откуда открывался наилучший обзор на большую часть присутствующих без необходимости самому оказываться в центре внимания, — следил за развитием этого танца с той же смесью профессионального внимания и личного, дружеского удовлетворения, с которой обычно наблюдал за любыми событиями, потенциально важными для благополучия Сонхёна, но в этот раз его внимание значительно чаще отвлекалось на нечто иное, значительно более тревожное.       Он заметил это почти случайно — короткий, но безошибочно узнаваемый жест: один из младших представителей рода Пак, дальний кузен Уджу, не входивший в число разоблачённых заговорщиков, но, судя по имеющимся у Джухуна отрывочным сведениям, поддерживавший достаточно тесные отношения с изгнанным Хёнмином, обменялся коротким, но многозначительным взглядом с человеком, чьё лицо показалось Джухуну смутно знакомым, хотя он не сразу сумел вспомнить точный контекст этого узнавания.       Незнакомец — точнее, человек, чьё имя Джухун пока не мог с уверенностью назвать, — стоял в дальнем углу зала, одетый в неприметный, но дорогой наряд, позволявший ему сливаться с общей массой гостей, не привлекая особого внимания, но при этом достаточно опрятный, чтобы не вызывать явных подозрений о принадлежности к менее знатным слоям общества.       Джухун, повинуясь той профессиональной интуиции, которая годами служила ему безошибочным ориентиром в подобных ситуациях, начал медленно, ненавязчиво продвигаться в направлении этого угла зала, стараясь при этом не привлекать излишнего внимания собственным движением, — но не успел преодолеть и половины расстояния, как незнакомец, будто почувствовав пристальное внимание, устремлённое в его сторону, коротко кивнул кузену Уджу и, воспользовавшись общей суетой танцующей толпы, стремительно исчез в направлении одного из боковых выходов зала.       — Проклятье, — тихо выругался Джухун, ускоряя шаг, но, добравшись до бокового выхода спустя всего несколько секунд, обнаружил лишь пустой, тускло освещённый коридор, ведущий в глубину дворца, — незнакомец, кем бы он ни был, успел скрыться значительно быстрее, чем позволяла надежда на успешную погоню.       Он вернулся в зал с той мрачной досадой человека, упустившего возможно важнейшую зацепку за последние недели расследования, и, найдя Убома среди прочих гостей, коротко пересказал ему увиденное.       — Опиши внешность подробнее, — потребовал Убом, немедленно переходя в состояние той профессиональной сосредоточенности, которая давно стала его второй натурой при любом упоминании потенциальной угрозы.       Джухун описал незнакомца настолько подробно, насколько позволяла память, — среднего роста, тёмные волосы, характерный шрам над левой бровью, — и Убом, выслушав это описание, нахмурился с той озадаченной сосредоточенностью человека, пытающегося вспомнить нечто, что упорно ускользает от прямого воспоминания.       — Шрам над левой бровью, — медленно повторил он. — Это описание кажется мне смутно знакомым, но не могу вспомнить, откуда именно.       — Возможно, стоит проверить архивы приграничной стражи, — предложил Джухун. — Если этот человек действительно связан с заговором дома Пён, вероятно, он не впервые пересекает границу королевства, и где-то в записях может найтись более подробное описание или даже имя.       Это предположение казалось достаточно логичным, чтобы немедленно приступить к его проверке, но само это открытие — доказательство того, что заговорщик, кем бы он ни оказался, лично присутствовал на королевском балу, среди самого сердца дворцовой жизни, — служило достаточно тревожным напоминанием о том, насколько глубоко и насколько дерзко враги королевства проникли в саму структуру придворного общества.

✧

      Тем временем Пак Уджу, не подозревавший о произошедшем инциденте, проводил вечер в компании собственных мыслей значительно более приятного характера, наблюдая за танцующей парой — Сонхёном и Ынсо — с той внимательной задумчивостью, которая давно стала его привычной реакцией на любое развитие событий, способное повлиять на политический ландшафт двора.       — Интересное развитие, — заметил он, когда к нему присоединился Конхо, также наблюдавший за той же самой парой, но с чувствами значительно более сложными, чем простое дипломатическое любопытство.       — Что именно интересное? — спросил Конхо, хотя прекрасно понимал, о чём идёт речь.       — Третий принц, проявляющий искренний, а не церемониальный интерес к дочери рода Ли, — сказал Уджу с той полуулыбкой, которая давно стала его фирменным выражением при обсуждении любых политических тонкостей. — Полагаю, тебе это должно казаться значительно более тревожным, чем мне.       Конхо ощутил ту неприятную, тянущую тяжесть в груди, которую он предпочёл бы не признавать перед собой в подобной публичной обстановке, — не ревность в чистом виде, поскольку он прекрасно понимал разницу между политическим танцем, требуемым положением Сонхёна как принца крови, и настоящей романтической привязанностью, но нечто смежное с ревностью, ту особую тревогу человека, вынужденного молча наблюдать со стороны за тем, как объект его любви исполняет публичную роль, требуемую статусом, роль, в которой самому Конхо, при всей глубине их истинной близости, места не находилось вовсе.       — Сонхён понимает разницу между танцем на балу и настоящими чувствами, — сказал он наконец, стараясь придать голосу ту невозмутимость, которой на самом деле не ощущал в полной мере.       — Разумеется, понимает, — согласился Уджу, но в его тоне прозвучала та тонкая, наблюдательная ирония, которая безошибочно указывала: министр иностранных дел прекрасно осведомлён о подлинной природе беспокойства премьер-министра, вне зависимости от того, насколько тщательно тот пытался её скрыть. — Но пойми меня правильно, Конхо: рано или поздно Сонхёну придётся жениться. Того требует и традиция, и практическая необходимость обеспечения престолонаследия по боковой линии, вне зависимости от того, насколько глубокими окажутся его личные чувства к тебе.       Это было сказано не со злым умыслом, а с той прямой, лишённой сантиментов честностью, которая давно стала фирменной чертой характера Уджу, но слова эти, тем не менее, задели Конхо значительно сильнее, чем он готов был признать вслух, — потому что за всеми последними неделями страстной, всё углубляющейся близости с Сонхёном он старательно избегал задумываться о том самом неизбежном будущем, которое рано или поздно потребует от третьего принца исполнения той самой брачной обязанности, о которой упомянул Уджу с такой прямотой.       — Я знаю, — тихо сказал он наконец, отводя взгляд от танцующей пары. — Знаю это с самого начала.       Уджу посмотрел на него долгим, неожиданно сочувственным взглядом — взглядом человека, который сам прекрасно понимал цену политически обусловленных ограничений, наложенных на самые искренние человеческие чувства, — и, повинуясь редкому для себя порыву искреннего утешения, коротко коснулся плеча премьер-министра.       — Это не значит, что настоящее не имеет значения, — сказал он тихо. — Даже зная о неизбежном будущем, стоит ценить то, что есть сейчас. Поверь мне, я знаю, о чём говорю, учитывая собственное происхождение и собственное вечное балансирование между двумя мирами, ни один из которых не принимает меня безоговорочно.       Это признание, произнесённое с той неожиданной искренностью, которую Уджу редко демонстрировал открыто, застало Конхо врасплох, заставив его взглянуть на министра иностранных дел с новым, более глубоким пониманием сложной, многослойной природы его характера, — и вечер этот, при всей своей тревожности, оставил после себя определённое, хотя и хрупкое чувство взаимной поддержки между двумя людьми, чьи отношения прежде ограничивались исключительно профессиональной вежливостью.

✧

      Танец закончился, и Сонхён, проводив Ынсо обратно к её семье с той церемониальной вежливостью, которую требовал протокол, поймал взгляд Конхо, устремлённый в его сторону через весь зал, — взгляд, в котором, при всей попытке премьер-министра сохранять невозмутимость, отчётливо читалась та тихая, тщательно скрываемая тревога, природу которой Сонхён, знавший его слишком хорошо, чтобы не заметить подобных нюансов, безошибочно распознал за одну лишь секунду.       Он извинился перед собеседниками и, лавируя между танцующими парами с той непринуждённой ловкостью, которая давно стала его привычным способом передвижения по любому переполненному пространству, подошёл к Конхо, останавливаясь достаточно близко, чтобы разговор их оставался приватным, невзирая на окружающую суету.       — Ты выглядишь так, будто проглотил что-то крайне неприятное, — тихо заметил он.       — Всё в порядке, — начал было Конхо, но, поймав тот же самый внимательный, не терпящий уклончивых ответов взгляд, который уже не раз заставлял его отказываться от привычки скрывать собственные истинные чувства, вздохнул и признался: — Просто задумался о будущем. О том, что рано или поздно тебе придётся жениться, вне зависимости от того, что происходит между нами сейчас.       Сонхён на мгновение замер, ощущая ту же самую тяжесть, что и Конхо несколькими минутами ранее, — реальность, которую он старательно избегал признавать вслух на протяжении последних недель их всё углубляющейся близости, но которая, тем не менее, никогда полностью не покидала пределов его сознания.       — Знаю, — тихо сказал он наконец. — Но это будущее ещё не наступило. И пока оно не наступило, я намерен ценить настоящее со всей возможной искренностью, вне зависимости от того, какие политические обязательства ждут меня впереди.       Это не было полноценным решением проблемы, не было обещанием, способным полностью развеять тревогу Конхо относительно неизбежного будущего, — но было честным, искренним признанием того единственного, что оба они действительно могли контролировать в разворачивающемся вихре политических интриг и государственных обязательств: собственное, настоящее чувство друг к другу, вне зависимости от того, какие компромиссы потребует от них будущее.       Конхо кивнул, принимая это признание с той же самой тихой благодарностью, что и всегда, — и, повинуясь внезапному порыву, значительно более смелому, чем позволял себе обычно в подобной публичной обстановке, коротко коснулся руки Сонхёна тем незаметным, но исполненным глубокого значения жестом, который, при всей своей внешней сдержанности, красноречивее любых слов говорил о той глубине привязанности, которая связывала их вопреки всем политическим сложностям окружающего мира.       Зимний бал продолжался до глубокой ночи, наполненный музыкой, танцами и той обманчивой видимостью беззаботного веселья, которая, при всей своей искусственности, служила определённым, хотя и хрупким напоминанием о том, что жизнь при дворе Сонам, невзирая на все скрытые угрозы и продолжающиеся расследования, всё ещё способна была находить моменты подлинной красоты и подлинного человеческого тепла среди непрекращающегося вихря политических интриг.       Но где-то в глубине дворца, в тени малоосвещённых коридоров, человек со шрамом над левой бровью, чью личность Джухуну ещё предстояло установить, уже покидал пределы столицы, унося с собой сведения, значение которых окажется значительно более разрушительным для судьбы королевства Сонам, чем предполагал даже самый мрачный из прогнозов, звучавших в последние недели непрерывного расследования.

✧