Чёрный квартал

      Два слова. Касл Ком.        Деревушка в Уилтшире населением сто тридцать пять человек, половина из которых волшебники в уже давно преклонном возрасте. Они сами, конечно же, предпочитают слово «почтенном». Особенно мужчины. Особенно мистер Поллукс из пекарни на углу, что вместе с хрустящим хлебом выдает каждой представительнице женского пола в возрасте от пяти до пятидесяти комплимент о красоте глаз, волос и даже мочек ушей.       Касл Ком теперь почти что второй дом. Он как тот самый родитель выходного дня.       Я аппарирую за секунды. Дождевые тучи плотно обнимают небо, не давая закату завладеть горизонтом.        В надежде, что будет дождь, я сменила перед выходом тонкую рубашку на кусачий вязаный свитер. По радио еще с выходных передавали безвозвратное похолодание уже к середине новой недели. Так и вышло. Улыбчивые синоптики не лгали. Холодный ветер колется по линии пульса и завывает все громче, будто раздосадованный неспособностью пробиться сквозь пальто.       Вокруг все пахнет лесом, слегка подгнившей листвой и озоном. Свежо.        Каменный мостик, к которому я мягко приземляюсь, полностью облеплен влажным разноцветным покровом. Будь я лет на десять младше, могло бы повести от ярких пятен под ногами после столь далекого прыжка из Лондона, но мне уже чертов тридцать один. Аппарация, несмотря даже на наличие машины в повседневной жизни, привычна как чашка кофе по утрам, и потому я без раздумий ступаю на скользкую кладку, шагая в сторону дома Поттеров, уже виднеющегося за раскидистыми ветвями деревьев.       Гарри с Джинни перебрались в пригород Уилтшира через год после войны, быстро поняв, что шумный город не их идеальное место. Они как парочка неразлучников, не сговариваясь, почти одновременно захотели тихой размеренной жизни вдалеке от суеты, достигаторства и постоянных попыток никогда не спящих журналистов поймать больше моментов народного героя и его избранницы.        После того как Джинни, не выдержав очередной вспышки фотоаппарата, превратила одного из репортеров «Пророка» в летучую мышь, Гарри принял меры. Уже на следующий день, предварительно посетив Гринготтс, он купил небольшой двухэтажный коттедж, расположенный в полном уединении. Более ста миль от Лондона и никакой помпезной роскоши. Только зеленые поля, густые леса и спокойствие.        Я знаю, друг на него уже давно засматривался: мельком упоминал пару раз, когда мы оказывались наедине и забирали из холодильника по очередной бутылке «Бирра Морéтти». Но Гарри никогда не давил. Он просто ждал, когда Джинни добровольно будет готова покинуть квартиру в центре.        А это случилось бы обязательно.       Мои лучшие друзья, впрочем, наверное, как и все дети войны, так долго и отчаянно жертвовавшие столь многим ради высших целей и блага других, теперь просто не могли поступиться собственным комфортом. Это казалось невозможным. Ненужным. Если только ты не склонен к садомазохизму.       Изо рта всплывает маленькое облако пара. К ночи станет совсем холодно.       — Гермиона пришла! — слышу я пронзительный детский крик, не успев приблизиться к главному входу и на полметра.       — Гермиона!       Следом торопливый топот маленьких, но быстрых ног, глухой звук распахивающейся настежь двери и звонкий перелив медного колокольчика, висящего над ней.       Окружающая тишина нарушается радостью.       — Ты пришла! — повторяет Лили, вылетая на улицу в одних вязаных носках, что, я уверена, мокнут в первый же шаг по осенней земле. Рыжие волосы, когда-то убранные в косу, развеваются на ветру, а на щеках сразу же проступают пятна румянца.       Эта девочка в пять — настоящий ураган. А что ждет впереди? Лили собрала в себе все черты своих родителей: бесстрашие, до боли живой интерес к жизни, врожденное бунтарство и неуловимое органам зрения сияние, что поселилось в ней с того самого дня, как она научилась переворачиваться со спины на живот и обратно, гордо кряхтя своим подвигам.       — Привет, лисенок, — на бегу подхватив малышку на руки, я по привычке щелкаю по вздернутому носу с яркими веснушками, зная, что она непременно потянется его почесать.       Реакция не заставляет себя ждать: Лили, слегка морщась, фыркает словно маленький взъерошенный зверек и тут же трет нос ладошкой. Не улыбнуться при виде этого невозможно.        — Я так ждала тебя, — неожиданно тихо говорит она, оборачивая тонкие ручки вокруг моих плеч. Мир вокруг моментально становится мягче. Ощущение от того, как маленькие пальчики бережно, но в то же время сильно обнимают, касаясь шеи за плотным воротом свитера, пускает теплые мурашки по спине. — Ты давно не приходила.       — Прости, милая, — отвечаю, прижимая ее ближе к себе, и поворачиваю обратно к дому. — Постараюсь больше не пропадать надолго.       Шаг. За ним другой. Ботинки слегка увязают в мокрой земле, оставляя темные ребристые отпечатки.       — Обещаешь? — отстраняясь, Лили поднимает на меня глаза. Точки зрачков на фоне ярко-зеленой, почти изумрудной радужки, смотрят прямо и ждут ответа.        — Я очень постараюсь, — слова отдаются чем-то большим, чем рядовое обещание.       — Поклянемся на мизинчиках? — предлагает она, хитро улыбаясь.        Губы тянутся в ответной улыбке, пока я закрываю дверь за нашими спинами с помощью невербальной магии.        — Лили Луна Поттер, — раздается голос Джинни совсем рядом, прежде чем я успеваю ответить. — Ты поклялась мне на мизинчиках, что не будешь больше выбегать на улицу. Кажется, это было сегодня утром, не так ли? — выйдя из кухни, она останавливается у лестницы и упирается рукой в бок. Тонкие огненно-рыжие брови в точности как у дочери приподнимаются, пуская по лбу небольшую морщинку.         — Ну мам…       — Никогда не обещай того, что не сможешь выполнить.       С этим не поспоришь.       — Прости, — мямлит Лили в ответ на строгость, не заметив, как на самом деле уголки губ ее матери слегка приподняты. — А можно… — она на мгновение сжимает в кулачке край моего пальто и, будто набравшись смелости, приподнимает совершенно щенячьи глаза на Джинни. — Можно я подарю подарок Гермионе прямо сейчас? — спрашивает она, и я чувствую, как крохотное тельце, все еще находящееся в руках, дрожит от нетерпения.        Как можно отказать ей? Как можно отказать тому, кто так на тебя смотрит?       — Конечно, — теперь уже без утайки, широко улыбнувшись, отвечает Джинни. — Неси.       Я едва успеваю опустить Лили вниз. Голые ноги в мокрых носках начинают бежать намного раньше, чем касаются твердой поверхности пола. Спустя секунду она уже взбегает по лестнице вверх, скрываясь в коридоре, ведущим к комнатам. Последней перед ее исчезновением я отчетливо вижу пятку, на которую прилип маленький желтый листик.       Мило.       Лили — синоним слова мило.       — Привет, — подруга тянется ко мне с теплыми объятиями.        — Привет, Джин.       — С днем рождения, — шепчет она мне в висок. От ее выбившихся из пучка волос, что теперь щекочут мне скулы, пахнет корицей и терпким розмарином. Пряный, согревающий аромат моментально заставляет расслабиться.       Собственные руки находят друг друга и смыкаются некрепким замком за спиной Джинни.       В этом доме обниматься обязательно. Не из вежливости или потому что так принято, а крепко и всегда искренне. Объятия часть ежедневного ритуала Поттеров, которым они с радостью делятся со своими друзьями. Со мной.        Гарри и Джинни никогда не заставляли чувствовать себя лишней. Даже когда я молчала или наоборот неоправданно резко бросалась острой фразой, за которой непременно следовало сожаление. Они никогда не давали повода усомниться в собственной нужности и важности. Но несмотря на это, порой я все же чувствую себя никем иным, как подкидышем на пороге этого теплого дома. Кажется, что в некоторые особенно темные дни я одним своим присутствием делаю это идеальное семейство неправильным.        — Спасибо, — говорю, отстраняясь. В доме тепло, и оттого желание снять пальто поскорее становится невыносимым. — Аромат просто восхитительный.       — Приятно слышать, — Джинни отступает на шаг, позволяя мне избавиться от верхней одежды, оставив ее на маленьком деревянном крючке у входа. Рядом с тем местом, где Гарри совершенно по-магловски оставляет карандашные метки о росте дочери, отмеряя футы и дюймы строительной рулеткой. — Это ведь ужин в твою честь.       — Я вообще-то просила ничего не готовить. Мы же будем вчетвером? Падма сказала, что не успевает, а Лили ест, как птичка.       — Да даже если бы мы были вдвоем, — с наигранным недовольством бросает она. —  Ты за кого меня принимаешь? За флегму, что выдает чертовых улиток за сытный аперитив?       Я выдыхаю некоторое подобие смешка, счастливо жмуря глаза. Хочется сказать, что совершенно не всем на этой планете даны потрясающие способности к готовке, но едва я успеваю раскрыть рот, как с лестницы, словно ветер, закрученный в девчонку, сбегает Лили со звонким вопросом:        — А что такое «флегма»?        — Да, Джинни, расскажи поподробнее про флегму, — говорю я с едва слышным сарказмом.        — Это такое дикое животное, милая, — Джинни с легкостью находит ответ.       — А как оно выглядит?        — Подари-ка Гермионе уже ее подарок, — мягко уводит тему подруга, пока смех с новой силой забивается мне под кожу.        На самом деле Джинни давно приняла Флер в семью. Намного раньше миссис Уизли, еще до свадьбы. Просто девочке, выросшей среди шести братьев, в доме, где огромные кастрюли жаркого томились по три часа, а хлеб пекли каждое воскресенье в немыслимых количествах, не до конца понятна французская микро-кухня. Но зато очень понятна в меру шутливая язвительность в качестве средства выражения симпатии, а также значение слова «семья».       — Это тебе! — Лили, помявшись с ноги на ногу, протягивает мне небольшую коробку, до этого крепко прижатую к груди. — Мы за месяц начали собирать сокровища, чтобы успеть.       — Сокровища? — переспрашиваю с улыбкой, на что малышка, хитро улыбаясь, кивает. — Давай посмотрим.       Аккуратно взяв в руки перевязанную красной атласной лентой коробку, я замечаю, что тонкие бумажные края чуть влажные, должно быть, от того, как крепко и волнительно ее держали по пути из комнаты.        — С днем рождения!       В первую секунду, когда я откидываю крышку и вижу содержимое, дыхание перехватывает от красоты.       Внутри и вправду сокровища.       На подложке из множества красных леденцов-сердечек поблескивают маленькие бусины, будто крошечные светящиеся сферы, нанизанные на тонкие нити между закрученными ракушками и миниатюрными морскими звездами. Даже в теплом свете лампы они переливаются всеми оттенками радуги: от перламутрового до сине-золотого, а под некоторыми углами и розовато-фиолетового.       — Музыка ветра, — уточняет Лили на всякий случай. — Когда мы смотрели мультик про рыбок, ты рассказывала, что очень хочешь такую штуку, а еще увидеть море, но все никак не успеваешь из-за работы, — сказано очень серьезно и лишь немного стеснительно. — Поэтому я попросила маму с папой перенести нас к океану и собрать их для тебя. Ну, чтобы море было рядом и пело тебе. Всегда.       К чему подготовиться невозможно, так это к собственной чувствительности. Не чувствам в целом, а именно к их обостренности.        Я не сразу нахожу слова, чтобы ответить.       — Это… это так красиво. Большое спасибо, лисичка.       — Они из Сиднея, — выпаливает Лили. — Там кенгуру ходят прямо по улицам. Я сама не видела. Мы были только на пляже, но папа сказал, это так. Прям как с ослами в Англии, представляешь? Ты была в Австралии, Гермиона?        — Однажды, — отвечаю, чувствуя, как немеет тело. Голос, кажется, вот-вот сорвется. — Но я никогда не видела кенгуру.        — Значит, в следующий раз можем воспользоваться порт-ключом вместе, — говорит она буднично, будто речь идет о прогулке до соседнего дома.       Но дело в том, что для нее оно так и есть. Для Лили Австралия — это место, где живут мечты о море и прыгучих животных с длинными хвостами. И только для меня отправиться в Сидней приравнивается к повторному изъятию сердца из грудной клетки.

⸻

      Внутри каждого человека живет множество разных версий его собственной личности. С годами они могут множиться или наоборот сокращаться. Я не исключение. Разные версии меня для совершенно разных людей поселились внутри, никого не спрашивая, уже очень давно. Гермиона-старший-аврор на заданиях, Гермиона в тот единственный день в году, Гермиона в нóчи, проведенные рядом с Виктором, или со случайным незнакомцем из магловского бара. Но одной из главных всегда была и навсегда останется Гермиона, которая приходит на ужин к Поттерам и реже к Падме. Эта версия самая теплая и принадлежащая больше друзьям, нежели мне самой.       — Как дела на работе? — спрашивает Гарри, отодвигая вилку в сторону, пока Джинни опускает на его тарелку последнюю, несправедливо залежавшуюся в общей миске, ложку салата.        Он наверняка наелся, как, впрочем, и все мы за последние пару часов, но отказаться от того, что приготовили женщины Уизли, он никогда не был в состоянии. Сколько себя помню, лучший друг плотно утрамбовывал абсолютно каждую крошку, дабы не задеть чувства тех, кто тратил для него время на кухне. Это было чем-то вроде его личного кодекса чести.       — Лучше расскажи, как обстоят дела с Крамом? — Джинни перебивает вопросом вопрос и обратно усаживается на свое место за круглым деревянным столом. Подобрав ноги под себя, она всем своим видом намекает, что ждет развернутого ответа.       — Как обычно, — я пожимаю плечами. Мне действительно нечего добавить к этому. Из нового в моей жизни только пожиратель смерти и карта на собственном теле, транслирующая его точное местоположение. — Лучше расскажи мне еще что-нибудь про вас, — выдыхаю, откидываясь на спинку стула. Сознание после бутылки пива легкое, а тепло комнаты, навеянное огнем, будто пробралось в нити свитера: согрело до размягчения суставов и теперь просит слегка прикрыть глаза. — Кто знает, когда расследование закончится и я опять смогу приехать на ужин.        Взгляд соскальзывает в сторону, к потемневшему миру за окнами эркеров, выходящих во внутренний садик и к камину. На узкой софе со стегаными подушками прямо напротив огня крепко спит Лили. Переутомленная и переполненная впечатлениями, малышка задремала, едва выйдя из-за стола. Пламя тихо потрескивает, окрашивая ее губы-бантики в теплый оттенок персикового. Раскрытая ладошка с ослабевшими перепачканными пальцами все еще хранит недоеденный черничный маффин. Сытая усталость забрала ее в царство Морфея очень быстро. Так случается довольно часто. Этот ребенок истрачивает энергию подчистую, а после засыпает так крепко, что, реши мы прямо сейчас сыграть на трубе партию Генделя, вряд ли даже шевельнется.       Я тихо шепчу заклинание очищения, что стирает надкусанную выпечку и остатки ягод из реальности.       — Уже не знаю, что у вас значит «как обычно», — говорит Джинни, бросаясь в меня морковной палочкой и напрочь игнорируя мои пожелания о дальнейшем диалоге. — Как обычно делаешь вид, что тебе все равно на него?       — Я никогда не «делаю вид».        И именно поэтому у нас все как обычно.       Джинни знает об этом. Знает, что после Рона я ни разу не завела даже близкого подобия нормальных отношений. То, что связывает нас с Крамом на данный момент времени, — мой максимум. Он все еще слишком нормальный, я нет. О чем вообще может идти речь, если за прошедшие десять лет после войны я не подпустила к себе достаточно близко никого нового. Гарри, Джинни и Падма — мой неизменный круг доверия, который я совершенно не стремлюсь расширять. С другими при повторных встречах сложно и всегда непонятно. Кто бы что ни говорил, но люди, пережившие ужасы войны, отличаются. А я в какой-то степени больше других. Итог: никаких новых друзей и тесных привязанностей, что могли бы потенциально по прошествии времени стать потерями.        — Может… — Гарри отрывает меня от мыслей, покачивая в руках бутылку и завороженно наблюдая игру еле различимых оттенков. — Может, ты как-нибудь приведешь его на ужин?       Смешно.       — Тут нет лишних стульев, Поттер, — бросаю я с улыбкой, сводя все в шутку, но по взгляду из-за стекол круглых очков, стремительно скользнувшему в мою сторону, вижу уже привычную обеспокоенность.        Лишних стульев не было не за этим столом. Их просто не было в моем сердце. Гарри знает это, потому, посмотрев с нажимом еще мгновение, он кивает, а затем растягивает губы в легкой улыбке на грани грусти и снисходительности. Он видит меня насквозь и лишь делает одолжение, не продолжая развивать данный разговор.        По крайней мере сегодня вечером.

⸻

      — Вот же ж черт! — кряхтит Гарри, ударяясь ногой о ножку кресла-качалки. Скрип лакированного дерева коротким эхом отзывается в ночи. — Темно, как в заднице у тролля.       После светлой гостиной моим глазам тоже потребовалось время, чтобы научиться различать очертания всего вокруг. По-хорошему стоило бы зажечь «Люмос», но Поттер, вопреки собственному недовольному ворчанию, так же, как и я, продолжает шагать на ощупь, уже через секунду опускаясь на ступеньки террасы совсем рядом.        — Как там Оттери-Сент-Кэчпоул?        — Стоит.       Вопрос слишком размытый. Почти риторический. Я могла бы и не отвечать. Гарри и Падма единственные, кто знает о моих ежегодных поездках к Луне и Дейзи. Для остальных я просто за городом восполняю ресурсы в уединенном одиночестве. Боюсь представить, что было бы, узнай Джинни, где я на самом деле нахожусь в свой день рождения.       Почувствовав, как на мои плечи опускается теплый плед, я сразу же с благодарностью улыбаюсь. Очень вовремя. Губы наверняка побелели от холода. Я вышла подышать минут десять назад, не взяв с собой даже пальто. Хотелось смыть ветром алкоголь и остыть до дрожи в пальцах. Все же несколько бутылок «Бирра Морéтти» постепенно превратили гостиную Поттеров в мировую ось, вокруг которой начали слегка размываться предметы. Коварство светлых лагеров предсказуемое, но оттого не менее опасное.       — Выглядишь неплохо, — вдруг произносит Гарри, укладывая голову поверх рук себе на колени и поворачивая ее в мою сторону. — Замерзше, но неплохо, — в свете тусклой луны я с трудом различаю его силуэт.        — Какие комплименты, — смешок вырывается наружу с облачком пара. Термометр, будь он здесь, точно показывал бы ниже нуля. — Неплохо в сравнении с чем? — полностью отзеркалив его положение, я безуспешно всматриваюсь в лицо напротив. Мы сейчас будто дети в Хогвартсе: под чарами, сжавшиеся в размерах, шепчемся о секретах, сидя на диване гостиной Гриффиндора. — С прошлым ужином? С позапрошлым? Или с учетом того факта, что я теперь работаю в паре с гребаным ПСом?       — Наверное, все из перечисленного, — звучит спокойно и задумчиво. — Я видел статью в «Пророке», — Гарри стягивает очки, сразу же принимаясь разминать уставшие глаза и то место на переносице, где прозрачные носоупоры оставили тонкие красноватые следы. — Про Малфоя, я имею в виду. Люди у Министерства действительно митингуют?       — Да. И это только начало.       — Звучит хреново.       — Я знаю.        Молчание накрывает нас словно одеялом.       За городом тишина другая. Она в некоторые промежутки суток совершенно безмолвна.       — Надеюсь, он будет полезен вам, — не знаю сколько мы сидим замерши, прежде чем эти слова прерывают момент затишья.       — Только тогда я и смогу переварить все это, — произношу, растирая кончик носа тыльной стороной ладони. — Я… Мне кажется, я переступаю через столь многое внутри себя, чтобы работать с ним. Я обещала себе: ни один Пожиратель не получит прощения. Каждый будет найден и наказан в соответствии с законом. Ради всех, кого мы потеряли, — эти слова ощущаются холоднее ночного воздуха. — И что в итоге? — я качаю головой, разочарованная собственным же признанием. — Пока его помощь минимальна, мы только начали, и неизвестно, на каком этапе случится прорыв, — сильно вдаваться в подробности сейчас нет смысла. Благодаря Драко мы точно зафиксировали личность, но это все еще ничтожно мало для громкого, приводящего к успеху, прогресса. — Мне просто нужно задушить принципы и идти вперед.       — Чего стоят принципы, что не приводят к результату? — тихо спрашивает Гарри.       — Очевидно именно поэтому Драко сейчас греет задницу в квартире в центре Лондона, а не в Кроус-Хилл.       — Я думаю, это правильно.       — Неужели начнешь речь о том, что он тоже жертва обстоятельств? — я дотрагиваюсь до края пледа, словно проверяя, можно ли этим куском шерсти спрятать еще и свое недовольство.       — Ты знаешь мою точку зрения насчет этого. Знаешь, что я не собираюсь оправдывать его прошлые поступки, — Гарри, не надевая очков, поднимает глаза к звездному небу. — Но я все еще считаю их спонтанными и совершенно непредсказуемыми. Как будто… не до конца его.        — Ну конечно, — фыркаю я. — Он сначала стал пожирателем из-за угроз Волан-де-Морта, а после пытал членов Ордена из-за какого-то нового, неизвестного нам обстоятельства, — будь у Малфоев реальный шанс доказать невиновность Драко, я не сомневаюсь, они бы сделали это еще в суде. В чем смысл утаивать подробности, потенциально способные вынесению другого, более милосердного приговора? — Не начинай. Мы обсуждали это сотню раз. Там не в чем сомневаться.       — Мы живем в мире сомнений, Гермиона. Я, ты, кто-то, кого мы еще только узнаем, — Гарри не спорит, просто рассуждает вслух. — Люди сомневаются даже в правильности выбора блюда, съеденного за завтраком, что уж говорить о более глобальных вещах, — он на мгновение замолкает. — Я просто думаю, что иногда… иногда стоит дать шанс не потому, что кто-то его заслуживает, а потому что без этого шанса все остальное может разрушиться.       Черт. Гарри Поттер — поистине ученик своего учителя. Дамблдор мог бы гордиться тем, кого воспитал. Еще в Хогвартсе он бы никогда не заговорил о подобном прощении, если это можно так назвать, но сейчас…        — Такие пронзительные философские речи, что буквально тянет утереть слезу.        Гарри подтягивает воротник вязаного свитера почти до самых губ, пока его широкая грудь сотрясается от легкой вибрации смеха.       — Больше ты не сможешь говорить Рону, что его эмоциональный диапазон ограничен. Посмотри на себя.       «Для того чтобы хоть что-то говорить Рону, нужно как минимум поддерживать с ним связь», — думаю я, но эта мысль остается неозвученной. Вместо этого я совершенно по-детски закатываю глаза и несильно толкаю друга в плечо.       — И все же, — с внезапной серьезностью продолжает друг под короткое движение палочки. Гарри очерчивает в воздухе дугу с шелестящим «Маффлиа́то», и нас моментально накрывает звукоизоляционным полотном. — Если это Беллатриса, он — идеальный инструмент для ее поимки, — говорит он уже в глухой тишине. — Никто не был близок к ней так, как он. Никто из живых не знает ее лучше.       Я втягиваю холодный воздух, и не так давно выздоровевшие легкие отзываются острой болью. Оглядываюсь, будто боюсь быть пойманной, но мы все еще одни.       — Нам не стоит говорить о Беллатрисе, — отвечаю, заставляя голос звучать ровно. — Я рассказала тебе некоторые детали текущего дела из соображения вашей безопасности, а не потому что планирую вести совместное расследование.       — Ты рассказала мне, потому что мы все можем оказаться под ударом. Потому что боишься за нас, — отрезает он. — Сегодня это маглорожденные, завтра — все, кого она вспомнит.       — Гарри… — начинаю я, но в кармане джинсов вибрирует телефон. Дрожь пробегает по бедру. — Прости, — бросаю, вытаскивая гаджет, и сразу же принимаю вызов.       Обычно звонки в такое время не означают ничего хорошего.       Этот тоже не становится другим.       Через секундные помехи, сопутствующие соединению, на поверхность выходит едва сдерживающий ярость голос Эббота. Четко и без лишних вступлений сообщающий о том, что в хорошо известном нам квартале произошло очередное убийство.