Чёрный квартал

      Аппарация Крама лишена всякого изящества. Мы резко приземляемся на круглую площадку из темного гранита, разнося по небольшому пространству оглушительный грохот.       Приходится выставить правую ногу и пригнуться ближе к коленям для большей опоры. Потерять равновесие легче легкого, когда обычно помогающие держать баланс руки сейчас связаны за спиной. Да и вообще два перемещения подряд не всегда даются просто: в этот раз меня мутит, как бывало в детстве при первых неумелых прыжках в пространстве. Откуда-то снизу гортани ползет сводящая скулы тошнота.       По окружности пола холодным синим вспыхивают защитные руны, а после одна за другой выпускают по парочке лучей вверх, что, расширившись, накрывают нас с Крамом прозрачным куполом. Только в этот момент, окончательно сосредоточившись на новой реальности, я замечаю пару авроров, поднимающихся из-за небольшого стола с поднятыми в боевой готовности палочками.       Мы в Министерстве. А если точнее — в пункте временного содержания отдела магического правопорядка, как гласит табличка на стене у двери.       Я не удивлен местом нашего назначения, но, признаться, крайне заинтересован тем, что аппарация доступна прямо в эти стены вопреки убежденности многих в обратном. Скорее всего, эта и еще пара более секретных зон в качестве исключения работает на вход, не подчиняясь основным мешающим трансгрессии чарам. Полагать, что Министерство не оставляет себе никаких иных путей помимо каминной сети, — все же непростительная наивность. В случае Аврората, думаю, это исключительно вопрос удобства. Наверняка задержанных порой не представляется возможности и времени доставлять иным путем. Логично, что они открыли тут подконтрольный пункт приема.       Руны вокруг меняют цвет спустя пару секунд, загораясь теперь зеленым и растворяя поднятый ранее барьер. Мы, очевидно, прошли идентификацию.       — Сэр, мы... — начинает один из дежурных, тот, что помоложе с ярко-рыжими волосами. Он возвращает древко в поясную кобуру при виде моих скованных запястий, но Виктор толком не взглянув в его сторону лишь поднимает руку вверх, призывая к молчанию.       — Никому не входить в допросную, пока я не разрешу, — коротко произносит он на ходу, а после с очередным грубым толчком в плечо уже для меня добавляет: — Вперед.       В этом жесте, как и в его интонации, сквозит ни на минуту не угасающим раздражением.       — Вот и закончились пожирательские каникулы, — доносится сдавленный смешок за спиной. Естественно, когда я уже не вижу лиц.       Голос не тот, что немного робко попытался приветствовать раньше. Даже едва различимый он плотнее и ядовитее, точно принадлежащий второму, более взрослому грузному аврору. Тому, кто, как и многие другие, не способен сказать мне подобное в глаза. Привычный максимум — кривиться в отвращении.       Обращать на подобные фразы внимание не имеет никакого смысла. Они по большому счету просто озвучивают мнение большинства. Мне кажется, протестующие у административных стен не умолкают лишь потому, что не осознают, насколько на самом деле никто из Министерства не заинтересован в моем настоящем освобождении. Они боятся и верят, что их закон облечен в маски добропорядочности. Сам же я никогда не относился к участию в расследовании больше, чем к долгой прогулке под надзором, и совершенно не шутил, сказав Виктору, что не прочь ради разнообразия пройтись даже пару метров по Лондону. Даже в его компании. Даже со скованными руками. Другого случая может просто не представиться, а я люблю, когда холодный ветер путается в волосах. Странно, что за столько лет это ощущение не помутнело. К тому же, по счастливой случайности выходит так, что цели магического сообщества совпадают с моими собственными сугубо личными интересами. Я в относительном комфорте и намерен воспользоваться каждой минутой, чтобы осуществить давно задуманное.       Идти под тяжелое дыхание Крама приходится недолго. Пустынный коридор быстро достигает перекрестка, в конце которого зона лифтов, а по другим сторонам друг напротив друга просматриваются допросные и камеры. Уверен, сегодня я посещу и те, и другие.       — Заходи, — глухо звучит голос приоткрывающего передо мной дверь Виктора.       — Уже придумал, о чем хочешь поговорить? — спрашиваю, замирая напротив него, но не поворачиваю головы.       Даже не глядя, по чужим шумным вдохам и протяжным выдохом я знаю, что каждое брошенное мной слово может стать последним перед взрывом. Его предел намного короче Грейнджер. Им проще манипулировать, особенно располагая информацией, о ком именно он бы хотел поговорить в первую очередь и почему зубы с трудом не разжимаются последние минут десять.       Вместо ответа следует еще один толчок в спину. Ожидаемый. По инерции дернувшись вперед, я собственным телом раскрываю дверь, обнаружив внутри не только голые стены и пару предметом служебной мебели.       Допросная выглядит стерильнее Мунго. Она блестит металлом, встречает холодом и строгим взглядом цепких глаз Эббота.       — Садись, — начальник Аврората кивает мне небритым подбородком на место напротив себя.       Как приятно. Оказывается, меня давно ждут.       — Догадываешься, почему ты здесь?       — Боюсь, вам придется уточнить.       В этой игре с допросами под давлением важно не ходить первым, а грамотно оценивать позицию нападающего. Я знаю о чем говорю. Я прошел таких по ощущениям сотню и потому, склонив голову, выжидающе вглядываюсь в сгорбленный, немного сонный силуэт за столом.       Эббот, как и в последнюю нашу встречу, выглядит серьезным и придавленным грузом возложенной на него ответственности. Рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу, галстук ослаблен, аврорский жетон накренился вправо, но ему откровенно плевать на собственную неряшливость. Несмотря на поздний час Томаса Эббота вряд ли вызвали из дома. Скорее всего, он был тут. Бесконечная смена в окружении стен отдела не имеет рамок в отличии от его свободного времени.       Он наверняка пил: не много, но эта тяжелая поволока глаз под возрастными нависшими веками похожа на алкогольный туман, которого в прошлый раз не было. Хотя я вполне могу принять за правду факт того, что подобный эффект с легкостью могла возыметь и круглосуточная усталость. При обоих вариантах благосклонность аврора может распределиться в процентном соотношении пятьдесят на пятьдесят. Я не делаю больших ставок на собственную удачу.       Демонстративно отодвинув стул носком ботинка, я чувствую, как под тихий скрежет ножек об пол руки за спиной наконец расслабляются. Неужели без приказа? Крам молча снимает с меня магические оковы, позволив затекшим запястьям сменить положение. Каждое из них отзывается тупой болью. Виктор постарался, чтобы за столь короткий промежуток без движения мышцы все равно загудели под кожей. Уверен, это было необязательно. Частичное лишение подвижности — его персональный выбор и первый ответ на причинение вреда дорогим ему людям.       — Разве ты не привык к наручникам за столько лет? — с пренебрежением уточняет Крам в ответ на мою медлительность.       Предвосхищая реакцию на встречное обязательно острое высказывание, что крутится на языке, ухмылка охватывает все мое тело, но Эббот опережает, одним лишь взмахом руки останавливая возможную дерзость сразу с двух сторон. Жест, которым сам Виктор на входе заткнул дежурных, теперь адресован нам.       Еще какое-то время разрабатывая суставы, я оглядываюсь по сторонам и только после наконец усаживаюсь на предложенное место.       — Во-первых, я официально уведомляю тебя о получении первого предупреждения в рамках договора с Министерством, — начинает начальник Аврората, смотря прямо перед собой. — Надеюсь, ты понимаешь, что если твоего куратора ранят во время задания, это не может пройти бесследно? — без выражения спрашивает он. — Тем более при неимении свидетелей.       — Несомненно, — отвечаю ровно, ожидая продолжения. Пока все вполне предсказуемо — плохой пожиратель делает плохо всем вокруг себя. — Но, позвольте уточнить, — выставив локти на стол, я опираюсь на них, опуская подбородок на мостик натянутых пальцев. — Разве это единственное, что вас смущает? Конечно, вы все тут питаете теплые чувства к мисс Грейнджер, — не удержавшись, я бросаю взгляд в сторону Крама на слове «чувства». — Но разве столь экстренная транспортировка связана только с этим?       — Министерство обеспокоено тем, что при нападении Лестрейндж был ранен лишь сопровождающий тебе аврор, а подозреваемая, твоя кровная родственница, прошу заметить, — будто я и сам не знаю. Еще давно будучи мальчиком, я проснулся и стал племянником женщины, родственные узы с которой ощущались, как выжженное без анестезии клеймо. — Она почему-то без труда скрылась с места происшествия.       И вот оно. Настоящее.       Я не пострадал. Беллатриса все еще на свободе. Могу ошибаться, но что-то внутри горит от уверенности, что, сложись все иначе, получи Грейнджер ранения серьезней, окажись на грани смерти или вообще погибни, но возьми они в итоге убийцу на поводок, — это бы считалось лучшим исходом.       Тогда бы все было легче. Никаких вопросов и минимум сожалений. Двоих на не обжалуемый приговор с пометкой «казнь», а после, надев траурный черный китель, щедрая дань почестей пострадавшей героине войны.       — Действительно, странно, — говорю, делая вид, что внутри внезапно не заклокотало разъедающей внутренности яростью от того, насколько Грейнджер на самом-то деле может оказаться расходным материалом. Может, не для Виктора, но для Эббота вполне. Этот человек не только кажется жестким и непреклонным, он определенно точно таким и является. — Каковы итоговые обвинения, сэр? Сговор?       — Скажешь, я не имею оснований предположить подобного? — спрашивает, приподнимая густые брови.       — Не думаю, что мое мнение будет учтено.       Крам фыркает за спиной, а после поочередно перещелкивает костяшками пальцев.       Раз. Два. Три. Четыре. Пять.       — Также, я полагаю, имеет место быть еще одно нарушение, хоть о нем и не было заявлено, — звучит ровно в тот момент, когда я начинаю отсчитывать про себя новый круг суставной симфонии. — Аврор Грейнджер уведомила нас о нападении и необходимости медицинского сопровождения, но по имеющейся у меня информации была доставлена в Мунго с уже частично залеченной раной, — Эббот выжидает момент перед тем как продолжить. — Расскажешь, что за рана это была?       Сколько нарушений ему требуется, чтобы отвезти меня обратно в Кроус-Хилл? Двух, скорее всего, будет предостаточно.       — Беллатриса Лестрейндж рассекла ей шею, — произнося это вслух, я отчетливо ощущаю, как короткий импульс, похожий на судорогу, колется поверх предплечий.       — Травма была опасной для жизни?       — Вполне.       — Аврор Грейнджер сумела оказать себе помощь самостоятельно? — Эббот не дает даже вздохнуть. Он давит каждым словом несмотря на внешнюю усталость. За этой размеренностью его низкого голоса на самом деле скрывается нечто намного большее. — Мне повторить свой вопрос? — спрашивает грубее, поддевая ногтем палочку в наплечной кобуре.       Чтобы воспользоваться ей, ему понадобиться не больше секунды. Он мог бы убить меня прямо тут, если бы законом поощрялось подобное поведение.       — Это сделал я.       Лишь предполагая, что именно пропечатано под пунктами о расторжении контракта, я уверен, использование чужой палочки, тем более аврорской, как минимум не приветствуется. И это не беря во внимание этическую составляющую. Палочка волшебника никогда не являлась предметом общего пользования — это сугубо личный атрибут, которым не принято делиться даже с самыми близкими.       Честно, я удивлен, что почти беспрепятственно смог использовать палочку Грейнджер. Отклик древка был сильным: оно больше привыкало, чем пыталось отвергнуть мою магию.       — Каким образом? — Крам оказывается у стола в один шаг. Из-за этого движения вместе с воздухом в нос ударят крепкий запах табака. — Реализуемые тобой заклинания ограничены, — он нависает сверху, упершись широкой ладонью в металлическую поверхность, и отрывисто гремит над ухом. — На палочке блок на все, что сложнее «Акцио».       — Так у нас на двоих она была не одна, — поднимая глаза вверх, легко отвечаю я. Лгать в этом вопросе бессмысленно, а видеть, как лицо Виктора мрачнеет еще на пару тонов, хотя бы отдаленно напоминает просмотр развлекательного шоу. — Я воспользовался палочкой мисс Грейнджер.       — Ты… что? — выйдя из оцепенения, выплевывает Крам, и оттого, как он неосознанно склоняется над столом ниже, почти касается своей рукой меня в очередной раз и без разрешения, хочется свернуть ему все пальцы, что совсем недавно звучно щелкали суставами неровным тактом.       Вдохнув поглубже, я откидываюсь на спинку стула и, решив посчитать последний вопрос риторическим, обращаюсь к Эбботу.       — Я оказал первую медицинскую помощь вашему аврору. Минимальную для предстоящей аппарации. Если вы намекаете на то, что я состою в неком сговоре с Лестрейндж, то, боюсь, мои действия напрямую противоречат этой концепции, — Виктор, не получивший должного внимания, порывисто выпрямляется, пошатнув при этом стол до жалобного стона. Он возвращается обратно к стене и убирает неспокойные руки поглубже в карманы брюк. Дистанцирование сейчас его единственный путь возвращения самообладания. — Будь моей целью побег, я бы уже давно это сделал. Оставил бы Грейнджер умирать, и вы бы, как и все прошедшие месяцы, бились бы лбами о стены в попытках найти теперь не только свою подозреваемую, но и меня. Формула Патил станет бесполезной в тот же момент, как моя сопровождающая испустит последний вздох, — я пожалею о том, что говорю, но день был чертовски долгим, количество в нем глупых людей начало переходить все разумные границы, в связи с чем выбирать слова становятся сложнее. — У вас бы стало на одного свободного пожирателя больше. Скорее всего, образовалась бы новая гора трупов, и все еще наблюдался бы дефицит ответов, — тон немного скачет в конце предложения из-за сухости горла. — Но все это крайне не жизнеспособная версия, — говорю со всей прямотой, вместе с тем похлопывая внутренний карман пальто. Под пальцами пусто. Пачка сигарет, вероятно, выпала в Мунго. — Потому что я все еще тут, слушаю ваш замысловатый бред, — смешок, больше похожий на поверхностный вдох, слетел с губ. — То есть я хотел сказать: содействую в разрешении сложившихся недопониманий в ходе оперативной работы по делу.       Эббот вынимает палочку в ту же минуту, и, после точного росчерка, меня придавливает к столу. Успев в последний момент схватиться пальцами за металлический край и повернуть голову, удар смягчается, приходясь лишь частично на выступающую скулу и бровь.       Даже синяков не останется.       — Изъятие оружия у аврора в ходе задания для личного пользования, — каждое роняемое им в наступившую тишину слово звучит отдельно и уличающе. — Это тяжкое преступление. За такое можно моментально аннулировать все наши договоренности.       — Тогда почему я все еще здесь? — спрашиваю, выпрямляясь. Кожа под глазом жется тысячей маленьких игольчатых точек и не вызывает ни грамма сожаления в глазах напротив.       — Потому что Грейнджер, к счастью, жива, а Беллатриса очень хочет пообщаться с тобой лично, — Эббот вздыхает, потирает хмурый лоб круглыми костяшками. — Малфой, — продолжает он уже тише. — У тебя есть всего один шанс объясниться и не дать мне повода позвонить Финнигану прямо сейчас. Расскажи все, что произошло на рынке, и, если завтра Гермиона даст аналогичные показания, я, так и быть, временно оставлю тебя на свободе. В противном случае машина до Кроус-Хилл с тобой на заднем сиденье отправится по адресу первым же утренним рейсом.       Это с натяжкой можно назвать даже видимостью благосклонности, и тем не менее я ее принимаю. Толкнувшись языком за саднящуюю щеку, я повторяю все, что происходило за день и на черном рынке в частности. Спокойно пересказываю события, пробегаясь по основным опорным точкам, но без лишних деталей: интервью в «Пророке», встреча с информатором, вход на черный рынок, мониторинг рядов, короткие факты из разговора с торговцами и барменом «Капли», в заключении — встреча с Лестрейндж.       Я рассказываю обо всем, избежав лишь одной единственной детали, — поцелуя. Вряд ли наши показания с Грейнджер в этом моменте разойдутся. Вынужденное касание губ — совсем не то, чему она может придать значение и совершенно точно не то, чем бы ей захотелось поделиться с коллегами в официальных отчетах, хранящихся в архивах годами.       Если для меня произошедшее оказалось неожиданно-приятным бонусом, оставившим давно забытое сладкое послевкусие, для нее — без сомнения стыдливым воспоминанием.       — Значит, — произносит Крам, когда я замолкаю, — по счастливейшему стечению обстоятельств именно ты оказался единственным, кто ее заметил, — оттолкнувшись от стены, он начинает шагать по допросной из стороны в сторону, почти театрально рассуждая. — Единственным, кто услышал ее голос в рыночной толпе и тем, перед кем она без опаски открыла свое лицо.       — Разве не в этом состоял план? — спрашиваю, глядя сначала на него, а затем и на начальника Аврората. — Не вы ли с министром сделали ставку на то, что именно я помогу вам выйти на нее?       — Как бы я ни желал верить в успех твоего содействия, — присоединяется к диалогу Эббот, — в конечном итоге все выходит слишком гладко. Ты нашел зацепки, торговый квартал, информатора. Ты узнал, что она долгое время пряталась в Мэноре, и наконец…       Сорвавшийся внезапно голос прерывается сухим кашлем.       — Что сказать, я копил удачу десять лет, — саркастично бросаю, пока он приходя в себя, промакивая пальцами выступившую от натуги на лбу испарину.       — И, наконец, — цедит сквозь зубы Эббот, повторяя начатое, — сегодня Лестрейндж подходит к тебе сама. Не пытается навредить, хотя, насколько мне помнится по записям в личном деле, на слушаниях Визенгамота твоя мать утверждала, что ее сестра насильно заставляла тебя вредить людям. Что ненавидела тебя. А в итоге? — спрашивает он, потирая подбородок. Ему не нужна моя правда. Ему и любая другая вряд ли нужна кроме собственной, что въелась знакомым сценарием в самую подкорку. — Обычно те, кто приговорен к смертной казни, прячутся, а не выходят поболтать ненавистными им родственниками.       — «Обычно» не совсем подходит для Беллатрисы, — полностью устав от этого разговора, произношу я. Упоминание матери в который раз за день неприятно шевелит нервные окончания и давит на виски.       — Только потому что ты находишься под надзором двадцать четыре часа в сутки с момента освобождения, я могу себе временно позволить усомниться в твоей причастности, — после недолгого молчания заключает Эббот.       — Вы всегда можете проверить мои воспоминания, — предлагаю, зная, что они этого ни за что не сделают.       Министерство, конечно же, может попытаться, но ни сейчас, ни в прошлом возможности их штатных легилиментов не отличались подходящим уровнем. Они вряд ли даже поймут, если я попытаюсь обвести их вокруг пальца. Стены в моей голове не просто чрезвычайно крепки, они незаметны для тех, кто не знает, что именно нужно искать.       — Ты останешься под стражей вплоть до того, пока Грейнджер не даст своих показаний, — поднявшись из-за стола, заключает начальник Аврората. — Только потому что она вроде как была ранена не тобой, вместо расторжения контракта Министерство выносит предупреждение. Со следующим нарушением ты возвращаешься под землю теперь уже навсегда. Мы поняли друг друга?       — Несомненно, — отвечаю с натянутой улыбкой, мыслями находясь в рассуждениях о том, насколько вообще полярными могут быть мнения на одну и ту же ситуацию.       Трое в комнате никогда не увидят одного и того же. Мы буквально воспринимаем реальность почти с диаметральной противоположностью. Со стороны Эббота — я потенциальный сообщник, ничем неисправимый монстр, что не брезгуя убивал людей в прошлом и с радостью готовый к этому занятию вернуться в настоящий момент. Он считает, что отнять жизнь Грейнджер, как и любую другу, для меня ничего не стоит. С моей же точки зрения — это кажется категорически невозможным. Худшим из возможных исходов. Свежее воспоминания о том, как при виде хрупкой фигуры истекающей кровью на земле сердце зашлось неровными ударами тому подтверждение.       Наверное, я мог бы назвать это искренним страхом. Необузданным и по-детски переживательным. Будь я младше, живи в моих руках меньше контроля, я бы впал в ступор на гране истерики как и тогда, давно при виде вырезанных на нежной коже кровавых букв в собственной гостиной.

⸻

      Когда камера изолятора с характерным щелчком задвигается прямо перед моим лицом на тело моментально накатывает волна усталости. Ранний подъем и тревожный сон накануне делают свое дело.       — Ты же понимаешь, что я не верю ни одному твоему слову? — говорит Виктор, смотря через металлические прутья.       — Я был бы удивлен не скажи ты на прощание нечто подобное.       — Если я найду хоть один шов, Малфой, хоть одно место, где ваши показания разойдутся, — это на удивление не звучит заносчиво, скорее искренне. — Я лично тебя закрою на этом чертовом холме.       — Когда наше общение стало таким неприятным? — задаю вопрос, подойдя вплотную к решетке.       Вглядываясь в лицо напротив, с плотной и немного смуглой кожей, отчего пара застарелых рубцов под левым глазом, очень давних и неровно зашитых, лежат на поверхности явным контрастом, я на самом деле не осуждаю его за вспыхнувшую в мой адрес импульсивную агрессию. Ее вообще полезно не держать в себе. Так поступают здоровые люди.       Крам именно такой. Он не глуп. Он просто меньше анализирует и больше ощущает: тот тип людей, у которых интуиция крепко замешана с эмоциональной составляющей. Это и преимущество и проблема одновременно. Виктор чувствует то, чего еще даже не видит. Именно поэтому сегодня так исходит прогорклой ненавистью в моем присутствии. Внутреннее сигнализирует ему об опасности, а чувство собственности, что так поразительно ярко сияет рядом с Грейнджер, ощущается подорванным и не помогает держать даже минимальной обороны.       — Еще раз, — он делает шаг вперед. — Если с Грейнджер что-то случится в твоем присутствии. Если ты тронешь…       — А если я уже? — перебиваю с улыбкой. — Хотелось бы уточнить, что ты вкладываешь в это понятие «тронуть». Причинение физического вреда? А что на счет контактов по обоюдному согласию? Объятия? Поцелуи? Секс? Если она согласна, могу ли я ее тронуть, а Крам?       Наверное, я мог бы промолчать. Правильнее было бы промолчать, но провокация слетает с губ быстрее.       Я знаю какая будет реакция и желаю ее получить, чтобы не заострять внимание на крохотной свербящей у затылка мысли том, что я вновь закрыт в клетке, как паршивое животное.       — Что? — от того, как Крам замирает на пару секунд, становится очень тихо.       — Работа в паре часто сближает — продолжаю я. — Сам понимаешь. Это ведь…       Виктор вмиг отмирает, протягивая руку сквозь решетку, и за раз сжимает в кулак и мою рубашку, и пальто, резко дергая на себя с такой силой, что даже попытайся я сгрупироваться не вышло бы. Удар о гладкие вертикальные перемычки почти не слышен, но разливается по коже оглушительной болью.       Вот мы и на пике.       — Повтори, — шипит он в теперь уже мое по-настоящему израненное лицо. — Повтори, что ты только что сказал еще раз, ублюдок.       В голове звенит. Даже при скудном освещении и слегка дезориентированном сознании, я замечаю как карие глаза напротив заливаются праведным огнем. Успев лишь тихо рассмеяться, оскалив наверняка окровавленные зубы, я чувствую как рука Крама перемещается выше, быстро достигает горла, и, перехватив поудобнее, мощно сдавливает трахею.       — Никак не пойму, — хриплю, не обращая внимание на дискомфорт. — Ты боишься, что она проведет время слишком хорошо или слишком плохо?       Новый удар приходится ровно по переносице. Вот это действительно оказывается неприятным. По уже разбитым губам новой горячей дорожкой струится теплая кровь, медленно заползая в ротовую полость. Я собираю ее языком, а позже с трудом сглатываю яркий медный привкус.       Давно эта соль не оседала в моем организме столь отчетливо.       Тиканье часов царапает барабанные перепонки. Даже после трех отсчетов нового столкновению с решеткой не следует, хотя я и готов к нему. Наполовину перекрытое дыхание становится тяжелее, проявляя жжение в глазах, но легкие раскрываются в полной мере уже спустя секунду. Крам просто разжимает руку, отталкивая с отвращением и отступает, принимаясь поправлять жесткие манжеты авторской формы.       — Я так и думал, — выдавливаю, опускаясь на жесткую койку, и откинув голову назад, наблюдаю за тем, как перед глазами плывут разноцветные круги. Боль закономерно позволяет скопившемуся напряжению покинуть тело. Нельзя жаловаться на усталость, когда тысяча игл пронзает насквозь.       Я слышу, что Виктор стоит у камеры еще какое-то время, а после ничего не сказав, не задав того самого теперь терзающего его душу вопроса, уходит, разнося в ночи приглушенные шаги форменной обуви.       Тишина быстро затапливает все вокруг, прохладный воздух при касании свежих ран ощущается прижиганием. Во рту слюна беспрерывно смешивается со стойким привкусом крови, а грудная клетка тяжело вздымается под съехавший с плечь пальто.       Веки тяжелеют и слипаются почти сразу. На то и был расчет. Измученное тело требует хотя бы минимального покоя: оно замедляет дыхание, расслабляет мышцы и сухожилия, не дает думать о чем-то конкретном. Это не совсем сон, но что-то близкое к забвению, на краю которого теплом вспыхивает мягкость чужих губ, что считаются принадлежащими кому угодно, кроме меня.