Ты нужен мне «здесь»

«— Некоторые вещи, если ты полюбил их однажды, навсегда становятся твоими. А если пытаешься их отпустить, они, сделав круг, всё равно возвращаются к тебе. Они становятся частью тебя.

— Или убивают тебя»

OST «Kill Your Darlings», 2013

Покой в их жизни, к сожалению, всегда был временным явлением. Звонок телефона и голос Максимова в динамике, сообщающий, что через два часа Паше следует явиться на допрос, жестко вырывая из сна, возвращают в не менее жестокую реальность, развеивая последние остатки от вчерашней эйфории.  И не только его.  Фома, спавший рядом, уткнувшись лицом в Пашину шею, зашевелился, открывая ещё затуманенные сном глаза, и, немного отодвинувшись в бок, потянулся, разминая затекшие за ночь конечности, попытался приподняться на локтях и еле заметно охнул при попытке сменить положение, тут же пытаясь вновь принять расслабленное выражение лица. Повернувший в его сторону голову Паша замечает налившуюся за ночь крупную гематому на его правой ключице. И ещё одну на кадыке, тут же ощущая моментально захлёстывающее его чувство вины.   — Привет, — сонно бормочет Лёша, который, судя по всему, всё ещё не до конца понял, что стало причиной его пробуждения, но, очевидно, не испытывал ни капли злости или негодования, улыбнувшись и уткнувшись носом в его щеку. Так, словно между ними все было нормально. Однако, оказавшись ближе и ощутив Пашино напряжение, Фома тут же сильнее распахивает глаза и, бегло пробежавшись взглядом по его лицу, спрашивает «всё хорошо?» на что получает в ответ короткое «да», а после, пролежав ещё минуту, Паша, пробормотав себе под нос «мне на работу через два часа», встаёт и уходит, даже не удосужившись посмотреть на него и Фома, слишком хорошо знающий своего друга, понимает, что Паша врёт.  Весь утренний покой и уют Паша словно уносит вслед за собой. Фома, осознавший, что ждать ему здесь больше нечего, пытается встать с кровати и шипит от непривычных, пронизывающих тело ощущений. Но это терпимая боль. Нормальная, учитывая как долго, кроме коротких интрижек с несколькими женщинами, у него никого не было. О произошедшем вчера он не жалеет. По определению жалеть не может. Слишком давно мечтал и лелеял надежду, каждый раз, когда ему удавалось прикоснуться к Паше невзначай или в приветственном объятии. Все эти утренние неудобства ничто по сравнению с тем блаженством и удовлетворением, которое ему довелось испытать этой ночью. Однако, судя по всему, от Паши его реакция не укрылась. Перед тем, как Семёнов в спешке покинул спальню, Лёша все же успел разглядеть в серо-голубых глазах беспокойство и…страх? Сожаление? Фома не успел понять, что именно из двух последних, потому что Паша просто-напросто сбежал от него. Зайдя в душ, Семёнов тут же включает воду на полную, вставая под холодные струи в надежде хотя бы немного прийти в себя и отойти от того, что произошло ночью. Он подставляет лицо под эти струи, открывает рот, глотая стекающую вниз воду и пытается понять, как смог допустить все это: воспользоваться доверием друга и его готовностью помочь и поддержать, чтобы воплотить в реальность то, чему было суждено оставаться не более, чем бесплодными фантазиями.  Паша точно помнит, что они выпили совсем немного, а,значит, взять и списать все на алкоголь не выйдет. Он и подумать не мог, что способен на такое. Что его «фантазии» в отношении Фомы когда-нибудь смогут стать не просто реальностью, а ее гипертрофированной разновидностью. Но накопившиеся за эти дни эмоции, подготовка к убийству Фомы, их разговор возле «Кабанов» после вечерних посиделок  и все эти Лёшины касания в совокупности с его «что бы в жизни не происходило, я всегда приду тебе на помощь» проломили возводимую на протяжении долгих лет Семёновым «стену» и последствия этого «пролома» были чудовищны. Казалось, что все события прошлого вечера и нынешней ночи словно происходили под воздействиемодной из разновидностей вредных к веществ, с которыми Паша ежедневно сталкивался по долгу службы, но никогда не употреблял сам. Однако был ли теперь смысл в поиске причин, подтолкнувших его к произошедшему между ним и Лёшей? Реальность была слишком нереальной, но продолжала оставаться данностью. Тем, с чем ему, теперь придется как-то жить.  Проведя рукой по лицу и тяжело вздохнув, Паша выключил воду, набрасывая на плечи полотенце. Покидать душевую не хотелось. Он совершенно не понимал, как ему быть и что теперь делать. Как говорить с Фомой?  Как смотреть в его глаза? Как вообще находиться рядом с Лёшей?   Все случившееся ночью не отменяло того факта, что они оба были теми ещё придурками, склонными идти на поводу своих эмоций, даже тогда, когда речь шла о чем-то важном. Невероятно было то, как с таким подходом к жизни, они вообще были всё ещё живы. Не иначе, как удачапо какой-то неизвестной им причине продолжала оставаться на их стороне. Однако все это не отменяло того, что Паша не должен был допустить того, что  произошло ночью. Должен был сдержаться. Хотя бы потому, что теперь, когда Фоме грозит серьёзная опасность, и Паша даже ещё точно не знает, от кого именно, он должен был защищать его, а не калечить. Дождавшись, когда в ванной хлопнет дверь, Фома, подобрав брошенное ночью на тумбочку полотенце, идет «по следам» Паши. После того, что произошло ночью, ему не в меньшей степени, чем Семёнову, требовался душ, дабы смыть эти самые «следы» - и Паши, и его собственные – оставшиеся внутри и кое-где на коже (там, где они, слишком уставшие, просто их не заметили). Однако, зайдя в ванную и остановившись напротив зеркала, Фома понимает, что некоторые следы смыть ему не удастся.  На его шее, прямо под подбородком красуется темно-бордовая гематома с едва различимыми следами Пашиных зубов. Такая же, но чуть меньше, украшает его правую ключицу, на ягодицах пестреют синяки в виде отпечатков сильных пальцев, а внутренняя сторона одного из бедер красноречиво «разукрашена» следами стискивавших кожу зубов. Видеть себя таким непривычно, но не неприятно.  Для Лёши это не просто синяки и укусы, а, прежде всего, метки, свидетельствующие, что он не сошел с ума или не выпил накануне слишком много и все, что произошло ночью – с ним и с Пашей – было реально. Фома ещё раз окидывает себя внимательным взглядом, осторожно касается пальцами этих отметок и глупо, как-то уж совсем по-детски улыбается.  То, что Паша был тем еще собственником и ревнивцем, не было для Фомы секретом. Он на собственной шкуре успел убедиться в этом ещё в подростковые годы и буквально год назад, когда Паша ревновал к нему Юльку, которой Фома помогал решить проблемы на работе «по старой дружбе» (и из-за наличия Паши в её жизни, на которого тогда и так предостаточно проблем навалилось), и даже Сашку, которому Лёша совершенно без каких-либо завуалированных целей подарил на день рождение дорогой подарок – игровую консоль (Сашка хотел, а у Паши не было денег, в чем он, конечно, признаваться отказывался).   Ревность, будучи выражением инстинкта собственничества, закономерно выливались в гнев, направленный на виновника их возникновения, посмевшего посягнуть на то, что принадлежит Паше. В тот момент таким виновником он считал Фому и, сколько бы тот не пытался объяснить Паше реальное положение дел, Семёнов, привычно не совладав с накопленными внутри эмоциями, решил показать Лёше, где его место, явившись в спортзал якобы потренироваться.  Паша всегда был и по сей день оставался «настоящим пацаном», предпочитавшим решать подобного рода проблемы так, как это было принято не только на их районе, но и у «настоящих пацанов» в целом – с помощью кулаков. Но бой предпочитал честный. Тогда его намерения Фома раскусил ещё с порога – у Паши всё на лице было написано. Семенов всё ещё хромал, – нога после ранения и слишком «весёлой» командировки в область так и не успела полностью восстановиться – но упрямо решил проучить Лёшу любой ценой. А если Паша что-то решил, то никакие травмы и разговоры не были ему помехой.  Их дружба действительно была удивительной и дело было не только в том, что они знали друг друга с малых лет. Никому из других давних знакомых и друзей Лёши никогда не было позволено того, что позволено Паше, который и раньше оставлял на его теле синяки (правда, имевшие несколько иное происхождение). Страшно представить, что стало бы с тем человеком, который решил в порыве гнева замахнуться на Фому. Сломанные конечности - самое лёгкое из того, чем он мог отделаться. Если, разумеется, этим человеком не был Паша. Паше можно было всё и безнаказанно, словно любимому избалованному ребенку. И Фома даже не может вспомнить, когда решил, что Паша может вести себя с ним так, как пожелает. Как будто это было предрешено ещё задолго до их знакомства и, несмотря на приличную долю абсурда, даже спустя столько времениказалось одним из верных решений. Тогда, на ринге, Леша, у которого была фора передраненным и озлобленным Пашей, тоже позволил себя ударить. Потому что видел, что Семёнову это было необходимо: выпустить пар, осознать, что виновник проблем, возникших в его семье, наказан и его близкие всё ещё только его близкие, которых он способен защитить. Лёша тоже ударил его в ответ, но видя, как  Паша, находящийся не в лучшей форме, тут же согнулся, пытаясь отдышаться, снял перчатки, заканчивая бой, и как можно скорее поспешил убраться с ринга, внутренне ругая и проклиная себя за этот удар (ведь Паше и так было плохо и больно, а он…он со всем справится). Сейчас, стоя перед зеркалом и разглядывая Пашины метки на своем теле, Фома испытывал какую-то ненормальную радость в совокупности с удовлетворением. Ему так отчаянно хотелось верить, что эти метки является подтверждением того, что отныне он значит для Паши не меньше, чем Юля и Сашка. Что Паша наконец-то решил сделать его полноценно своим (не зная о том, что Фома и так уже давно принадлежал ему): забрать, оберегать и не отпускать.  Наверное, они оба были теми еще сумасшедшими, но какая разница, если они (и неважно какими способами) понимали и дополняли друг друга? Если им было хорошо вместе? Если без пяти минут смотрящий по Центральному району, так отчаянно желал стать ближе с неподкупным проблемным опером – майором Семёновым, которого также, как и его, но в несколько иных кругах уважали и опасались? К тому же у Фомы так удачно все еще оставалась одолженная у Паши водолазка, с помощью которой он мог скрыть эти сокровенные метки также, как когда-то скрывал свое ранение. Фома был рад, что Паша так и не вспомнил об этой мелочи и не потребовал вернуть вещь, подарив ему возможность стать чуть ближе к Паше хотя бы таким нетипичным образом. То, что реакция Паши на произошедшую между ними близость может быть самой непредсказуемой, не входило в число непредсказуемых Фомой рисков. Он прекрасно знал, какой у Паши характер, и к чему все это в итоге может привести, но дал слабину, пойдя на поводу своих давних желаний, решив расслабиться и получить от этой жизни, которая в последнее время, была одной сплошной чашкой дёгтя, хотя бы ложку сахара перед возможной скорой кончиной. Но все ведь было хорошо вчера. Они, вымотанные и насытившиеся друг другом, уснули в крепких объятиях. Фома уже и не помнит, когда до этого в последний раз ему удавалось так быстро провалиться в сон и настолько хорошо выспаться. И когда только проснувшийся недавно Паша успел накрутить себя до такой степени?! Живший на этом свете не первый день и успевший побывать в ситуациях различной степени опасности, как для чужой жизни, так и для его собственной, Лёша знал, что действия, совершенные под воздействием адреналина в крови, редко являлись разумными (если только речь не шла о защите жизни). Однако Фома все ещё одновременно надеялся на то, что Паша теперь будет рядом с ним уже не просто как лучший друг, а как что-то большее, и одновременно боялся, что, пожалев о произошедшем, Паша начнет его избегать. Наскоро вымывшись и заглянув по пути из ванной в комнату, чтобы одеться и лишний раз не волновать и  не тревожить Пашу, красуясь перед ним следами их бурной ночной деятельности, расцветшими на бледной Лёшинойкоже, Фома направляется на кухню, где и находит Семёнова. Паша, не сразу заметивший его появление, сидит с зажатой в руке кружкой кофе и смотрит в окно с совершенно отстраненным, потерянным взглядом. Однако, даже пребывая в не самом лучшем своем состоянии, Паша не забыл позаботиться о своем госте: кружка с горячим кофе и тарелка с овсяным печеньем ждут Лёшу напротив его привычного места, куда он, со всей возможной осторожностью и сосредоточенностью, садится, игнорируя не самые приятные ощущения в теле и сохраняя невозмутимое выражение лица.   — Нашли? — вспоминая об утреннем звонке, спрашивает Фома, лишь бы прервать это давящее молчание. Им часто не нужно было лишних слов, чтобы понять друг друга. За некоторым исключением, одним из которых были чувства.    — Да, — наконец-то оторвавшись от окна, также односложно отвечает ему Паша. Но в глаза не смотрит, задумчиво помешивая содержимое в своей кружке чайной ложкой. Сладкое Паша не ест и в напитки сахар не добавляет. Однако Фома понимает, что искать логику в действиях друга, который все еще наполовину находится где-то «там», бессмысленно.   — Им что-то известно? — добавляет Фома, отпивая из своей кружки слегка успевшее остыть кофе. Не для получения интересующей информации, для поддержания хотя бы какой-то видимости нормальности после произошедшего. Чтобы не напрямую, но хотя бы косвенно донести до Паши, что между ними по-прежнему «все хорошо» и ничего страшного ни вчера, ни ночью не произошло.  И, кажется, у него даже немного получается это сделать, потому что Паша все же поднимает глаза от своей кружки и пару секунд смотрит на него прежде, чем снова отвести взгляд и взять с блюдца овсяное печенье.   — У них ничего на тебя нет. И не будет. Не переживай. —  Леша  и не переживал. Фома знал, что какие бы ведомства не допрашивали Пашу, его он никогда не сдаст. Так было всегда. Это было негласным условием их дружбы: не лезть в дела друг друга, а если все же пришлось, то друг друга не сдавать. Наверное, это была одна из причин, объяснявшая почему им до сих пор удавалось оставаться друзьями.  Удавалось же?  Или кто они теперь друг для друга? На непродолжительное время в комнате снова воцаряется молчание, которое теперь первым прерывает Семёнов.   — Домой? — спрашивает Паша, не уточняя «в какой из».   — В «Кабаны», — отвечает Фома, успевший мельком заглянуть в свой телефон, тут же, помимо прочего, обнаружив восемь пропущенных и сообщение от недоумевающего из-за его ночной пропажи Бондарева с предупреждением о том, что «если охраняемое лицо не перестанет нарушать условия их договора, то им придется его расторгнуть», которое следует читать как «я не собираюсь портить свою идеальную репутацию из-за ваших выходок». Паша еле заметно кивает и, отставив в сторону недопитый кофе, поднимается со своего места, больше не произнося ни слова.  

***

  Максимов, подозревающий его в произошедшем вчера вечером, мог успеть организовать слежку, Паша решает подбросить Фому до «Кабанов» самостоятельно, потому что Лёше всё ещё угрожает реальная опасность. Он, конечно, мог бы настоять на том, чтобы Фома вызвал свою охран, и они забрали его около подъезда, но после истории с Бартеневым и подозрениями Паши относительно личности истинного заказчика, Семёнов приходит к выводу, что теперь он является одним из немногих из окружения Фомы людей, с кем тот может быть в реальной безопасности.  Или не может? По пути до Пашиной машины Фома старается всем своим видом показать ему, что с ним все в порядке, и Паше не в чем себя винить. Но тот все равно замечает слегка изменившуюся походку друга и то, как Лёша, который ещё вчера был в полном порядке, теперь едва заметно хромает. Воспоминания прошлой ночи снова ударяют в голову, и Паша краснеет, сжимая кулаки. То, что произошло между ними вчера теперь ещё сильнее кажется ему ошибкой. Он был на эмоциях, а Фома так удобно оказался рядом. Обычно, чтобы снять напряжение, Паши хватало спарринга с Фомой или же просто ударить Лёшу, пребывая в гневе.  Однако вчера… все  зашло слишком далеко. Он сорвался, а Фома, который никогда и не в чем ему не отказывал, пошёл у него на поводу и в этот раз, поплатившись за это. На тело друга было страшно смотреть. Конечно, Паша и раньше оставлял на теле Фомы синяки: во время спарринга или в очередной раз решив «преподавать урок» зашедшему в своих делах слишком далеко Лёше.  Но в этот раз все было иначе. И самым худшим во всём этом было то, что…Паше понравилось. Целовать, кусать, трогать. Брать сильно, до стонов и дрожи. Так как хотелось, но было нельзя ни с Юлей, ни с Верой, но стало внезапно возможным с Фомой. «Лёша не мог такого хотеть» шепчет внутрипротивный скрипучий голос, лишь ухудшая ситуацию. «Он сделал это из жалости к тебе. Потому что этого хотел ты». О какой вообще безопасности Лёши рядом с ним теперь может идти речь? Чем больше Паша анализировал произошедшее, тем сильнее возрастало его желание пустить себе пулю в висок. Не выдержав этих давящих мыслей и чувства вины, он нажал бы на курок, освободив и себя, и Фому от необходимости жить после произошедшего. Но Юля сидела в тюрьме, а на его обеспечении всё ещё был Сашка. Росший в подростковые годы без родителей Паша не желал, чтобы его сына постигла та же участь.   — Все в порядке? – спрашивает Фома, когда Семёнов заводит машину. Он не знает, зачем задает этот вопрос, ведь для него, знающего Пашу с семи лет, всё очевидно. Но, наверное, что-то глубоко внутри все же продолжает надеяться, что он, не совсем отошедший от вчерашнего, просто слишком накрутил себя из-за страха потерять то, чего так долго жаждал. Фома всегда яростно защищал то,что было ему дорого.  Но он всё ещё слишком хорошо знает Пашу. Паша ответил не сразу.   — В полном.   Весь остальной путь до кабака прошёл в молчании.  Доехав до «места назначения», Паша все же выходит из машины, чтобы проводить Лёшу до входа в «Три кабана» и, уже возле массивных дверей, прежде, чем позволить Паше уйти, Фома хватает его за запястье. Потому что не может просто взять и отпустить, не узнав главного. Только нетеперь, когда все зашло слишком далеко.   — Паш… мы ещё друзья? - задаёт он тот же самый вопрос, как тогда в машине, а после их прошлого прощания возле кабака.    Паша опускает глаза.   — Не знаю, Фома. Я теперь ничего не знаю, - и, мягко выдернув свою руку из Лёшиной ладони, добавляет —Береги себя. Еле заметно кивнув, Фома привычно тянется к нему, чтобы обнять напоследок, но Паша, бросив короткое «увидимся», уходит от объятий и быстрым шагомнаправляется к машине, словно у него только что внезапно появились очень важные дела. Он и сам не понял, когда успел дать себе внутреннюю установку «больше не прикасаться к Фоме». Не потому что перестал хотеть этого, а потому что перед глазами все еще стояли замеченные им утром следы на Лёшином теле – последствия его прикосновений.  Паша всегда хотел и старался защитить Фому. И сейчас для него ничего не изменилось. Даже, если теперь защищать Фому приходилось от самого себя. Он уходит к машине, ощущая на себе взгляд внимательных глаз, но даже не пытаясь обернуться.