Не родные ( перезалив)

***

Квартира Какаши никогда не казалась ему тесной. До этого дня. Раньше в ней было достаточно места для всего необходимого: низкий стол, полки со свитками, несколько книг, запасные бинты, кухонный шкаф, матрас, тишина и вещи, которые всегда лежали там, где он привык их оставлять. Теперь половины этих вещей не было. Кунаи исчезли из прихожей. Проволока, печати, запасные свитки и всё, что могло быть принято за фиксатор, оружие или ловушку, было убрано в закрытый ящик с печатью. Книги с яркими обложками тоже исчезли с видимых полок — Какаши решил, что объяснять четырёхлетнему ребёнку содержание своей литературы в первый день временной опеки было бы даже для него слишком проблемно. На полу лежали два футона рядом. Не слишком близко к окну. Не слишком далеко от двери. Между ними — маленький ночник с тёплым светом. На столе стояли две чашки воды, две миски с мягкой едой, ложки, чистые полотенца и сложенная папка с рекомендациями Цунаде. Какаши смотрел на всё это и думал, что подготовка к миссии S-ранга обычно занимала меньше времени. За его спиной на лестничной площадке стояли двое детей. H-17 держался чуть впереди. Не потому, что хотел войти первым, а потому что иначе не мог. Худой, бледный, в тёплой кофте, выданной госпиталем, он стоял между дверью и сестрой так естественно, будто это положение давно стало частью его тела. H-24 пряталась за его плечом. Не полностью. Один голубой глаз выглядывал наружу. Какаши чувствовал этот взгляд почти физически. Девочка смотрела на дверь, на его руку с ключом, на щель между дверью и косяком. Потом на волосы Какаши. Потом на волосы брата. Потом снова на дверь. Она подняла руку и быстро показала брату несколько жестов. Какаши не понял смысла. Но уловил структуру. Движения не были случайными. Сначала короткий знак у груди, потом два пальца к двери, потом маленькое движение ладонью вниз. Вопрос. Уточнение. Страх, спрятанный в порядке. H-17 повернул к ней голову. С ней он менялся. Совсем немного, но Какаши заметил. Плечи оставались напряжёнными, пальцы всё ещё были готовы сжаться в кулак, но голос становился тише. Он не обрывал её, не раздражался, не делал вид, что её вопросы мешают. Просто смотрел на её руки внимательно, будто от каждого знака зависело что-то важное. — Она спрашивает, дверь закроется за нами? — перевёл он. Какаши вставил ключ в замок, но не повернул. — Закроется, если мы её закроем. Откроется изнутри. H-17 прищурился. — Все двери так говорят. — Двери обычно не говорят. Мальчик посмотрел на него с раздражением. H-24 тихо замычала, почти беззвучно, и снова показала знак. H-17 вздохнул уже мягче: — Она спрашивает, можно проверить? — Можно. Какаши открыл дверь. Не вошёл сразу. Сначала распахнул её шире и отошёл в сторону, чтобы дети видели прихожую. — Я зайду первым. Потом покажу, как открывается замок. Вы можете стоять здесь, сколько нужно. H-17 не ответил. Но слушал. Какаши вошёл, снял обувь и оставил дверь открытой. В квартире пахло деревом, чистой тканью, лекарственными мазями и слабым запахом рисовой каши с кухни. H-24 высунулась чуть сильнее. Её взгляд сразу зацепился за свет. Не белый больничный, не режущий, не похожий на лабораторные лампы. Обычный дневной свет из окна падал на пол неровным прямоугольником. В нём плавали пылинки. Девочка замерла. Потом показала знак брату. — Пыль, — перевёл H-17, сам не сразу поняв. — Она спрашивает, почему свет… грязный? Какаши посмотрел на пылинки в солнечной полосе. — Это пыль в воздухе. Она видна из-за солнца. H-24 нахмурилась. Потом осторожно протянула руку в свет. Пальцы прошли сквозь пылинки. Ничего не произошло. Она быстро отдёрнула руку, посмотрела на ладонь,сжала и разжала худые пальчики и потом снова сунула пальцы в солнечную полосу. H-17 сразу наклонился к ней. — Не больно? Она покачала головой и показала знак. Мальчик перевёл тише: — Она говорит… свет не кусается. Какаши не улыбнулся. Но взгляд его на секунду стал мягче. — Обычно нет. H-17 тут же поднял на него глаза. — Обычно? — Если смотреть прямо на солнце, глазам будет больно. Мальчик задумался. Потом кивнул: — Хорошее “обычно”. Какаши отметил это про себя. Им не нужны были красивые слова. Им нужны были точные границы. Они вошли не сразу. Сначала H-17 проверил порог носком. Потом стены. Потом потолок. Потом место за дверью. Только после этого сделал шаг. H-24 вошла следом, держась за край его кофты. На пороге она остановилась и оглянулась назад, в коридор. Убедилась, что выход всё ещё там. Какаши медленно закрыл дверь. H-17 мгновенно обернулся. — Ты закрыл. — Да. — Запер? — Нет. Мальчик не поверил. Какаши молча взялся за ручку и открыл дверь снова. Потом закрыл. Потом снова открыл. — Проверишь сам? H-17 подошёл. Коснулся ручки двумя пальцами, будто она могла обжечь. Нажал. Дверь открылась. Он застыл. Потом закрыл её. Снова открыл. Снова закрыл. H-24 наблюдала из-за его плеча с огромным вниманием. Потом потянула руку к ручке. H-17 посмотрел на неё. — Аккуратно — сказал он тихо. Не “нельзя”. Не “отойди”. Аккуратно. Она нажала. Дверь открылась. На лице девочки появилось такое потрясение, будто она только что увидела технику ранга выше любой, известной Какаши. Она быстро показала жесты. H-17 перевёл почти шёпотом: — Она говорит, дверь слушается. Какаши выдержал паузу. — Здесь она должна слушаться вас тоже. H-17 посмотрел на него резко. Слишком резко. Эта фраза оказалась опасной. Не потому что была страшной, а потому что была почти невозможной. Какаши понял и не стал добавлять ничего лишнего. — Покажу комнаты. Он пошёл первым. Не быстро. Остановился у входа в главную комнату. — Здесь стол. Полки. Окно. Вон там кухня. Там ванная. Та дверь — кладовая. Она закрыта, потому что там вещи, которые могут быть опасны. Я открою и покажу, но трогать их нельзя без меня. H-17 сразу посмотрел на закрытую дверь. — Опасны как оружие? — Да. — Тогда зачем они здесь? — Потому что я шиноби. Мальчик смотрел на него долго. — Ты убрал оружие? Какаши чуть склонил голову. — То, что мог. — Почему? — Чтобы вы не подумали, что оно для вас. H-17 замер. H-24 подняла глаза на брата, потом на Какаши. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Мальчик отвернулся первым. — Мы всё равно будем думать. — Логично, — сказал Какаши. Он открыл кладовую. Внутри были верхние полки, закрытый ящик с печатью, несколько свитков, коробки, чистое бельё и бытовые вещи. H-17 заглянул, но внутрь не вошёл. Он рассматривал печать на ящике особенно долго. — Это закрыто? — Да. — Почему показываешь, если закрыто? — Чтобы ты знал, где оно. Мальчик нахмурился. Он явно не ожидал такого ответа. Какаши заметил ещё одну деталь: когда H-17 смотрел вглубь кладовой, он чуть поворачивал голову правой стороной. Левый глаз оставался тусклее, словно действительно видел хуже. Но движение было не совсем таким, как у слепнущего ребёнка. Слишком контролируемым. Слишком привычным. Какаши ничего не сказал. Только запомнил. H-24 в это время смотрела не на печать. На стопку полотенец. Белые, серые, одно синее. Она показала знак. — Она спрашивает, зачем столько ткани? — перевёл брат. — Полотенца. Ими вытираются после воды. Девочка моргнула. Потом жестами уточнила. H-17 немного смутился: — После какой воды? — После ванны. Оба ребёнка одновременно посмотрели на него. Какаши понял - ванная будет сложнее. Он повёл их туда. Ванная комната была маленькой, но чистой. Какаши утром убрал оттуда бритву, острые ножницы, лишние бутылки и всё, что могло выглядеть как медицинский инструмент. Остались мыло, шампунь, два мягких полотенца, таз, кран и ванна. H-24 остановилась в дверях. Она не заплакала. Но её пальцы тут же вцепились в кофту брата. H-17 тоже напрягся. Ванная явно напоминала не дом. Осмотр. Обработку. Воду, которую лили не для тепла. Руки, которые держали. Какаши не вошёл внутрь глубоко. Остановился сбоку, оставляя им выход. — Здесь моются, — сказал он. — Не сейчас. Просто показываю. H-17 сухо спросил: — Зачем мыться? — Чтобы кожа была чистой. Чтобы раны не воспалялись. И чтобы было легче спать. — Легче спать от воды? — Иногда. Мальчик явно сомневался. H-24 подняла руку и показала несколько жестов, но движения стали менее уверенными. Какаши заметил, как её пальцы сбиваются. Страх мешал ей говорить даже руками. H-17 сразу повернулся к ней. — Тихо. Никто не будет сейчас. Она показала ещё. Он перевёл: — Она спрашивает, воду будут лить сверху? Какаши покачал головой. — Нет. Можно просто набрать немного воды в таз. Можно самой трогать. Можно вообще не сегодня, если Цунаде не приказала. H-17 прищурился. — Приказала? Какаши открыл папку, которую держал с собой, и проверил лист. — Обработка ран сегодня. Полная ванна — не обязательно. Мальчик смотрел на папку. — Ты всё читаешь? — Да. — Почему? — Чтобы не ошибиться. Ответ снова выбил его из привычной обороны. H-17 привык к взрослым, которые ошибались и называли это необходимостью. К взрослым, которые делали больно, а потом записывали результат. К взрослым, которые знали лучше, потому что были взрослыми. Этот взрослый держал список. И сверялся с ним. Это не делало его безопасным. Но делало странным. H-24 осторожно указала на кран. Какаши медленно повернул вентиль. Тонкая струя воды ударила в раковину. Девочка вздрогнула и спряталась за брата, но почти сразу выглянула снова. Вода текла. Не из ведра. Не из шланга. Не из рук медика. Просто из маленького блестящего предмета в стене. Она показала жест. H-17 перевёл: — Она спрашивает, вода живёт там? Какаши посмотрел на кран. — Нет. Она приходит по трубам. H-24 нахмурилась. Она посмотрела на стену. Потом на пол. Потом на потолок. В её глазах появилось настоящее, почти детское недоумение. H-17 тоже смотрел на стену, но с подозрением. — В стенах есть вода? — В трубах. — Трубы могут сломаться? — Могут. — Тогда вода выйдет? — Да. Мальчик кивнул. — Плохое место для воды... Какаши не нашёл, что возразить. H-24 вдруг протянула руку к струе. Остановилась на полпути и посмотрела на брата. Он посмотрел на Какаши. Какаши медленно отступил ещё на шаг. — Можно. Кран открыт. Никто не будет трогать. H-17 сам первым подставил пальцы под воду. Его лицо не изменилось. Но Какаши заметил, как дрогнули ресницы. Тёплая. Он не сказал этого вслух. Но H-24 увидела. Она осторожно коснулась воды кончиками пальцев и тут же издала тихое: — М-м… Не испуганное. Удивлённое. Потом она быстро показала знаки брату одной мокрой рукой. H-17 почти не сдержал слабое движение губ. — Она говорит, вода мягкая. Какаши выключил кран. — Бывает холодная и горячая. Горячую без меня не включать. Можно обжечься. Мальчик сразу кивнул. Опасность понятна. Значит, правило принимается. Из ванной они вышли не сразу. H-24 ещё оглянулась на кран. Потом на полотенца. Потом на ванну. Её взгляд задержался на синем полотенце. Она показала жест. H-17 перевёл: — Она спрашивает, это небо? Какаши посмотрел на полотенце. Синяя ткань. Самая обычная. Купленная утром у первой открытой лавки, потому что Цунаде сказала: “мягкое, чистое, лучше не белое”. — Нет. Просто цвет похож. Девочка смотрела на него долго. Потом кивнула так серьёзно, будто синий цвет теперь получил отдельное место в её голове. После ванной они осмотрели кухню. И там любопытство стало сильнее страха. H-24 заинтересовало всё. Чашки. Ложки. Крышка на кастрюле. Маленькая тряпка у раковины. Пузырёк с солью. Она показывала жест за жестом, иногда так быстро, что H-17 не успевал переводить и хмурился не от раздражения, а от старания. — Это… она спрашивает, почему ложка блестит? — Металл. — Почему круглая? — Чтобы есть было удобнее. — Почему чашка пустая? — Потому что воду ещё не налили. — Почему у этой крышки ручка? — Чтобы не обжечься. — Почему там запах? Какаши посмотрел на кастрюлю. — Еда. H-24 замерла. H-17 тоже. Кухня пахла тёплой рисовой кашей, бульоном и варёными овощами. Запах был мягким, не резким, но для детей он, кажется, был почти оглушительным. H-24 осторожно вдохнула. Потом ещё раз. Потом показала знак. H-17 перевёл тише: — Она спрашивает, еда уже здесь? — Да. — За что? — спросил уже сам мальчик. Какаши ожидал вопроса. И всё равно он прозвучал тяжело. — Не за что. H-17 напрягся. — Так не бывает. — Здесь бывает. — Почему? Какаши помолчал. Он не собирался снимать маску. Не собирался есть при них. Не собирался пить, чтобы доказать, что вода безопасна. Это была его граница. И, возможно, одна из тех границ, которые детям тоже важно было увидеть: взрослый не обязан нарушать себя, чтобы не быть опасным. — Потому что еда нужна каждый день, — сказал он. — Не как награда. Мальчик смотрел на кастрюлю. — Ты будешь есть? — Нет. Взгляд H-17 сразу стал острее. — Почему? — Я не снимаю маску. H-24 тут же подняла глаза на его лицо. На закрытую тканью нижнюю половину. Потом на протектор у левого глаза. Потом на брата. Какаши видел, как у неё почти складывается вопрос. H-17 перевёл после её жеста: — Она спрашивает, маска тоже просто закрыта? Какаши задержал на ней взгляд. — Да. — Не сломано? — спросил мальчик, уже сам. — Не сломано. H-24 кивнула. Запомнила. H-17 снова посмотрел на еду. — Если ты не ешь, как проверить? — Можешь выбрать миски сам. Можешь налить воду из крана сам. Можешь посмотреть кастрюлю. Можешь не есть сразу. Я поставлю еду и отойду. Мальчик молчал. Это не было доказательством безопасности. Но это была возможность контроля. В лаборатории контроля не было. H-17 подошёл к шкафу с посудой. — Можно? — Да. Он открыл дверцу осторожно. Внутри стояли миски, чашки, тарелки. Обычные. Разные. Никаких номеров. Никаких подписей. H-24 тут же оказалась рядом. Она показала на маленькую чашку с серым рисунком. Жест. H-17 перевёл: — Она хочет эту. — Можно. Девочка взяла чашку обеими руками, будто та могла исчезнуть. Потом выбрала миску. Не белую. Светло-синюю. H-17 взял себе простую серую. Какаши заметил. Белого они избегали. Больничное. Лабораторное. Стены. Свет. Халаты. Он не сказал ничего, но мысленно отметил: убрать белые миски. H-17 проверил ложки. Одну отдал сестре. Другую взял себе. Потом посмотрел на Какаши. — Ты отойдёшь? Какаши отошёл к стене. Потом сел у окна, боком к ним, чтобы видеть, но не смотреть прямо. Дети ели стоя. Сначала H-17 попробовал сам. Очень маленькую ложку. Подождал. Потом кивнул сестре. H-24 села на край стула только после этого. Ела медленно. Очень осторожно. Каждый раз перед тем, как взять новую ложку, она будто проверяла лицо брата. Можно? Точно можно? Еда не исчезнет? Какаши наблюдал из-под полуприкрытого глаза. Она держала ложку неловко, но старалась не пролить. Не потому что боялась испачкаться — потому что, кажется, еду нельзя было терять. Даже каплю. H-17 ел чуть быстрее, но не жадно. Он постоянно оставлял внимание на сестре. Если она замирала, замирал и он. Если она смотрела на чашку, он подталкивал её ближе. Если она слишком долго держала ложку в воздухе, он тихо говорил: — Можно,кушай. Какаши поймал себя на том, что следит не за едой. За их системой. Жесты. Взгляды. Касания. H-24 почти не использовала голос. Но её руки говорили много: вопрос, страх, удивление, просьба, отказ. H-17 переводил не всё. Иногда упрощал. Иногда смягчал. Иногда, наоборот, делал слова жёстче, если считал, что так безопаснее. Он был не просто братом. Он был её голосом. И щитом. И фильтром между ней и миром. Какаши смотрел на его профиль и снова видел неприятное сходство. Линия носа. Упрямый подбородок. Серебристые волосы, торчащие даже после госпитальной расчёски. Но больше всего — не внешность. Манера держаться так, будто усталость можно игнорировать, если не признавать её вслух. Это было слишком знакомо. После еды H-24 не отошла от стола сразу. Она смотрела в пустую миску. Потом показала знак. H-17 перевёл: — Она спрашивает, миску заберут? — Я помою. Девочка напряглась. — Потом она будет снова? — Да. H-17 уточнил: — Эта же? Какаши посмотрел на синюю миску. — Если хочешь, она будет её. Мальчик замолчал. H-24 прижала миску к себе. Не сильно. Просто положила ладони по бокам, будто закрепляла право. Какаши понял: у девочки только что появилась первая вещь в его доме. Синяя миска. Он не стал делать из этого события. — Тогда поставим её отдельно. H-17 посмотрел на него с подозрением. — Чтобы не потерять? — Да. Это слово им понравилось больше, чем “твоя”. “Твоя” было слишком большим. “Не потерять” — понятным. После кухни они вернулись в главную комнату. H-24 уже устала. Это было видно по тому, как её жесты становились медленнее, а глаза чаще задерживались на одном месте. Но любопытство всё ещё боролось со страхом. Она заметила полку. На ней остались несколько нейтральных книг, аптечная коробка, маленький будильник и сложенный тканевый мешочек. Девочка показала знак. H-17 перевёл: — Что это? — Будильник. — Зачем? — Показывает время. Иногда будит. H-24 нахмурилась. H-17 спросил: — Зачем будить, если можно не спать? Какаши посмотрел на него. — Спать нужно. — Не всегда. — Здесь — да. Мальчик открыл рот, чтобы спорить, но сестра тронула его за рукав и показала знак. Он смягчился. — Она спрашивает, он кричит? — Будильник? — Да. — Может. Я не буду заводить. H-24 заметно расслабилась. Какаши взял будильник и убрал в верхний ящик. H-17 следил за его руками. — Почему убрал? — Чтобы не шумел. — Из-за неё? — Да. Мальчик молчал. И снова эта маленькая мысль прошла по его лицу: взрослый изменил пространство, потому что ей страшно? Какаши не стал смотреть на него слишком долго. Дети не любили, когда их реакции ловили. Потом они дошли до футонов. H-24 коснулась одеяла. Пальцы зарылись в мягкую ткань. Она сжала край, отпустила, снова сжала. Потом быстро показала брату жест. H-17 посмотрел. — Она спрашивает, почему оно не царапается. Какаши ответил не сразу. Потому что не знал, как ответить на вопрос, который не должен был существовать. — Потому что оно мягкое. H-24 провела ладонью по одеялу ещё раз. Потом вдруг легла щекой на самый край. Не полностью. Только проверила. Замерла. И закрыла глаза на одну секунду. H-17 смотрел на неё так, будто это было важнее всей квартиры. — Нравится? — спросил он тихо. Она кивнула. Почти незаметно. Потом открыла глаза и тут же села обратно, будто позволила себе слишком много. Какаши сделал вид, что изучает папку. Он уже понял: им нужно пространство не только физическое. Им нужно право делать маленькие открытия без свидетелей. — Здесь вы будете спать, — сказал он. — Вместе. Дверь останется открытой. Свет можно оставить. Я буду в той комнате. H-17 посмотрел на дверь. — Ты закроешься? — Нет. — Ты уйдёшь? — Нет. — Ты спишь? Какаши помолчал. — Иногда. Мальчик явно не оценил ответ. H-24 вдруг показала жест. Медленный. Усталый. H-17 перевёл после паузы: — Она спрашивает, ты тоже боишься спать? В комнате стало очень тихо. Какаши поднял на неё взгляд. Девочка смотрела не прямо на него, а на его маску. Потом на закрытый глаз. Потом на руки. Она не понимала его. Но что-то в нём считывала. Может быть, потому что он тоже не показывал лицо целиком. Может быть, потому что тоже держал часть себя закрытой. — Иногда, — сказал Какаши. H-17 резко посмотрел на него. H-24 замерла. Ответ был неправильным для взрослого. Взрослые не должны были признавать страх. Взрослые либо отрицали, либо злились, либо делали вид, что вопроса не было. Какаши сказал “иногда”. И не развалился. H-24 медленно показала знак. H-17 не сразу перевёл. — Она говорит… тогда свет нужен и тебе. Какаши посмотрел на ночник. — Возможно. Мальчик нахмурился. — Она сказала не “возможно”. — Тогда да, — сказал Какаши. — Сегодня свет нужен всем. H-24 кивнула. Очень серьёзно. Как будто это было решение, принятое совместно. Первое правило квартиры: свет остаётся. Ближе к вечеру дети снова проверили дверь. Потом окно. Потом кран. Потом свои миски. Какаши не мешал. Он только наблюдал. H-17 каждый раз сначала проверял сам, потом подпускал сестру. Но уже не так резко. Иногда он даже не смотрел на Какаши перед этим. Это не было доверием. Скорее временная пометка: опасности не обнаружено. H-24 ходила по квартире тихо, почти на носочках, но её глаза жили. Она находила новое каждые несколько минут: тень от занавески, трещинку на деревянном полу, ручку шкафчика, узор на чашке, звук воды в трубах, запах чистого белья. Иногда она забывалась и показывала жесты прямо Какаши. Он не понимал. Каждый раз это расстраивало её на крошечную долю. И каждый раз он говорил: — Не понял. Покажи медленнее. Или пусть брат переведёт. Сначала она пряталась после таких слов. Потом стала пробовать снова. Медленнее. Какаши начал ловить отдельные повторяющиеся знаки. Дверь. Вода. Больно. Страшно. Можно. Брат. Высокий. Последний знак, кажется, относился к нему. Он решил не уточнять. Когда солнце начало садиться, H-24 окончательно устала. Она сидела у футона, держала синюю миску на коленях и почти засыпала над ней. H-17 тоже едва держался. Глаза у него темнели от усталости, левую сторону лица он прятал сильнее обычного, а плечи иногда мелко вздрагивали. — Миску можно поставить здесь, — сказал Какаши. — Рядом. Не заберу. H-24 посмотрела на брата. Он проверил место у стены, потом кивнул: — Можно. Она поставила миску так аккуратно, будто укладывала спать живое существо. Потом забралась на футон. H-17 лёг не сразу. Сначала сел у края, откуда видел дверь, окно и Какаши в соседней комнате. — Я буду здесь, — сказал Какаши. — Маску не снимаю. Свет не выключаю. Дверь не запираю. Мальчик смотрел на него долго. — Ты всё перечислил. — Чтобы ты не спрашивал по одному. H-17 прищурился. Потом вдруг тихо сказал: — Удобно. Какаши принял это как комплимент. H-24 показала сонный жест. H-17 перевёл почти неохотно: — Она спрашивает, ты будешь там, когда мы проснёмся? — Да. — Не обещай, если не знаешь. — Сегодня буду. Мальчик кивнул. Потом лёг рядом с сестрой, но так, чтобы всё равно быть ближе к двери. H-24 подтянула к себе край мягкого одеяла. Пальцы ещё несколько секунд гладили ткань, будто проверяли: не исчезла ли мягкость. Потом её дыхание стало ровнее. H-17 держался дольше. Какаши сидел в соседней комнате и делал вид, что читает папку Цунаде. На самом деле он смотрел. Не прямо. Боковым зрением. Мальчик боролся со сном почти час. Каждый раз, когда голова опускалась, он вздрагивал и снова открывал глаза. Проверял сестру. Дверь. Окно. Какаши. Потом силы закончились. Он уснул, всё ещё повернувшись так, чтобы закрывать девочку собой. Какаши не двигался ещё несколько минут. Потом очень медленно поднялся. Взял второе одеяло. Остановился у порога. — Я подойду, — сказал тихо. Дети спали. Но он всё равно сказал. — Накрою. Не трогаю. Он накрыл сначала H-24. Она тихо замычала во сне и повернулась ближе к брату. Потом H-17. Мальчик дёрнулся, пальцы сжались на краю одеяла, но глаза не открылись. Какаши замер. Подождал. Отступил. Дверь оставил открытой. Свет — включённым. В квартире снова стало тихо. Только теперь тишина была не пустой. В ней слышалось дыхание двух детей, которые за один день узнали, что дверь может слушаться, вода может быть мягкой, свет не всегда кусается, а у каждого может быть своя синяя миска.

***

Какаши ушёл в свою комнату только тогда, когда убедился, что оба ребёнка спят. И даже после этого не закрыл дверь. Оставил её приоткрытой, как обещал. Свет в коридоре тоже не выключил. Маленький ночник у футонов горел мягко, тёплым пятном ложился на пол и цеплялся за край синей миски, которую H-24 поставила у стены так аккуратно, будто это была не посуда, а важный постовой. Какаши сел за низкий стол в своей комнате. Перед ним лежала папка Цунаде. Несколько чистых листов. Чернильница. И список наблюдений, который он, по-хорошему, должен был составить ещё час назад, но вместо этого почти весь вечер сидел в соседней комнате и слушал, как двое детей проверяют дверь, кран, окно и собственные миски. Отчёт по первому дню временной опеки. Дети: H-17, H-24. Опекун: Какаши Хатаке. Слово “опекун” выглядело на бумаге чужим. Почти нелепым. Какаши некоторое время смотрел на него, потом всё же продолжил. Общее состояние: усталость выраженная. Физическое истощение сохраняется. Аппетит осторожный, но оба приняли пищу. H-17 первым проверяет еду, воду, предметы, помещения. H-24 приступает к действию только после подтверждения брата. Разделять нельзя. Он остановился. За стеной было тихо. Только ровное дыхание детей. Какаши прислушался автоматически, почти не осознавая. Один вдох — мягкий, чуть сбивчивый. Второй — глубже, но напряжённее, будто даже во сне мальчик не позволял себе полностью расслабиться. Он вернулся к отчёту. Среда: дети обследовали квартиру. Наиболее сильная реакция на двери, замки, ванную, воду из крана. H-24 проявляет выраженный интерес к бытовым предметам: свет, пыль, посуда, ткань, вода. H-17 склонен проверять объект первым и только потом подпускать H-24. Какаши едва заметно хмыкнул. “Проявляет выраженный интерес” звучало слишком сухо для того, что происходило на самом деле. На самом деле четырёхлетняя девочка почти двадцать минут изучала солнечную пыль в воздухе с таким выражением лица, будто перед ней было редкое ниндзюцу. Потом решила, что свет “не кусается”. Потом проверила ручку двери пять раз. Потом заставила брата уточнить, почему вода “живёт в стене”. А H-17, при всей своей колючести, терпеливо переводил каждый её вопрос. Даже когда сам явно не понимал, почему она спрашивает именно это. Какаши снова посмотрел на лист. Добавил: H-24 задаёт много вопросов жестами. Система жестов устойчивая. H-17 переводит выборочно: иногда сокращает, иногда смягчает формулировки. При общении с сестрой тон заметно меняется. Защитная реакция высокая, но не агрессивная без причины. Он помедлил. Потом написал ещё одну строку: Повторяющиеся знаки, предположительно: дверь, вода, больно, страшно, можно, брат. Отдельный знак, вероятно, обозначает меня. Какаши задержал ручку над последними словами. Знак обозначал его. Скорее всего. Он видел его несколько раз: маленькое движение вверх, потом к волосам, потом раскрытая ладонь. H-17 не всегда переводил. Один раз буркнул “высокий”. Второй раз вообще сделал вид, что не заметил. Какаши откинулся чуть назад. Вот уж действительно. Он сидел у себя дома. В собственной комнате. В маске, с протектором на глазу, с отчётом для Цунаде перед собой — и фиксировал, что четырёхлетняя девочка, биологически связанная с ним, придумала для него жест “высокий с такими же волосами”. Абсурд. Даже для его жизни — абсурд. Какаши невольно усмехнулся. Тихо, почти беззвучно. Не весело в полном смысле. Но ситуация была настолько невозможной, что в ней оставалось либо молчать, либо находить хоть какую-то сухую, кривую иронию. Двое детей. Биологически его. У него дома. Один проверяет двери, как маленький АНБУ на задании, и смотрит на него так, будто заранее готов доказать, что Какаши опасен. Вторая общается жестами, считает воду мягкой, свет — не кусающимся, а синюю миску — чем-то, что нужно охранять от исчезновения. Диковатые, подумал Какаши. И сразу же мысленно поправил сам себя. Не диковатые. Дети, которым никто не показал ничего нормального. Но всё равно… Наблюдать за ними было странно интересно. Не умилительно. Не тепло. Не так, как Гай, который наверняка уже пытается не расплакаться над первым детским “спасибо”. И всё же Какаши ловил себя на том, что запоминает слишком многое. Как H-24 трогает предметы сначала одним пальцем, потом всей ладонью, если предмет оказался безопасным. Как H-17 всегда поворачивается правой стороной, когда нужно рассмотреть что-то точнее. Как он прячет левый глаз слишком аккуратно для ребёнка, который якобы просто плохо видит. Как девочка касается волос брата, потом своих, потом смотрит на Какаши, будто всё ещё проверяет связь, которую никто ей не объяснил. Какаши снова наклонился над отчётом. Дополнительно: H-17 утверждает, что левый глаз “просто закрыт”. H-24 поддерживает эту формулировку. Не давить. Не проверять без необходимости. Он поставил точку. И только тогда заметил, что в дверном проёме кто-то стоит. Какаши не пошевелился. Не повернул головы резко. Только медленно поднял взгляд. H-24. Она стояла босиком на границе света и тени, в слишком большой кофте, с растрёпанными белыми волосами и одеялом, которое волочилось за ней по полу одним краем. Голубые глаза смотрели на него сонно, но внимательно. Слишком внимательно для ребёнка, который должен был спать. Какаши не услышал, как она подошла. Это было неприятное открытие. Он, конечно, был вымотан. День был длинным. Слишком много нового. Слишком много непривычного. Но всё равно — не услышать четырёхлетнего ребёнка в своей квартире? Какаши медленно положил ручку на стол. — Проснулась? Девочка не ответила голосом. Только смотрела. Долго. Сначала на его лицо. На маску. На протектор, закрывающий левый глаз. Потом на волосы. Потом на руки, лежащие на столе. Потом на листы бумаги. Она подняла руку и показала жест. Медленно. Почти торжественно. Какаши посмотрел на движение пальцев. Не понял. — Я всё ещё не знаю этот язык, — тихо сказал он. H-24 нахмурилась. Повторила. Медленнее. Будто, если сделать знаки достаточно аккуратно, взрослый наконец перестанет быть непонятливым. Какаши покачал головой. — Не понял. Девочка опустила руку. На её лице мелькнуло разочарование. Не обида. Скорее усталость от того, что мир снова оказался слишком большим и не слушался. Какаши посмотрел в сторону комнаты, где спал H-17. — Брат спит? Она обернулась. Потом кивнула. Очень осторожно, будто кивок тоже мог разбудить. Какаши не стал вставать. Не стал подходить. Не стал звать мальчика. H-24 сделала маленький шаг внутрь комнаты. Остановилась. Посмотрела на Какаши, проверяя, будет ли он ругаться. Он не ругался. Она сделала ещё шаг. Потом ещё. Одеяло тихо шуршало по полу. Какаши держал руки на виду. Ладони расслаблены. Пальцы неподвижны. Ни одного движения к ней. Девочка подошла к столу и остановилась на расстоянии вытянутой руки. Снова посмотрела на него. На маску. На волосы. На его открытую ладонь. Потом подняла свои руки и снова показала жест. Какаши вздохнул почти беззвучно. — Не понял, — повторил он. — Но ты можешь показать. H-24 замерла. Кажется, это слово она поняла. Показать. Она медленно протянула руку. Пальцы остановились над его перчаткой. Какаши не двинулся. — Можно, — сказал он тихо. — Если сама хочешь. Девочка коснулась его руки кончиками пальцев. Сразу отдёрнула. Ничего не произошло. Никто не схватил её за запястье. Никто не сказал “нельзя”. Никто не сделал пометку в папке, пока она ещё не успела понять, что чувствует. Она коснулась снова. На этот раз дольше. Пальцы провели по ткани перчатки, остановились на костяшках, потом осторожно спустились к запястью. Какаши смотрел на неё спокойно. H-24 нахмурилась. Ей явно что-то не нравилось. Или, наоборот, не хватало. Она показала на перчатку, потом на свою ладонь, потом снова на его руку. Какаши не понял жестов, но смысл догадался. — Без перчатки? Девочка кивнула. Какаши помолчал. Это было нелепо. Он не снимал маску. Не ел при них. Не пил. Не раскрывал лишнего. Дистанция была удобной и привычной, и нарушать её в первый день казалось плохой идеей. Но перчатка — не маска. И девочка не просила увидеть лицо. Она просила понять рукой. Какаши медленно снял правую перчатку. Положил её на стол. H-24 смотрела на это действие так серьёзно, будто он снял печать с секретного свитка. Он положил руку ладонью вверх. — Только ладонь, — сказал он. — Хорошо? Девочка не поняла всех слов. Но поняла тон. Она осторожно положила свою маленькую ладонь на его. Какаши застыл. Её рука была тёплой. Слишком маленькой. Пальцы худые, косточки тонкие, на коже ещё видны следы уколов и старые царапины. Гравировка на запястье выглядывала из-под рукава, тёмная, чужая, безжалостно аккуратная. H-24 не сжимала его руку. Просто касалась. Ладонь к ладони. Проверяла. Сравнивала. Чувствовала. Потом она подняла вторую руку и приложила её к собственной ладони, потом снова к его. Нахмурилась. Словно размер, тепло, кожа, линии — всё это было частью одного большого вопроса. Какаши не знал, что она ищет. Сходство? Отличие? Доказательство, что он настоящий? Или просто человеческое тепло, которое не причиняет боли? Девочка вдруг медленно провела пальцем по линии на его ладони. Потом по своей. Сравнила. Тихо замычала. — М-м… Не испуганно. Сосредоточенно. Какаши почему-то вспомнил, как она днём сравнивала его волосы с волосами брата. Тогда тоже не было слов. Только пальцы, взгляд и решение, которое она принимала внутри себя. Похожие. Не одинаковые. Но похожие. H-24 подняла на него глаза. Какаши встретил её взгляд. Не улыбнулся. Не сказал “не бойся”. Просто позволил ей держать его ладонь столько, сколько нужно. И в этот момент её взгляд соскользнул в сторону. На полку за его плечом. Там стояли две фотографии. Какаши понял это на долю секунды позже, чем она их заметила. Первая — команда семь. Он сам. Сакура. Саске. Наруто. Вторая — старая. Минато-сенсей. Рин. Обито. И он сам — маленький, худой, с серебристыми волосами и лицом ребёнка, который уже тогда слишком старался казаться взрослым. H-24 отпустила его ладонь. Какаши почти почувствовал это как исчезновение тепла. Девочка подошла к полке. Не трогая фотографии сразу. Только смотрела. Сначала на команду семь. Её палец поднялся и указал на Сакуру. Розовые волосы. Она резко обернулась к Какаши и показала знак. Какаши уловил повторение. Тот самый знак. Яркая. Он не был уверен. Но попробовал. — Сакура. H-24 замерла. Потом снова показала знак. — Сегодня на улице, — добавил Какаши. — Розовые волосы. Моти. На слове “моти” девочка оживилась так заметно, что сомнений не осталось. Она ткнула пальцем в фотографию ещё раз. Какаши кивнул. — Да. Это она. H-24 смотрела на Сакуру на фотографии долго. Потом перевела взгляд на мальчиков рядом. На Наруто — яркого, улыбающегося, взъерошенного. На Саске — серьёзного, отстранённого. Она показала вопросительный жест. Какаши не понял, но всё равно ответил: — Наруто. Саске. Имена повисли в комнате. Девочка повторить их не могла. Но смотрела так, будто складывала каждого в отдельное место памяти. Потом её взгляд перешёл на Какаши на фотографии. Взрослый. В маске. С теми же волосами. Она обернулась к нему. Потом снова к фотографии. Снова к нему. Какаши сказал: — Это я. H-24 подняла руку и осторожно коснулась рамки. Не фотографии. Рамки. Словно спрашивала разрешения. — Можно, — сказал он. Она провела пальцем по стеклу над его изображением. Потом посмотрела на настоящего Какаши. В её глазах было то же сосредоточенное недоумение, что и у крана, у двери, у солнечной пыли. Там — он. Здесь — он. Оба закрытые. Оба с белыми волосами. Мир умел хранить людей на бумаге. Эта мысль, кажется, поразила её не меньше воды в стенах. Потом она заметила вторую фотографию. И застыла. Какаши тоже замер, хотя внешне почти не изменился. Старая команда. Старое время. Старые потери, которые никогда не были старыми по-настоящему. H-24 медленно подняла палец. Указала на маленького Какаши. Потом на взрослого Какаши. Потом на себя. Потом в сторону комнаты, где спал H-17. Какаши понял не сразу. А когда понял, стало неуютно. Она снова сравнивала. Маленький он. Взрослый он. Она. Брат. Одинаковые волосы. Одинаковые закрытые части. Одинаковая странность, которую никто ей не объяснил. — Это я, когда был маленьким, — сказал Какаши тихо. H-24 посмотрела на фотографию внимательнее. Маленький Какаши смотрел с неё слишком серьёзно для ребёнка. Не так, как H-17. Но близко. Девочка потянулась к фотографии и коснулась стекла над его маленьким лицом. Потом обернулась к Какаши и показала жест. Медленно. Сосредоточенно. Какаши не понял. Она повторила. Он всё равно не понял. Разочарование снова мелькнуло в её глазах. Тогда она сделала иначе. Подошла к нему. Взяла его голую ладонь обеими своими руками и осторожно потянула к фотографии. Какаши позволил. Она положила его пальцы на рамку рядом с маленьким Какаши. Потом положила свою ладонь рядом. Маленькая рука. Взрослая рука. Фотография мальчика, который когда-то тоже был ребёнком и почему-то забыл, как это должно ощущаться. H-24 посмотрела на него снизу вверх. И тихо, почти без звука, замычала: — М-м… Какаши молчал. Он не знал, что ответить. Он не был уверен, что она спрашивает. “Ты тоже был маленьким?” “Ты тоже был как мы?” “Где остальные?” “Почему люди на бумаге не двигаются?” “Если тебя можно сохранить на фотографии, можно ли сохранить нас?” Вопросов было слишком много. А слов между ними — слишком мало. Он осторожно убрал руку от рамки, но не отдёрнул. Просто дал ей понять, что движение закончилось. — Это моя команда, — сказал он тихо. H-24 смотрела на фотографию. — Минато-сенсей. Рин. Обито. На имени Рин голос почти не изменился. Почти. Но девочка, кажется, услышала что-то. Она повернулась к нему. Очень внимательно. Слишком внимательно для четырёх лет. Потом подняла руку и коснулась его ладони снова. Не спрашивая. Не удерживая. Просто касаясь. Какаши посмотрел на их руки. На её тонкие пальцы. На свою ладонь. На две фотографии. На отчёт для Цунаде, где он только что писал сухие слова: “контакт осторожный”, “реакция на среду”, “повторяющиеся жесты”. И вдруг вся эта сухость показалась смешной. Недостаточной. Потому что в отчёт невозможно было нормально вписать, что девочка ночью пришла проверить его ладонь, нашла фотографии и теперь стояла рядом так тихо, будто боялась спугнуть чужое прошлое. Какаши медленно выдохнул. — Тебе нужно спать. H-24 не двинулась. Он посмотрел в сторону открытой двери. — Брат проснётся и решит, что я тебя украл. Девочка моргнула. Потом, кажется, поняла только интонацию. И почти беззвучно фыркнула носом. Не смех. Но что-то рядом. Какаши посмотрел на неё. — Да, мне тоже кажется, что он способен. H-24 спрятала лицо в край одеяла, которое всё ещё держала в одной руке. Смутилась. Потом снова показала жест. Какаши не понял. Но один знак уже начал узнавать. Брат. Она спрашивала про брата. — Он спит, — сказал Какаши. — Пойдём. Я провожу до двери комнаты. Дальше сама. Она кивнула. Но перед тем как уйти, снова посмотрела на фотографии. На Сакуру. На маленького Какаши. На старую команду. Потом осторожно коснулась рамки кончиком пальца. Будто прощалась. Какаши поднялся очень медленно, чтобы не напугать её, и надел перчатку обратно. H-24 заметила. Коснулась своей ладони, потом посмотрела на его уже закрытую перчаткой руку. Какаши понял. — Рука всё ещё там, — сказал он. Она нахмурилась. Какаши протянул ей руку в перчатке, ладонью вверх. Девочка осторожно коснулась. Проверила. Кивнула. Да. Там. Они вышли в коридор. Ночник всё ещё горел. Дверь всё ещё была открыта. H-17 спал на футоне, повернувшись так, чтобы закрывать место сестры от входа. Даже во сне он тянул руку к пустому краю одеяла, будто искал её. H-24 замерла. Потом быстро подошла к нему и легла рядом. Мальчик во сне сразу сжал её рукав. Она не испугалась. Только осторожно накрыла его пальцы своей ладонью. Какаши остановился на пороге. — Я там, — сказал он тихо, хотя оба почти спали. — Свет оставлю. H-24 подняла голову на секунду. В полумраке её голубые глаза блеснули сонно. Она показала маленький жест. Медленный. Едва заметный. Какаши не понял. Но почему-то решил, что это не вопрос. Он кивнул. — Спокойной ночи. Девочка опустила голову рядом с братом. Через несколько минут её дыхание стало ровным. Какаши вернулся в комнату. Сел за стол. Посмотрел на отчёт. На строки о состоянии, поведении, еде и бытовой адаптации. Потом взял ручку и дописал внизу: Ночью H-24 самостоятельно покинула спальное место. Паники не наблюдалось. Пришла в мою комнату. Пыталась общаться жестами. Проявила интерес к тактильному контакту и фотографиям. Реакция спокойная. Возвратилась к H-17 без сопротивления. Он поставил точку. Посмотрел на написанное. Сухо. Правильно. Совершенно недостаточно. Какаши покрутил ручку между пальцами. Потом ниже, уже не так официально, добавил ещё одну строку: Рекомендация: как можно скорее найти способ понимать её жесты. На этом он остановился. Свет в комнате не выключил. Дверь оставил открытой. Фотографии на полке стояли чуть сдвинутыми — девочка тронула рамку и не поставила её ровно обратно. Какаши мог бы поправить. Не поправил. В квартире снова стало тихо. Но теперь эта тишина была уже не просто с дыханием двух детей. В ней осталось тепло маленькой ладони на его ладони.