Пока не замерзла река Кэм

Кембридж не жил в привычном понимании этого слова. Он безучастно дышал - ровно и неспешно. Этот город состоял из слоев: готическая влажная песчаная кладка, покрытые зеленым мхом мостовые, шелест реки Кэм, несущей потемневшие листья вдоль лужаек Кингс-колледжа, и вечный, почти невесомый моросящий дождь. Дождь здесь не падал с неба - он просто висел в воздухе микроскопической водяной пылью, оседая на ресницах, стеклах очков и шерстяных пальто прохожих. Город казался величественным склепом для юности и надежд: здесь сотни лет молодые умы искали смысл жизни, оставляли свои лучшие годы и уезжали, а древние камни оставались, равнодушно впитывая чужие мечты. Для Фэй Ду это место стало идеальным пристанищем. Местом, где можно было тихо закончить жить, не привлекать лишнего внимания. Смерть матери не была катастрофой - катастрофой была вся его жизнь, а смерть ее просто убрала подпорку. Последняя нить, упрямо державшая его в том сумеречном аду, который годами методично выстраивал отец, просто лопнула. Фэй Ду не стал бороться за наследство, не стал ничего доказывать и с легким сердцем бросил привычную до мелочей маску «избалованного золотого мальчика». На это больше не было сил. Внутри осталась только выжженная пустота. Он собрал один чемодан, перевел остатки личных денег на безымянный счет и просто уехал. У него не было плана, цели и конечного пункта назначения. Сначала была шумная, чужая Вена, затем промозглый Брюгге, одинокие утесы Северной Франции... Он ехал до тех пор, пока бензин в арендованных машинах и силы в собственном теле не начинали иссякать. Он чувствовал себя часовым механизмом со сломанной пружиной: стрелки еще двигались по инерции, но звон финала был неизбежен. Его внутренний ресурс выгорал дотла, тело настойчиво отзывалось фантомной болью и усталостью, а мысли все чаще возвращались к одной простой, заманчивой точке - полному покою. В Кембридже эта инерция окончательно угасла. Фэй Ду просто сдал ключи от очередной машины и не смог заставить себя поехать дальше. Он снял крошечную мансарду на втором этаже над старой кофейней «The Copper Kettle» недалеко от Троицкого переулка. Заведение держала миссис Элизабет Бирн - пухлая, невероятно уютная старушка с серебряными кудряшками, всегда пахнущая корицей, сухой лавандой и свежей выпечкой. Для миссис Бирн Фэй Ду был загадочным, «очень воспитанным и слегка болезненным милым мальчиком из Китая». В ее глазах его бледность, аристократическая хрупкость, дорогая, но слегка поношеная одежда и бесконечная меланхолия в темно-карей глубине глаз объяснялись до банального просто: тихий студент скучает по дому и нервничает перед началом осеннего семестра. Она окружила его ненавязчивой материнской заботой, от которой у Фэй Ду поначалу сжималось горло, а потом... потом он просто позволил себе принять это тепло как последнюю милость. Фэй Ду проводил дни напролет у узкого стрельчатого окна своей комнаты или за дальним столиком внизу. Он пил черный американо без сахара, смотрел, как за окном велосипедисты в дождевиках рассекают туман, и слушал тихий гул чужой речи. Он помогал миссис Бирн по мелочам - не из вежливости, а чтобы хоть как-то занять пальцы, которые иначе начинали едва заметно поддрагивать. - Ох, Фэй Ду, милый, ты опять ничего не съел, - миссис Бирн поставила перед ним тарелку с теплым сконом, обильно смазанным маслом и джемом. - Тебе нужно набираться сил! Университетские лекции вымотают тебя в первые же недели. Слушай, а эти ваши азиатские дожди... я слышала, они теплые? Не то что наш кембриджский кисель… Фэй Ду мягко улыбнулся. - Спасибо, миссис Бирн. В Китае тоже бывают холодные дожди. Но ваш чай и сконы... они лечат лучше любого солнца. - Оу, какой обходительный юноша, - старушка просияла, всплеснув пухлыми ручками. – Так, ешь давай, дочиста. В такую погоду лучший способ согреть душу - это согреть желудок. А там, смотришь, и жизнь станет чуточку светлее. Фэй Ду проводил ее взглядом. Когда миссис Бирн отвернулась к стойке, улыбка с его лица медленно соскользнула, как масляная краска с мокрого холста. Он посмотрел на свои руки: тонкие, бледные пальцы с ухоженными ногтями. В них больше не было желания сжимать руль дорогого спорткара, перелистывать юридические фолианты или бороться за жизнь. Только тишина. Город снаружи медленно погружался в ранние осенние сумерки, окрашивая небо в цвет мокрого асфальта. Ближе к закрытию в кофейне опустело. Дождь усилился, стуча по стеклам с упрямой ритмичностью. Миссис Бирн возилась за стойкой, когда из подсобного помещения донесся глухой треск. - Ох, батюшки... - донесся оттуда ее расстроенный голос. - Ну надо же именно сейчас! Фэй Ду поднялся из-за своего столика, аккуратно поправив темно-серый кашемировый свитер, который висел на его слегка похудевших плечах чуть свободнее, чем следует. - Миссис Бирн? Что-то случилось? - он заглянул в узкую дверь подсобки, где среди коробок с чаем и банок с кофе висела на одном гвозде верхняя деревянная полка. Один из ее уголков просел, и тяжелая медная банка с элитным эрл греем угрожающе накренилась. - Ах, Фэй Ду! Да вот, петля расшаталась, не достану никак, чтобы переставить... Старость - не радость, рост уже не тот, да и стремянку утащил этот упрямый старик из пекарни напротив... - Позвольте я, - спокойно сказал Фэй Ду. Он подошел ближе. Полка находилась довольно высоко, под самым потолком узкого стеллажа. Фэй Ду пришлось встать на цыпочки и слегка вытянуться, опираясь одной рукой на нижний стеллаж. Свитер задрался на узкой талии, а прямые, строгие брюки безупречного кроя обтянули изящную, безукоризненную линию бедер. Он поднял обе руки вверх, выравнивая тяжелую полку и пытаясь закрепить выпавший деревянный штифт. В этот момент в зале громко звякнул колокольчик над входной дверью. В кофейню, спасаясь от проливного дождя, с шумным смехом и топотом ворвалась компания мужчин. Судя по звукам, их было трое или четверо. Миссис Бирн радостно выплыла из подсобки им навстречу с привычным: «Good evening, gentlemen!». Фэй Ду остался в подсобке, продолжая на ощупь загонять штифт в паз, чтобы полка не рухнула миссис Бирн на голову. Посетители о чем-то весело заговорили с миссис Бирн на английском, а затем один из них - с громким, глубоким и ужасно нахальным голосом - сменил язык. Очевидно, решив, что в этой глухой британской провинции среди старых фарфоровых чашек и запаха лаванды его понимает только небесная канцелярия он свободно перешел на чистейший, беглый китайский. - Ой, да ладно вам, паршивцы, нормальная погода! - раздался его ленивый, смеющийся голос совсем недалеко от открытой двери подсобки. - Зато посмотрите, каков город! Сплошной романтик и свободные нравы. Никаких тебе дежурств, никаких трупов, пиво вкусное... О, а это что за вид? Судя по звуку, нахальный обладатель голоса сделал шаг в сторону стойки и заглянул прямо в проем подсобки, откуда прекрасно просматривался профиль вытянувшегося на цыпочках Фэй Ду. - Ты куда смотришь-то, Ло Вэньчжоу? - хмыкнул второй мужской голос на том же языке. - Куда надо, туда и смотрю, - с абсолютным искренним восхищением, смакуя каждое слово, отозвался этот самый Ло Вэньчжоу. - Мать моя, вы только гляньте. Английский климат, конечно, дрянь, но какие тут пропорции! Вы только посмотрите на эту попку. Брючки - просто загляденье, посадка идеальная, а талия - пальцами обнять можно. Вот уж действительно: приехал в Европу приобщаться к прекрасной культуре... Фэй Ду от неожиданности и абсолютного абсурда происходящего вздрогнул всем телом. В этой тихой британской глуши, где он планировал спокойно и меланхолично угаснуть, слышать, как его ягодицы вслух и со знанием дела одаривают комплиментами на родном языке... Пальцы соскользнули с мокрого дерева, нога вильнула на гладком паркете, и Фэй Ду со всей дури впечатался лбом прямо в нижнее ребро тяжелой дубовой полки. - Чёрт!.. - вырвалось у него на безупречном, звонком китайском, пока перед глазами вспыхнули яркие серебряные звездочки, а банка с эрл греем с грохотом полетела вниз.