Лесной капкан

Продавщица в Марийке старая худая женщина с короткой стрижкой. На ней форменная желтая футболка, нелепо надетая поверх теплой вязаной кофты. Руки серые, с сеткой вздувшихся вен, а пальцы узловатые. Я залипаю на ее маникюр: ногти сильно отросли, и этот резкий переход от толстого слоя лака к живой ногтевой пластине почему-то гипнотизирует. — Документы есть? — чавкнув жвачкой, — мятной, которую она жует, чтобы куревом не вонять, — уточняет она. Уже пикнула все, что мы с Камазом понабрали, и только сейчас додумалась спросить. Наличка у меня, так что я отрываю взгляд от ее ногтей и отвечаю: — Да, дома оставил. Краем глаза замечаю, что Камаз, старавшийся не греметь бутылками, пока укладывал их в школьный рюкзак, поднял голову и боязливо огляделся. Раньше алкоголь ему покупали только старшие братья. Сам он шел на такое впервые, о чем честно предупредил меня перед самым входом. Продавщица, поглядев на него, а затем уныло переведя взгляд на меня и зацепившись попутно за мои синие волосы, шумно выдыхает. По глазам вижу: она все уже поняла, и мы ее страшно бесим, но звать старшую по кассе и отменять покупку ей ой как не хочется. За нами очередь. — А лет-то тебе сколько? — ухмыляется она, но я никак не реагирую. Ровно, без своих обычных усмешек и кривляний, отвечаю: — Восемнадцать. Знаю, что главное в этом деле не унижаться и не показывать страха. Смотреть в глаза, а говорить уверенно и даже более, чем уверенно — заебано. Чтобы продавщица узнала во мне не школьника, а такого же уставшего от взрослой жизни человека, как и она сама. — А год рождения какой? — продолжает допытываться. — Девяносто восьмой. — Девяносто восьмой? — она хмыкает и довольно скрещивает руки на груди, уверенная, что поймала меня на лжи. Сейчас две тыщи семнадцатый, и родись я в девяносто восьмом, был бы девятнадцати годиков от роду. Повышает голос и с противной интонацией, четко выделяя слова, спрашивает: — А день рождения когда? Сзади кто-то демонстративно цокает. Напряжение в очереди растет, но это мне только на руку. — Да в октябре я родился. Третьего десятого девяносто восьмого. Восемнадцать полных лет, — пожимаю плечами. Просто смесь лжи и правды всегда срабатывает лучше, чем чистое вранье. — Весы по гороскопу. Что-то еще хотите спросить или так и будем всех задерживать? Поглядев в сторону очереди, она закатывает глаза, но уже без прежнего запала уточняет: — Пакет, я так понимаю, не пробивать? — Нет, но сигареты пробейте, пожалуйста, — указываю на жалюзи над головой, которыми прикрыта табачка над кассой. — Можно? Навар выходит неплохой: парочка бутылок Гаража для Вилки, одна Эсса для Сони, если будет пить, а так тоже для Вил, нам с парнями шесть банок Жигулевского и три Балтики 9-ки, для разгона, а еще Филип Моррисон с кнопкой и Бонд на сдачу. Большую часть денег вкидываю я, но мне не жалко. Бабушка сказала «погулять с друзьями», ну вот я и гуляю — на все деньги, что она дала с собой. — Ловко ты, Белыч! Когда ты с годом промахнулся, я сначала так пересрал, но потом та-а-ак понял! — Камаз аж подпрыгивает от счастья, звеня бутылками в рюкзаке. — А когда ты свою реальную днюху выдал, я ваще выпал. Улыбаюсь ему и тут же закуриваю. Меня немного трясет. Не потому, что разволновался из-за разговора у кассы, — я периодически покупал сигареты и уже знал, как себя вести, — а потому, что продавщица была чем-то похожа на нее. Не поведением уж точно, и не стрижкой, у мамы были длинные волосы, но чем-то другим. Может дело было в ее ногтях? У мамы в гробу они тоже были отросшие, а маникюр старый. — Эй, о чем задумался? — Камаз останавливается и заглядывает мне в лицо. — Да так. Кирпичей в штаны навалил, думаю где вытряхнуть.

***

Заваливаемся к Витале и, пока девчонки не пришли, терроризируем его компьютер. Запускаем катку в «Героев Меча и Магии» на троих плюс комп. Пока Виталя три часа выбирает за какой замок и персонажа будет играть, по-хозяйски опустошаем его холодильник. Сносим к компу сыр, сосиски и хлеб — все, что удобно есть прямо так, не пачкаясь. Предварительно, конечно, на освободившиеся в холодильнике полки почетно водружаем добытое мной пиво. Прямо сейчас его не пьем, только жрем, угараем, гоняем треки из аудиозаписей в ВК и смотрим приколы на ютубе, который подключен к плазменному телеку. Комп у Витали стоит в зале, в большой комнате, которая по совместительству его спальня и гостиная, так что развалиться здесь есть где. У стены стоит широкий угловой диван, на котором, — даже в неразобранном виде — буквой «Г» могут поместиться два человека, а в разобранном все четыре. Еще, если скинуть с дивана подушки, кто-то может лечь на пол. Мы с Камазом и раньше зависали у Витали с ночевкой, но еще никогда не водили девчонок. Интересно, куда он нас всех положит? Камаз, наконец, навоевавшись, спустя полчаса завершает свой ход и отчаливает на кухню заварить кофейка. Я же отстреливаюсь куда быстрее: покупаю в замке какую-то фигню и сразу передаю управление Витале. Спрашиваю у него разрешения покурить, потому что хочу сделать это прямо в комнате, забив на балкон, и Виталя, протянув руку, молча распахивает окно. Кажется, он даже не расслышал моего вопроса, настолько сосредоточен на игре, но я с чистой совестью принимаю этот жест за согласие. Беру со стола пустую тарелку из-под сосисок, чтобы использовать ее в качестве пепельницы, ворую с дивана подушку и с кайфом растягиваюсь на полу. Тот полностью покрыт ковролином, так что мне мягко и удобно, а от кофейка, который как раз приносит с кухни Камаз, становится совсем хорошо. Виталя не замечает слона в комнате, пока не завершает ход. Оборачивается на меня и спрашивает: — Ты хуле здесь куришь? Но при этом сам ловко носком ноги подтягивает к себе пачку Бонда, которую я швырнул на пол, и достает сигарету. — Так я спрашивал, и ты сам разрешил, — киваю я на распахнутое окно. — Кстати, не знал, что вы мистер мне-нужно-готовиться-к-экзаменам, курите. Вопросительно смотрю на него, возвышавшегося надо мной на компьютерном стуле с колесиками, пока не получаю пачкой Бонда по голове. Виталя в меня ее и швырнул. — Отъебись, — огрызается он, но затем, сползает со стула, толкает меня локтем в бок и ложится рядом. Пока мы валяемся на полу и курим, Камаз дурацким голосом читает оповещение о еженедельном приросте, громко матерится, что у него нет денег, чтобы купить всех чудищ и продает какие возможно ресурсы на рынке. «Зеленый-пидорас», как он выразился, вылез из-под земли прямо возле его замка и теперь готовился «выебать его в жопу». Нахожу забавным то, что рыжий играл у нас за красных, я, по очевидным причинам, за синих, а Виталя — за коричневых. Катку доиграть так и не успеваем, хоть и тратим на нее часа три с небольшим. Девчонки приходят, как и обещали, под вечер, а это в переводе с их языка, оказывается, означает не к шести, как мы думали, а к восьми. Впрочем, мы не то, чтобы скучали. После кофе мы сразу же начали сосать Жигули, а когда пиво кончилось, Виталя за свой счет отправил меня в разливайку за догоном. Только Балтику мы еще не трогали. Открыв по домофону дверь, Виталя в тапочках выходит на лестничную клетку встречать Вил и Соню, а я семеню за ним прямо в носках. Только Камаз остается в комнате, чтобы завершить ход и сохранить игру. Там, на лестничной площадке, впервые вижу, как Виталя целует Соню. Не взасос, а мягко так, дежурно, чмокает в губы. Он забирает у нее рюкзак — как оказалось, набитый чипсами, которые они с Вилкой купили по дороге, — и спрашивает, нормально ли прошел ее разговор с родителями. Перевожу взгляд с них на Вил и замечаю, что ей так же неуютно, как и мне. Нам даже говорить не надо, чтобы понять друг друга. «Видал, какие они женатики?» — читаю в ее взгляде. «Ага, и не говори», — ничего не произнося вслух, одними глазами отвечаю я. С приходом девчонок, атмосфера в квартире резко меняется. Становится шумно, болтливо и даже немного неловко оттого, что мы все сейчас не в нейтральном пространстве школы и даже не на улице, а дома. Мы тут одни, без взрослых, и предоставлены сами себе. Сначала мы всей толпой топчемся на кухне. Надо же попить и поесть. Виталя обхаживает новых гостей так, как никогда не обхаживал нас. Между нами с Камазом, который уже успел подтянуться из зала, тоже происходит немой разговор. «Видал, каким джентльменом резко стал?» — глазами спрашиваю я. «Ага», — закатывает он свои. Наконец, перемещаемся в комнату. Телек переключается на что-то фоновое и нейтральное, не ютуб, а «2×2» без звука. Мы все располагаемся на ковре, а у каждого из нас напротив появляется банка или бутылка пива. Тарелка из-под сосисок окончательно превращается в импровизированную пепельницу, а рядом с ней ставится и заполняется чипсами праздничный стеклянный — а может и хрустальный, хрен его знает, — салатник. Поначалу мы болтаем ни о чем. Камаз уже во второй раз повторяет историю сегодняшней покупки пива, которую до этого долго расписывал Витале. Тот сидит рядом с Соней, облокотившись на диван, Вил рядом со мной, спиной на подушке, которая опирается на книжный шкаф, а Камаз посередине, спиной к балкону и компу, так что он у нас еще и диджей. Звучат треки Коржа, Нойза и Хаски периодически переключаясь на всякий рок и попсу, в какой-то момент играет даже Бритни Спирс и девчонки подпевают песне «Токсик». Да что уж там. Даже мы с парнями подпеваем. Банка Балтики 9-ки заходит на ура. Не знаю, может это из-за пива, но я чувствую волшебство этого момента. Желанного и окончательного воссоединения с друзьями. Даже говорить ничего не хочется, чтобы случайно не спугнуть эту идиллию. Мне просто в кайф сидеть, смотреть на их лица в полумраке и слушать этот привычный, родной шум. То, как Вилка то и дело перебивает Камаза, своим не менее крутым рассказом по отвоеванию Сони у ее родителей, их шикарную актерскую игру, пока сама Сонька взволнованно комментирует эту аферу и вставляет свои испуганные замечания. Виталя тем временем обнимает ее за плечи, тихо успокаивает и утыкается носом куда-то в макушку, а Камазик все равно спорит и доказывает, что моя актерская игра на кассе перед продавщицей была круче. Летом, когда я фактически отрезал себя от друзей и неделями сидел на крыше, бесконечно глядя в небо, я и подумать не мог, что наше воссоединение пройдет так легко. Как по маслу. Словно я не пропадал на три месяца. Словно не было этого глухого вакуума и сотен неотвеченных сообщений. Словно вообще ничего плохого в мире не случалось. Но где-то глубоко внутри я знал, что все это — лишь красивое, хрупкое притворство. Мое и их. Они пытаются не лезть мне в душу, а я изо всех сил стараюсь не выдать, насколько сильно я на самом деле сломан. Когда моя Балтика 9-ка подходит к концу, я прошу Камаза смять жестянку в руках. И пока он занят делом, наконец-то перестав со всеми спорить, я сам беру слово. — Так вот, план-капкан… — Наклоняюсь вперед, и тяну ручки к Бонду, а заодно и Вил протягиваю ее Филип Моррисон. — Вы уже что-нибудь придумали? — Да а что мы вообще можем сделать здесь, в Бийске? — пожимает плечами Вилка, между делом одними губами кинув мне «спасибо» за сигареты. — Ну, кроме того, чтобы бухать и гулять по району? — Я вообще изначально был против этой затеи, — ворчит Виталя и снова прикладывается к банке пива. Лицемер. — Можно же тусить не только в Бийске! Давайте куда-нибудь поедем? — предлагаю я. — Куда? — тут же взволнованно отзывается Соня. — В другой город родаки меня точно не отпустят! — Да хоть на природу с палатками, — отмахиваюсь я от ее паники. — Там тоже можно набухаться, а еще шашлыки пожарить и кучу всего интересного. — О, а за этим делом можно рвануть ко мне! — оживляется красный от натуги Камаз. Банку он так пока и не раздавил. Кряхтит и добавляет: — Нагорный недалеко и природа под боком. — Не, — Вилка аккуратно стряхивает пепел ногтем прямо в тарелку из-под сосисок. — Если ехать на природу, то надо ехать к воде. Хоть на Бие на пляже встать. — Или на Катуни, — добавляю я, так как эта река проходила недалеко от моего дома. — Как вариант, — поддакивает Вилка и выпускает тонкую струйку дыма к открытому окну. — Я бы вообще хотел на море, — невзначай бросаю я. — А я хочу на заброшку! — громко перебивает меня Камаз. — Заброшка, — киваю я, мысленно занося этот пункт в наш будущий список. — Принимается. — А я бы хотела… — аккуратно начинает Соня и несмело оглядывается на Виталю, будто ей нужно его официальное одобрение. Тот вопросительно изгибает бровь, и она продолжает: — Это не что-то такое безбашенное и крутое, но я бы хотела позапускать салюты. Раньше мы с отцом всегда запускали их на Новый год, а отчим ничего подобного не делает. — Оу-у, — умиляется Вилка, а я улыбаюсь тому, что лед в нашей дискуссии наконец-то тронулся. — Сонь, ты не права, это чертовски круто, — поправляю ее я. Она благодарно улыбается мне в ответ, а Виталя рядом с ней как-то сразу расслабляется и теплее прижимает ее к себе. — Ага, а знаете, что еще круче будет? — Камазик таки справляется с жестяной банкой и, кинув ее на ковер перед собой, заявляет: — Если мы украдем целую тележку петард! Я знаю, где это можно провернуть. — О, а я всегда хотела покататься в продуктовой тележке, — вставляет уже заметно пьяненькая Вилка. Но Виталя, который все еще сохраняет остатки здравого рассудка, хмурится и спрашивает: — Ты че, дебил? На хрена красть-то? — А че? — спасаю Камаза я. — Я как раз хотел сделать что-то противозаконное, вот заодно и ачивку получу. — Я пас, — закатывает Виталя глаза. — Даже не просите, я в этом не участвую. — Я тоже, — поспешно соглашается с ним Соня. — А я за! — Вилка с глухим стуком ставит пустую бутылку Гаража в центр нашего круга, и между нами начинается бурный спор. Мы ругаемся, миримся, продолжаем пить и все больше отвлекаться на музыку, но план какой-никакой составляем, и первым пунктом идет — всем вместе встретить рассвет. Для чего в какой-то момент мы наконец выбираемся из душной, прокуренной квартиры Витали на улицу. Ночной Бийск встречает нас оглушительной тишиной и резким, уже по-сентябрьски холодным воздухом, от которого пьяная дурь в голове приятно застывает. Мы бредем пьяненькой цепочкой по пустым переулкам, шурша кедами по сухому асфальту. Снаружи ни души. Город вымер, словно наступил зомби-апокалипсис. Только редкие желтые фонари выхватывают из темноты наши тени, да где-то далеко, во дворах, лениво перелаиваются собаки. Пару раз мы натыкаемся на такие же веселые, шатающиеся компании, но на всякий случай затихаем и обходим их стороной, стараясь не привлекать внимания. Из динамика чьего-то телефона приглушенно хрипят треки ssshhhiiittt-ов, и под их надрывный, грязный гитарный шум мы незаметно доходим до привокзальной площади. Здесь пространство резко расширяется, пахнет мазутом, пылью и старыми поездами. Небо на востоке уже начинает едва заметно светлеть, окрашиваясь в холодный серо-синий цвет. Я смотрю на этот рождающийся день, и мне до тошноты не хочется встречать его здесь, среди унылых торговых лавочек и панелек. Хочется чего-то монументального. Поэтому я киваю в сторону вокзала и предлагаю выйти к памятнику Паровоза. Оттуда вид открывался только на небо и на железнодорожные пути, за ними одноэтажки, которые, в целом, не особо и загораживали горизонт. Ребята соглашаются, а когда мы прибываем туда, пьяный Камаз лезет прямо на памятник и усаживается на него со словами: — Че? Детвора постоянно так делает. Я сразу же присоединяюсь к нему. Раз уж местная мелкотня облепляет этот паровоз каждый день, то нам сам бог велел. Остальные, недолго думая, лезут следом за нами. Вил садится рядом со мной, а чуть дальше устраиваются Соня с Виталей, держащиеся за руку. Моему пьяному мозгу кажется отличной идеей тоже взять Вил за руку. Этот жест ничего не значит. Он даже дружеский. Почти. И я это делаю. Переплетаю наши пальцы, а сам стыжусь посмотреть ей в лицо. Просто чувствую, как бешено колотится сердце от того, как она чуть крепче перехватывает мою ладонь. И вот мы сидим. От металла ощутимо мерзнет задница, но пиво внутри еще греет, а солнце наконец-то начинает вставать. Горизонт чистый-чистый, и в этой кристальной тишине (тот, у кого играла музыка уже ее выключил), под стать красоте открывающейся перед нами, Камаз вдруг делает глубокий вдох и громко затягивает: — Ночь пройдет, настанет утро ясное… — голос у него хороший, сильный, пробирает до самых костей. И мы все как один начинаем подпевать мотиву знакомой с детства песни: — Верю, счастье нас с тобой ждет! И снова он один: — Ночь пройдет, пройдет пора ненастная… И мы уже кричим: — Солнце взойдет! Солнце взойдет! И это до мурашек. Мы хохочем, почти что плачем, а солнце действительно восходит.

***

Камаз укладывается спать первым. Просто падает на пол перед диваном и мгновенно отрубается. Соня с Виталей уходят в спальню его родителей, а нам с Вилкой достается угловой диван в зале. Мы еще бодрячком, так что садимся, подтягиваем к себе тарелку с бычками и накрываемся пледом, который щедро выделил нам хозяин хаты. Окно так и осталось открытым, так что, когда мы закуриваем, в комнате по утреннему свежо. — Как ты думаешь, что они там делают? — шепотом спрашивает Вил, кивая на стенку, за которой находилась комната родителей Витали. Взгляд у нее такой хитрый, что я сразу понимаю, о чем речь. — Думаешь они?.. — вслух озвучиваю я, а Вилка прыскает, глядя на мое скривившееся лицо. Смеется она тихо, пряча улыбку в плед, и этот беззвучный смех невероятно заразителен. Я стряхиваю пепел в тарелку и подливаю масла в огонь: — Ну нет, представлять, как два этих правильных человека трахаются — это как представлять секс папы и мамы, — говорю и меня резко передергивает. Передергивает, правда, совсем не от мысли о Соне и Витале. Внутренний предохранитель, который весь день исправно держал маску клоуна, с оглушительным треском лопается от трех слов, произнесенных в одном предложении: «секс», «папа» и «мама». Мозг услужливо вышвыривает картинки, от которых я бегу все это проклятое лето. Секс отца с той, другой женщиной. Измена, которую я, в своей маниакальной погоне за правдой, так гордо разоблачил. И мама, которой из-за моей правды больше нет… Стены комнаты начинают медленно пошатываться. Прохладный сентябрьский воздух из окна мгновенно превращается в липкий, горячий вакуум. Спирает дыхание, а в ушах нарастает противный, звенящий гул, заглушающий даже сопение Камаза на полу. — Ты че? — вдруг спрашивает Вилка, и ее веселый голос доносится до меня словно сквозь толщу воды. — Тошнит? Свободной рукой вслепую тыкаю тлеющий бычок в тарелку из-под сосисок и чувствую, как под пальцами ломается фильтр. Вонь от табака кажется сейчас просто ядовитой. — Да, чет меня хуевит, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. Пытаясь удержать ускользающую реальность, утыкаюсь локтями в колени, обхватываю голову и судорожно, шумно начинаю вдыхать и выдыхать. — Принести тазик? — в голосе Вилки мгновенно исчезает весь хмель, сменяясь чистой девичьей паникой. — Принеси… — хриплю я, не поднимая головы. — Вдруг кому-нибудь из нас пригодится. Жестом киваю в сторону Камаза, который между тем сладко спит на ковролине. Кажется, этого рыжего тюленя сейчас и пушечный выстрел не разбудит. Повезло же человеку. Вилка бесшумно уносится в ванную. Пока ее нет, я сижу согнувшись в три погибели, утыкаюсь лбом в холодные ладони и заставляю себя думать о чем угодно: о Героях, о нашем списке дел до ОГЭ, о том, что у Камаза ахуеть какой голос. Главное не вспоминать посиневшее лицо матери в петле. Только не это. Вилка возвращается и аккуратно ставит оранжевый пластиковый тазик мне на колени. Хватаюсь за него, как за спасательный круг, и резко, наотмашь меняю тему разговора. Поступаю впрочем, точно так же, как и она вчера на прогулке в парке, потому что вспоминаю про Драхлера. — Ты говорила… — я с трудом сглатываю вязкую слюну, — …просила сказать, если я разузнаю что-нибудь о новеньком. Так? Вилка удивленно вздергивает брови. Лицо у нее все еще испуганное и бледное из-за моего внезапного приступа, но в глазах на секунду зажигается привычный азартный огонек. — Та-а-ак? — вопросительно тянет она, садясь ближе и намекая, чтобы я не затыкался. — И еще ты говорила, что он не убийца? — Что парень с такими глазами не может быть убийцей, — поправляет она. — Ну? Что там, Белыч? Не томи. Выуживаю из кармана джинсов разбитый телефон и открываю последнюю сохраненную вкладку в браузере. Разворачиваю экран со статьей прямо к ее лицу. Вилка замирает. Вглядывается в светящиеся трещины на дисплее и тихо читает вслух: — «В Алтайском крае несовершеннолетний устроил поджог частного дома. В огне погибла женщина…». Она резко обрывает фразу на полуслове и вытаращив глаза палит на меня. Я молча киваю, продолжая нависать над тазиком, хотя чувствую, что тошнота наконец начинает отступать. Реальный, осязаемый кошмар Драхлера только что выжег мой собственный. Теперь я думаю не о своей вине перед матерью, а о Сане и о какой-то чужой женщине, которую он заживо сжег в том доме. Вилка продолжает читать уже совсем тихо: — «Подозреваемый находится в больнице с ожогами второй степени. Поскольку виновник не достиг возраста уголовной ответственности, материалы дела переданы в комиссию по делам несовершеннолетних. Сейчас решается вопрос о помещении подростка в спецшколу закрытого типа…» Она еще какое-то время молча пялится на экран, а затем медленно поднимает глаза с фотографии в статье на меня. — Это что… реально он, Дим? — Шрам там же, — я пожимаю плечами. Лицо парня на снимке зацензурено кубиками, но этот уродливый ожог на шее ни с чем не спутаешь. — «Я бензином обливаюсь, жгу» — получается? — цитирую я Хаски и нервно посмеиваюсь, пытаясь вернуть себе привычный веселый тон. — Жесть, — выдыхает Вил, спиной откидывается на диван и утыкается взглядом в мигающий экран так и не выключенного «2×2». — Просто пиздец какой-то, Белыч. И ты с ним за одной партой сидишь. — Ну, пока он меня не сжег, как видишь, — бурчу я. — Может, он и ту женщину не хотел сжигать… — тихо, почти про себя роняет она, задумчиво перебирая край пледа. Решив, что тазик мне уже больше точно не нужен, я аккуратно ставлю его на пол, поближе к спящему Камазу, и ложусь рядом с ней. Закидываю руки за голову. Тошнота окончательно проходит, оставляя после себя только дикую, свинцовую усталость во всем теле. Я шумно зеваю. — Но-но-но, мистер Белыч, — лениво ворчит Вилка, толкая меня плечом. — Я думала, мы будем всю ночь болтать. — Какую ночь, Вил? Уже утро, — я киваю на светлеющее окно. — Ты что, реально не устала? — Устала, — она на секунду затихает, глядя в потолок. — Но потом ты принес мне эти новости, и теперь мне как-то жутко. Не по себе. Она натягивает до самого подбородка плед и заметно ежится под ним. — Обнимешь меня? Внутри меня от ее тихого голоса разгорается горячее, странное и совсем не дружеское чувство. Сердце делает глухой, тяжелый кувырок, и я отвечаю: — Конечно. Поворачиваюсь на бок, осторожно обнимаю ее за талию и утыкаюсь носом в макушку так, чтобы можно было поверх ее головы продолжать смотреть беззвучный телек. Вилка затихает, расслабляется и засыпает буквально через пару минут. А я так и лежу в полумраке, слушая ее ровное дыхание и сопение Камаза на ковролине. И это самый абсурдный пиздец в моей жизни. Казалось бы, я лежу рядом с девчонкой, от которой меня только что знатно переклинило. Обнимаю ее, чувствую тепло, а голова вместо Вилки забита совершенно другим человеком. Крутится только глухое, монолитное «Пожалуйста», сказанное Саней на ОБЖ. И засыпая, я ловлю себя на бешеном, глупом нетерпении: скорее бы уже наступил понедельник. Чтобы снова сесть за ту самую первую парту и посмотреть в его глаза, зная, какой пиздец за ними прячется.