Когда ещё не всё было потеряно

Исправленный текст: Маша. Воспоминание Ирины Аллеман. Запись 13.06.26 Моя любовь, моя отдушина, моё всё. Женщина. Уже не моя женщина, во что мне с трудом приходилось верить. Но если женщина, то только такая. Хочу, чтобы каждый день, поздно возвращаясь из редакции, я видела её уже спящей и целовала в лоб. Садилась бы напротив в кресло, открывала ленту новостей и наблюдала бы за Машей при лунном свете. Любила бы. Целовала бы, сколько было бы сил. Люблю любой. Любой принимаю. Желаю вечного цветения, чтобы этот цветочек никогда не высыхал, чтобы всегда оставался таким, какой он есть. И вне зависимости от обстоятельств этот цветочек для меня будет совершенным. Пусть от меня это больше не зависит. И я бы хотела, чтобы Кира оберегала бы… нет… чтобы ей было с ней… Да пошла к черту эта Кира! Маша совершенна. Я хочу её целовать. Встречать её взгляд, улыбаться, нежно касаться талии и притягивать её к себе, спуская руки на её изящные бедра. Уберу прядь, упавшую на лицо, и она закроет свои счастливые глаза, вокруг которых самая живая и чудесная сеть морщинок. Это только мои особенные глаза. Только мои пёстрые, зоркие, беглые, почти птичьи глазки. Затем сама закрою глаза, и она меня поцелует. Я отвечу. Потом снова поцелуй. И вот она уже тянет меня к кровати, и одежда незаметно улетает в неизвестном направлении. Слово за слово, и я уже между её бёдер, смотрю на самую сладкую в мире вещь, и единственное желание моё — чтобы она дошла до пика в ближайшие минуты. Но женщина моя ненасытна — требует длинных прелюдий: вздыхает и зарывается руками и спиной в мягкое одеяло, в надежде, что это поможет выпустить страсть. После каждого моего касания мимолётными поцелуями к внутренней стороне её бедра, к тазовой кости и к низу почти плоского дрожащего живота с алых надутых губ срывалось короткое: «Ира…» Её руки в моих волосах, прижимают за затылок к себе. Что ж ты, моя милая, ненасытная женщина, нетерпелива так? Зачем так манишь меня, так дурманишь? Зачем терпишь мою медленность и томность? Не обманывай, не говори, что только потому, что знаешь, что я дам тебе всё то, чего ты хочешь. Или не обманываешь? Хитрая моя женщина. Вкус её: и солёный, и сладкий, чуть приправленный потом от синтетической ткани белья, которое я проклинаю, а ей, видите ли, «нормально». А мне вкусно. И я пробую, добавляю больше, говорю пустые фразы, хотя знаю, что её даже простые звуки прикосновений стимулируют больше, чем какие-то там слова. Ты всегда говорила мало во время секса. Всегда больше делала, чем говорила. А от меня толку больше, когда я говорю. Такой вывод можно сделать, просто узнав о том, где я работаю. Однако языком можно работать по-разному: можно на радио, можно в кадре. А можно между ног у любимой женщины. Всё ещё не могу определиться, где мне нравится больше. По-журналистски правильно было бы сказать первые две вещи… но во время процесса и до самого оргазма приоритетом становится последняя упомянутая работа. Люблю, когда она дрожит, смотрит на меня сверху, выгибается и стонет одно лишь имя и невнятные мурчания своим томным голосом. В обычной речи иногда можно услышать проблески того тона, который по-настоящему раскрывается только во время секса. Когда из горла выходили эти слова, с протянутым и обрывистым гласным звуком на конце, я сильнее сжимала её бедра. Это было знаком, что нужно ускоряться. А потом её оргазм. Я их много повидала, на самом деле. И все они такие разные, такие красивые и зрелищные. Она становилась центром вселенной, собирая в те секунды всю страсть на этом свете, отдавая её мне. Каюсь: мне нравилось только удовольствие доставлять, а на моё удовольствие мне было почти всё равно. Такой уж я человек. Зато моей чаровнице было вообще не всё равно, и не хватит и ста страниц для описания того, что эта умелая любительница лесбийского секса вытворяла со мной, до каких граней доводила, в какие миры отправляла меня с собой, исследуя возможности моего тела. С мужиком не могло быть ничего подобного. Да и ни с одной другой девушкой тоже. До того, как началась её депрессия, мы даже пробовали элементы подчинения и всяческие грубости… к зиме ушло и оно. Всё ушло. Я не была рядом с ней, каждый день уверяла себя и её, что всё пойдёт и она переживает слишком сильно. Думала, что моей поддержки достаточно. А она не была рядом со мной. Работа была для неё на первом месте. И как бы ни старалась я это принять в ней, но даже на нашу работу у нас был разный взгляд. Публично она никогда не вступалась за меня. Публично я была для Маши никем. «Проблемы? Ну нет, какие проблемы?! Ириш, ты же знаешь, я не вмешиваюсь в скандалы» — твердила она. Через пару дней после увольнения я болтала с Жоресом. Говорит, что Кира с Машей прямо сияют вместе, поехали в Америку вдвоём, счастливы. Не знаю, счастливы они сейчас, спустя полтора месяца после этого. Наверно, надо сказать, что да. Но подсознательно этого говорить не хочется. Милая моя женщина, зачем тебе в Америку? Что ещё ты не говорила мне? Почему не говорила? Почему мы потеряли друг друга так быстро, Маш? Я скучаю. Я устала возвращаться к тебе, не возвращаясь к тебе. Я снова в Вильнюсе и завтра буду гулять по тому милому парку, по которому мы ходили когда-то с тобой. Когда ещё была жива Софа (кошка Ирины — прим. авт.), когда всё только началось, когда ещё не всё было потеряно. Запись от 14.06.26 Она была в парке. Она вернулась. Милая моя, ты уезжаешь в Гарвард?