Двести лет холода

      Лагерь пах смертью. Не той холодной, церемонной смертью склепов и мавзолеев, которую Лианор иногда чуяла в древних эльфийских руинах. Нет. Эта была горячей, липкой, с привкусом горелой плоти и размокшей земли, которую вскопали десятки ног. Мёртвых и живых. Влажный ветер тянул с востока, где среди искорёженных стволов всё ещё дымились останки того, что когда-то было отрядом оживших рыцарей. Их доспехи, когда-то блестевшие на солнце, чернели, оплавленные некротической слизью, а мечи торчали из земли, как надгробные камни без имён.       Лианор сидела у костра, поджав под себя ноги, и смотрела, как огонь пожирал смолистые ветки. Где-то справа Шэдоухарт с тихим шипением промывала глубокую царапину на предплечье, зажимая зубами край бинта. Лаэзель, как всегда после хорошей драки, с хрустом отведала кусок сочной дичи. Гейл же сидел на походном стуле и бормотал что-то под нос, водя пальцем по странице старого фолианта. Его брови были нахмурены. Он явно пытался сопоставить несочетаемое.       Лианор слушала их вполуха. Её тело всё ещё гудело от боя и внутри, под рёбрами, теплилась настороженность. Она не успокаивалась, потому что одно существо в лагере было напряжено так же, как и она.       Астарион.       Он исчез с поляны сразу, как только они добили последнего из тварей. Тогда, в пылу схватки, она мельком видела, как он уклонялся от уродливой ладони, и как его левая рука на долю секунды оказалась в опасной близости от вражеского касания. Он не вскрикнул. Он вообще никогда не кричал во время боя. Только усмехался, сыпал остротами и разил с изяществом. Эти приёмы могли принадлежать только тому, кто привык превращать смерть в танец.       Когда всё кончилось, Астарион сказал что-то язвительное про «грязь, залившую его любимый камзол» и ушёл за повозку. Прошёл почти час.       Лианор ждала. Она знала его привычку. Когда ему было больно по-настоящему, он прятался. Уходил в тень, как зверь. Но час — это было слишком долго даже для него.       — Я вижу, ты решила взять на себя роль дозорного, — раздался голос Гейла.       — Ты и так рухнешь, как только закроешь эту книгу, — отозвалась Шэдоухарт.       — А этот щеголь где? — Лаэзель оторвалась от еды. — Только не говорите, что он слился в город.       — Он за повозкой, — сказала Лианор. — Ему нужно было привести себя в порядок.       — Ага, — хмыкнула Лаэзель. — Значит, лечит свои царапины и не хочет, чтобы мы видели, как он морщится.       Лианор поднялась.       — Я схожу проверю его.       — Возьми с собой воды, — бросила Шэдоухарт. — И, ради богов, не дай ему начать читать лекцию о волосах.       — Не обещаю, — уголки губ Лианор дрогнули.       Она взяла небольшой таз, чистую тряпицу и флягу с водой. Обернулась на мгновение, встретив взгляд Шэдоухарт. Та едва заметно кивнула. За повозкой было темно. Луна только начинала подниматься, и её свет дробился через ветви. Воздух пах сырой травой и металлом.       Девушка нашла его не сразу. Астарион сидел на большом плоском камне, спиной к ней. Его плечи были неестественно напряжены. Он стянул камзол, и в лунном свете его белая рубашка была в тёмных пятнах. Не в крови врагов, а в его собственной.       — Я знаю, что ты там, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты не умеешь дышать бесшумно. Очаровательно, но недостаточно скрытно.       — Я принесла воду, — сказала Лианор, выходя из тени.       Мужчина обернулся медленно. Лунный свет упал на его лицо, и Лианор увидела глаза — красные, с крупными зрачками, которые в темноте казались двумя угольками. Они блестели хищно, настороженно, и в них не было ни капли игривости. Только усталость и злость на себя за то, что его застали врасплох.       — Ах, моя лесная тень, — в голосе отчётливо звучало предупреждение. — Я думал, ты ещё полчаса будешь смотреть на огонь. Или, может, пришла напомнить, как я великолепен в бою? Я и сам знаю, но твоё внимание всегда приятно.       — Я пришла, потому что тебя не было больше часа, — ответила она, шагнув ближе. — И потому что я видела, как та тварь коснулась тебя.       Он поднял бровь.       — О, всего лишь царапина. Ты слишком драматизируешь. Это не ты, понимаешь, это я. У меня есть стандарты. И один из них — не превращать каждую царапину в спектакль.       Она шагнула ещё ближе и опустилась на корточки рядом с ним, ставя таз на землю. Теперь Лианор видела его руку отчётливо: на запястье, сквозь разорванный рукав, проступали следы магии — некротические ожоги. Кожа там была белесой, почти прозрачной, и вокруг неё тянулись тёмные вены, похожие на корни больного дерева. Он прятал эту руку, но она уже всё видела.       — Ты ранен, — сказала она. — Это не вопрос.       — Как проницательно, — улыбнулся он криво. Эта улыбка не коснулась глаз. В них мелькнула тень. Привычная, почти испуганная, прежде чем он снова натянул маску. — Я бы сказал «чуть-чуть», но, кажется, эта дрянь решила, что я стану её сувениром. Полагаю, у неё был плохой вкус.       Она протянула руку к его лицу, чтобы убрать спутанную прядь, но он отвёл взгляд.       — Не смотри на меня так, — сказал он возмущённым тоном.       — Как?       — Как будто я треснутая ваза.       Девушка опустилась на землю рядом с камнем так, чтобы быть ниже его. Не давила. Он оскалится, если на него смотреть сверху.       — Я смотрю на тебя как на того, кто только что принял удар, предназначенный мне, — сказала она спокойно. — Ты вышвырнул меня из линии атаки. Этим плечом. В той твари была некротическая магия, Астарион. Она могла убить меня. Вместо этого коснулась тебя.       Он фыркнул.       — Ты бы умерла красиво, но я предпочёл бы, чтобы ты осталась жива. Это веселее. И кто бы тогда терпел мои остроты? Гейл? Он бы задохнулся от собственной праведности.       Лианор улыбнулась, но ничего не сказала. Медленно протянула руку и взяла таз. Астарион следил за её движениями настороженно, как зверь.       — Если ты хочешь меня вымыть... — сказал он, когда ткань окунали в таз. — Предупреждаю, что я буду ворчать. И ты проиграешь, потому что у меня, дорогая, вековой опыт нытья.       — Я хочу вымыть твою руку, — сказала она, поднимая на него глаза. — Просто руку. Остальным займёшься сам.       — Чудесно. А я думал, ты пришла полюбоваться на мою агонию.       — Ты выглядишь как труп, который мы встретили у дороги, — сказала она безжалостно. — С выбитыми зубами и оторванной челюстью.       Он выпучил глаза.       — Ты чудовище! Раненого человека, такого прекрасного, такого редкого экземпляра эльфийской красоты, и сравнивать с трупом? У меня есть сердце, между прочим. Ну, почти...       — Сними рубашку.       Астарион замолчал. Он думал. Или делал вид, чтобы не показаться слишком сговорчивым. С ним всегда так: чем важнее момент, тем громче он огрызался.       — Ты даже не цветёшь, — пробормотал он, и пальцы медленно потянулись к пуговицам.       — Что?       — Друиды обычно цветут, когда злятся. Или пахнут как-то особенно. А ты просто стоишь. Смотришь. И я не знаю, как тебя читать.       — Может, потому что я не книга, — ответила она.       Астарион снял рубашку, и Лианор увидела знаменитую карту страданий на его теле. Тонкие шрамы от плёток, старые следы укусов, неровные линии, вырезанные на рёбрах. Некоторые были старыми, почти белыми, другие свежими, ещё розовыми. Все они говорили о двухстах годах боли.       Она не стала спрашивать. Рассказ убил бы его снова. Вместо этого Лианор бережно взяла его левую руку и начала стирать кровь. Он вздрогнул, когда ткань коснулась ожога. Сквозь зубы вырвалось шипение.       — Что в адских недрах... — голос был хриплым, почти злым. — Надо было предупреждать, что ты собралась меня пытать.       — Предупреждаю, — ответила она, не поднимая глаз. — Больно. Терпи.       Он усмехнулся, но в этой усмешке не было иронии.       — Терпи. Как трогательно. Я терпел двести лет. Поверь, я умею! Но я не хочу, чтобы ты видела меня таким.       Девушка-друид остановилась и подняла на него взгляд. В его вампирских глазах она видела не злость. Страх... Астарион боялся, что она увидит его слабым.       — Я не жалею тебя, — сказала она. — Я делаю это, потому что хочу. Потому что ты позволил. И если думаешь, что я уйду, увидев немного крови и изуродованной кожи, то плохо меня знаешь.       Он замер. Его плечи чуть расслабились. И тогда Лианор снова смочила ткань и провела по запястью, стирая чёрные следы. Вода стала тёмно-красной. Его кожа была чистой. Бледной. И на ней отчётливо выделялся свежий след — тёмное пятно, пульсирующее, как живое.       — У тебя руки, — пробормотал он. — Тёплые. У меня всегда холодные, а ты как будто носишь внутри маленькое солнце.       — Это благословение Сильвануса, — ответила она, улыбнувшись. — Я могу прикасаться к жизни. Даже к той, что когда-то умерла.       Астарион в изумлении открыл глаза.       — Ты про то, что я вампир?       — Я про то, что ты воскрес, Астарион. Ты мог бы остаться мёртвым внутри. Но ты выбрал быть живым.       Девушка промыла последнюю рану и отложила ткань. На его запястье чётко выделялся тёмный некротический след. Она потянулась губами и поцеловала кожу вокруг ожога.       — Что ты делаешь?       — Не знаю. Просто захотелось...       — Буду считать твоё странное поведение за друидский ритуал, — протяжно, с лёгкой издёвкой произнёс Астарион, после чего фыркнул.       Она не знала, была ли в этом магия, но чувствовала, как под её губами бледная кожа становилась чуть теплее. Друид отпустила его и поднялась, собирая таз.       — Лианор, — позвал он. — Я не умею быть благодарным. Я умею только целовать или кусать. И я хочу сделать и то, и другое.       — Тогда сделай это завтра. На свежую голову и в чистой рубашке. А сейчас иди к костру.       Астарион скривился, обнажив острые клыки, но в глазах мелькнула теплота.       — Ты ужасный сказочник.       — А ты ужасно хорошо играешь роль, — ответила она, уже отходя. — Но забываешь, что я вижу тебя насквозь.

***

      Через час герои сидели у костра все вместе. Астарион появился в своей любимой рубашке с серебряной вышивкой на вороте. Волосы были уложены, кожа кристально чистая. Никаких следов битвы. Только лёгкая бледность на скулах.       Он сел на бревно напротив неё, закинул ногу на ногу. В красных глазах уже горела привычная искра.       — Ну что, я пропустил что-то важное? — спросил он, подбрасывая палку в огонь. — Кто-нибудь уже рассказал историю о том, как чуть не умер от укуса паука? Нет? Тогда я начну.       — А ты чего такой весёлый? — Лаэзель прищурилась.       — Я обдумывал гениальный план, — ответил Астарион. — Как в следующий раз заставить тебя первой идти в рукопашную.       — Я только "за", — оскалилась Лаэзель. — Я люблю ломать черепа. В отличии от тебя, кто обычно отсиживается в кустах.       По группе пробежал еле слышный смешок.       — О, я никогда не стою в стороне! — он театрально приложил руку к груди. — Я создаю драматический эффект. Внезапность — моё всё. Это другое!       Гейл фыркнул.       — Ты создаёшь драматический эффект, когда мы пытаемся незаметно пройти патруль.       — Я улучшаю моральный дух, — парировал Астарион. — Без меня этот отряд был бы просто скучным.       Шэдоухарт хмыкнула.       — А без тебя мы бы сэкономили на мыле.       — Я не могу отличить, странно ли кто-то себя ведёт, потому что его подменили, или потому что в этой группе собрались самые отъявленные чудаки во всём Фаэруне, — произнёс Астарион, окидывая всех томным взглядом. — Серьёзно. Меня точно наказали за прошлые жизни. Космическая ирония.       Лаэзель расхохоталась. Гейл поднял голову и тоже улыбнулся.       — Мы действительно странные, — признал он. — Но живые.       — Живые, — Астарион вздохнул. — Относительное понятие.       Он взглянул на Лианор. В его глазах мелькнуло что-то мимолётное, почти незаметное. Она видела, как его левая рука скользнула в карман. Спрятал от напарников. Это было слишком очевидно.       Постепенно все разошлись. Остались только они вдвоём. Лианор сидела, глядя на догорающие угли. А вампир какое-то время молча сидел рядом и наблюдал.       — Ты не идёшь спать? — спросила она.       — Я не сплю, — ответил он. — Ты же знаешь!       Он подвинулся ближе, и друид ощутила холод, исходящий от него. В красных глазах плясали отблески углей.       — Лианор.       Она повернулась.       — Ты не жалеешь? — спросил он. — О том, что пришла. Что увидела. Что сделала.       — Нет.       — Почему?       — Потому что ты стоишь этого.       Астарион хмыкнул.       — Я? Стою? Ты уверена, что у тебя нет лихорадки? Я совершенно несносен. Я капризен, язвителен, я слишком много говорю о своей внешности. И, если честно, я очень плохо умею благодарить.       — Я знаю, — она улыбнулась.       — Это не должно тебя радовать.       — Значит, ты плохо меня знаешь.       Вампир замолчал. Его лицо было серьёзным, а в глазах она видела ту уязвимость, которую он так тщательно всегда прятал.       — Знаешь, — сказал он, не глядя на неё. — Я ужасный кандидат для того, чтобы меня спасали. Я буду огрызаться, жаловаться и делать вид, что мне всё равно.       — Я в курсе,— Лианор пожала плечами.       — И ты всё ещё здесь.       — Удивлён?       Не дав Астариону опомниться, друид протянула руку к его запястью. Он вздрогнул, когда тёплые пальцы коснулись места ожога.       — Я здесь, чтобы напоминать тебе, что ты живой.       Он смотрел на неё долго. Неприлично долго.       — Знаешь, — сказал он вдруг, и в голосе появилась насмешка. — Я мог бы сейчас сказать что-то очень остроумное о том, как ты пытаешься меня соблазнить своей друидской магией. Но я промолчу. Ради тебя.       — Ради меня?       — Исключительно. Ты заслуживаешь награды за то, что спасла мою любимую рубашку.       Лианор тихо рассмеялась.       — Я её даже не стирала.       — О, дорогая. В этом-то и суть. Ты принесла её мне до того, как я успел пожалеть о своей грязной одежде. Это называется «забота». Я слышал о таком.       — Ты слышал о заботе?       — Я слышал о ней в теории. — Он ухмыльнулся. — Теперь я, кажется, наблюдаю это на практике. Увлекательный эксперимент.       — Сделай выводы.       — Я делаю, — он наклонил голову, и в вампирских глазах мелькнула искра, которую она любила. — Я делаю вывод, что ты либо безнадёжно влюблена в меня, либо у тебя есть план, как меня убить. Пожалуйста, скажи, что это первое. Второй вариант слишком предсказуем.       — Первое, — ответила она.       Астарион на мгновение замер. На его лице мелькнула тень искреннего, почти детского удивления. Он явно не ожидал, что девушка ответит так прямо.       — Ну, — произнёс он, и голос его впервые за долгое время дрогнул. — Это... это ставит меня в неловкое положение.       — Почему?       — Потому что теперь я должен сделать что-то галантное. А я не умею быть галантным. Я умею только быть театральным.       — Театральность тоже подойдёт.       Вампир приблизился. Не с нарочитой грацией, как обычно это делал, а почти несмело, неспеша. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от губ Лианоры. Она чувствовала его прохладное, но не ледяное дыхание. В красных глазах отражались угли.       — Если я перестану быть театральным, — сказал он шёпотом. — Если я перестану быть дерзким и колючим... ты не уйдёшь?       — Нет, — выдохнула она.       — Тогда, возможно, я позволю себе быть немного уязвимым. Хотя бы на минуту.       И он поцеловал её.       Это не был поцелуй сердцееда. Он был медленным и осторожным, как будто он пробовал что-то, чего никогда раньше не встречал. Девушка чувствовала его холодные губы, но в них была та нежность, которую он всегда прятал от всех.       Её пальцы скользнули по тонкой шее Астариона, зарывшись в серебряных волосах. Он слегка отпрянул от губ и выдохнул так глубоко, будто воздух, который он держал внутри двести лет, наконец-то нашёл выход. Его руки лежали на её плечах, и она ощущала, как дрожали длинные пальцы. Словно он не знал, можно ли прикасаться сильнее или она исчезнет, если сожмёт чуть крепче.       Лианор притянула его ближе, и он подался вперёд без сопротивления. Холодные губы вновь коснулись её медленно, почти изучающе, будто он пробовал что-то забытое. Или вовсе незнакомое.       — Знаешь, — прошептал он между поцелуями, и голос его был хриплым. — Я ведь не привык, чтобы меня целовали без причины.       — А если причина есть? — спросила она, касаясь губами уголка его рта.       — Тогда это уже подозрительно, — он с хитрецой улыбнулся.       И вновь поцелуй. На этот раз глубже. Он погладил её затылок, и его холодные пальцы прошлись по её шее. Она слышала, как его дыхание сбивалось ровно настолько, чтобы понять, что он не притворялся. Ему нравилось.       — Ты холодный, — сказала она, улыбнувшись.       — Это я знаю, — ответил он в её губы. — Но ты, кажется, не против.       — Я не против.       — Тогда, возможно, я останусь здесь, — сказал он почти шёпотом, касаясь лбом её лба. — Только не говори никому. Я должен поддерживать свою репутацию.       Его руки всё ещё лежали на её шее, и он не убирал их. Она чувствовала, как он медленно согревался. Не кожей, нет. Чем-то другим, что было внутри...