Дорогой актёр одной роли, мы снимем что-то похлеще «Головы-ластика»!

Тошинори сидел неподвижно, сцепив пальцы на коленях. Его взгляд бегал по комнате — от камеры к осветительным приборам, от приборов к стенам, от стен к собственным ботинкам. Тишина затягивалась, как петля. — Я… — начал он, сглотнул и осёкся. Айзава не шевельнулся. Он смотрел на Тошинори с тем же выражением, с каким смотрел на неудачные дубли: без злости, без разочарования, просто фиксируя факт. Айзава ждёт. Он видел это сто раз: оскорблённое лицо, резкое «до свидания», хлопок дверью. Интересно, Всемогущий из тех, кто пожалуется агенту, добавит его почтовый адрес в чёрный список, надавив на союз кинематографистов или из тех, кто вежливо откажется, рассыплется в извинениях, уйдёт. Тошинори вдруг улыбнулся — нервной, дрожащей, почти детской улыбкой. — Я ещё могу… могу лизнуть локоть. Ластик замер. Его бровь дёрнулась — едва заметно, на миллиметр. Что? Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но Тошинори уже говорил дальше — сбивчиво, торопливо, будто боялся, что его перебьют: — Свой локоть. Языком. Это трудно. Не у всех получается. У меня получается. Я тренировался. В детстве. На спор. Я могу показать. Если нужно. Если это… — Вы что, не слышали, что я сказал? — голос Айзавы был равнодушно ледяным, он оперся локтями в колени. — Не тратьте мое и свое время. Тошинори замолчал, убирая руку обратно на колено. Его улыбка погасла. Его пальцы, сцепленные на коленях, дрогнули. Айзава смотрел на него. Айзава без нетерпения, без сочувствия ждал. Сейчас, думал он, шоумен скажет что-нибудь вроде «это непрофессионально» или «я не для этого сорок лет строил карьеру». И уйдёт. И Айзава наконец-то останется один, с чистой совестью и возможностью сказать себе: «Он отказался сам». Тошинори Яги медленно поднялся со стула, немного постоял, неловко потирая сложенные в кулак пальцы большими и наклонился к обуви. Айзава на автомате с раздражением хочет повторить уже сказанное, что разуваться не обязательно, пол немытый, и вдруг понимает: актер просто выполняет его поручение. Он раздевается. Айзава открывает глаза шире обычного, впервые за вечер выглядя сбитым с толку. Тошинори расшнуровывает ботинки парой движений, снимает обувь отточенным движением от подошвы к пятке, в чистых, слишком белых для грязного пола носках отходит к центру пустого павильона, где установлена одинокая лампа, дающая резкий, безжалостный свет. И начинает снимать одежду. Это не стриптиз. Это не имеет ничего общего с сексуальностью. Это похоже на снятие отшелушившейся кожи со старой мозоли на пятках. Он расстегивает ремень и не старается понравиться. Его ладони непропорционально большие, такие же нелепые, как огромная бляха на ремне. Он сутулится, чтобы ослабить ремень с первого раза без суеты. Но отчего-то именно это зрелище завораживает. Айзава смотрит — не отводит взгляд. Он и не такое видел. Но что-то в этом есть. В том, как Тошинори не спрашивает «зачем». Не говорит «это унизительно». Просто раздевается. Как раздеваются люди где-нибудь в общественном месте, скажем, в сауне или торговом центре. Ремень вытягивается из мешковатых брюк с приятным шорохом. Расстегивается пуговица на штанах. Движения узловатых пальцев торопливы, сбивчивы, но расстегивают молнию на джинсах без колебаний. Айзава его не останавливает. Профессиональная деформация давно атрофировала его восприятие тел. Тело актёра — всего лишь фактура. Тело актёра — всего лишь фасад, которому можно придать любой контекст и любую… Руки проникают под футболку, локти путаются в ткани, будто паук внутри непрозрачной паутины, Тошинори снимает мешок одежды через голову, застревая в белой ткани подбородком. Айзава видит шрамы. На груди. На животе. Следы от пуль, следы от ножевых порезов — старых, грубых, не похожих на пластическую хирургию. Это не тело актёра. Это тело человека, которого разорвало на куски. Разорвало чуть ниже сердца. Тощее, жилистое тело было похоже на дерево, выжившее в тайфун. — Достаточно. Айзаве приходится остановить его, подняв ладонь. Увиденное напоминает брешь в четвертой стене. Режиссеры недолюбливают татуировки, потому что они убивают «чистый холст» тела. Со шрамами дело обстояло сложнее. Их банально сложно снимать, как любое другое увечье. Футболка, минуя лохматую голову, застревает на локтях, Тошинори поднимает взгляд, неловко пытаясь выпутаться из ткани с выражением тихой досады на лице, в миг сменившимся на тревогу. — Я сделал что-то не так? — именитый актер замер в сгорбленной из-за скованности собственной одеждой позе. Айзава не смотрел на лицо, он не отводил глаз от рубцовой ткани. — Всё так, это просто была проверка на вашу готовность к съемкам. — Я… я могу раздеться полностью. Длинные, нескладные, худые руки. Гибкие, как ветви деревьев. НАТ. ЛЕС. ДЕНЬ. Шумит ветер, под ним гнутся ветви. В ветвях на ветру болтается целлофановый пакет. ЗАТЕМНЕНИЕ КАДРА Айзава моргает. Никаких сантиментов. Никакого волнения. — Не надо. Тошинори не двигается. Футболка соскользнула с локтей сама и сползла на запястья. Его тело — карта войны, скрытая от обывателя не хуже карты сокровищ. Айзава пытается вспомнить, читал ли он новости о кумире своей юности, и не мог. Айзава решает повторить. — Вы можете одеться. Пробы окончены. — Нет. Айзава поднимает брови, он впервые видит настолько мрачный и решительный взгляд. Тошинори тянет брюки к коленям. — Прежде вы сказали, что мне нужно раздеться полностью, и я разденусь полностью, потому что я готов. Его движения всё ещё спокойны, методичны. Он опускает штанины к щиколоткам, затем, придерживая их снизу, вытаскивает одну ногу за другой, будто цапля, наступившая на лягушку, готовый остаться в одном белье… Нет, Айзава понимает, что ошибся, когда видит пальцы шоумена на резинке трусов. — Я сказал. Стоп. Снято. Тошинори понуро останавливается, опускает руки, замирает, будто изваяние-сталактит или сталагмит. Айзава поднимается со стула, но его намерение перебивает растерянный вопрос: — П-п… п-почему? Я вас не устраиваю? — Ластику показалось, что шоумен искренне расстроен. Едва перевел взгляд со шрама на сжатые кулаки и решительное выражение лица. — Плохо выгляжу? Я могу набрать вес. Я… могу скинуть, если надо. Чаще упражняться или совсем перестать. Дело в цвете волос? В волосах на теле? Дело в шраме? Я могу сбрить волосы. Я могу их обесцветить, покрасить. Я… могу сделать операцию. Айзаве становится стыдно. Почему-то это чувство он распознал сразу. — Я попросил вас раздеться, потому что думал, что вы оскорбитесь и уйдете. Все звезды так делают. Тошинори медленно опускает руки. Не тянется за одеждой. Просто стоит — обнажённый по пояс, со шрамами на безволосой груди. Пытается сдержать кулаком вырывающийся из легких кашель. Он выглядит задумчивым. Его тело, как казалось, не подходило герою телешоу, которое он когда-то вёл. Никаких суперстероидов, никакого грима. Никаких накладных мышц из шоу. Он сильно похудел, изменился до неузнаваемости даже его силуэт. Ластик увидел уставшего, но всё ещё сильного мужчину за пятьдесят. Он увидел шрам, который Тошинори Яги прятал за улыбкой и искусвтенной мышечной формой. Теперь он хотел увидеть за этим шрамом, за этим телом — изношенным, в шрамах, далёком от глянцевых стандартов — самого человека. — О… тогда… раз я не ушел, — блеск глаз, странное воодушевление, дрожащие прежде пальцы складываются в решительный, ободряющий кулак, а на лице образуется широкая, знакомая улыбка. Айзава вздрагивает, распахнув глаза: в смысле? Номер-один-на-ТВ не таит обиды? — М-может дадите мне ещё задание, чтобы убедиться в моей готовности следовать за вами, Ай-айзава-кун?! — Вы не ушли. Вы зашли слишком далеко. В телешоу вы выглядели иначе, — Айзава замечает, как пальцы Тошинори Яги вздрагивают, пока складывают футболку на стул. — И я, наконец, увидел вас под правильным углом. Смесь робости и упрямства, Айзава вдруг понимает: он сам не защищается. Он больше не обороняет своё искусство от чужака. Он просто смотрит. И видит. Он видит кадр. Ему захотелось снять Тошинори голым. **ИНТ. СЪЁМОЧНЫЙ ПАВИЛЬОН — ДЕНЬ** Знаменитость, уставшая от роли, скованно закинув нога на ногу, ждет вердикта режиссера, не веря, что ему удастся вырваться из амплуа, он, сам не замечая своего изящества, мирно покачивает ногой, глядя куда-то мимо пола. Нервозность и смирение переплетаются в одном образе и становятся визуальной поэзией. ЗНАМЕНИТОСТЬ: (издает гулкий кашель, виновато озираясь на стены, утирает губы сгибом пальца, никакой спеси, никакого энтузиазма, и всё же настойчивость) ЗАТЕМНЕНИЕ КАДРА. Айзава моргает. Моргает снова, но уже поздно смаргивать второе впечатление — он уже видит кадр. Он уже мыслит категориями открытого его взором образа. Ластик указывает на стул. — Закиньте ногу на ногу. Да, прошу вас. Тошинори садится на стул, смахнув футболку на пол четким движением, и робко выполняет задачу. И Айзава кивает. Да. В этом определенно что-то было. Ему не показалось. Он взял пере-чрезмерно-работанный материал и пере-делал-работал его. Айзава уходит от стула. — Нет нужды. — произнёс Айзава, и его голос прозвучал как щелчок затвора. — Роль ваша. График ненормированный. Если вам это не подходит… — он собирает волю в кулак, не зная, сказать «выход там» или «я подстроюсь». — Мне п-п-подходит! Не беспокойтесь! Напряжение сменяется облегчением. Лицо режиссера разглаживается, становится мятым, как банка кофе. — Отлично. Вы готовы работать с деконструкцией жанра? Отлично. Я хочу вас познакомить с другими актерами. — У меня… у меня есть почта, чтобы не переговариваться через Незу-сана, ведь вы вышлете мне сценарий? — Нет. Предпочитаю обсуждать его вслух. Ластик накрыл рот ладонью, тщательно обдумывая свои слова, лишь бы не ляпнуть «я хочу вас в своем фильме». Он надеялся, что его не выдает лихорадочный взгляд законченного фанатика. Нужно было держать лицо. Держать себя в узде. Он нащупал нерв человека, чья усталость эволюционировала в новый виток силы. Не звезду. Не символ. Не героя старого шоу. Он увидел человека, готового отдавать себя наизнос годами, который готов раздеться до костей, до кишок, до операции на шрамах — лишь бы …лишь бы что? — Так почему вы пришли именно ко мне? — Айзава с интересом округляет взгляд, выключает лампу, выткнув удлиннитель из розетки, и Тошинори, стоящий слишком близко к лампе, инстинктивно щурится от перепада света. — Эм, ну …в-вы работаете в таком необычном жанре… Тон Ластика стал отдавать резкостью стали, деловой тон с острой хваткой: — Вы смотрели мой фильм? Мои студенческие разработки? — и вдруг фыркает, будто всего лишь пошутил, — Незу вам меня сдал? Тошинори краснеет: — Н-на самом деле нет. Мне просто… я просто слышал ваше имя. Я подумал, что… что… я могу попробовать. — Понятно, — тон человека, принимающего к сведению, но совсем не близко к сердцу. Айзава сворачивал провода, наматывая их на локоть. — Что ж. Вам придется смириться с моими методами, раз вы не знакомы с моим творчеством. Возможно, посоветоваться с агентом? Нет? — Я полностью доверяю вам. Я пришел к вам. Я ваш. — Вы меня даже не знаете, — Тошинори стыдливо молчит, Ластик не собирается напирать, — ладно, раз вы пришли ко мне и прошли пробы… Вам не обязательно смотреть мой фильм, я жду от вас выполнения поставленных задач, а не совпадения взглядов. Так что… до завтра. Завтра приступим к съемкам. Вы же готовы сниматься голым? Это принципиально важно. — Раз надо было раздеться на пробах, логично, что это потребуется и в кадре… — Не логично. Так вы готовы? — Да, я готов. — Отлично. Я перепишу под вас свой сценарий. — Я вас не подведу! Повторюсь, я весь ваш, Айзава-кун. Он нащупал нерв персонажа, который идёт до конца. Его готовность стереть свою идентичность — от волос до шрама, чтобы подойти для роли, показывает, насколько глубоко его отчаяние. Он готов буквально уничтожить себя, лишь бы его приняли. Это было… то, с чем Ластик был готов поработать.