Расколовшая янтарь

Октябрьский дождь барабанил по крышам Ислингтона — монотонно, тяжело, словно кто-то методично перебирал мокрые струны. Вода текла по водосточным трубам, захлёбывалась в переполненных желобах, стекала на тротуар серыми занавесями. Уличные фонари горели тускло, их жёлтый свет дробился в лужах и дрожал на ветру, который рвал с деревьев последние листья. Гермиона аппарировала в переулок за кварталом от родительского дома. Не потому, что так требовала конспирация. Потому что не могла заставить себя подойти к парадной двери, позвонить в домофон, подняться по лестнице, встретиться лицом к лицу с теми, кого она любила больше всего на свете и по кому так безумно скучала. Три года. Три года, два месяца и одиннадцать дней. Она не вернула им память. Сначала — восстановление Министерства, гуманитарная помощь пострадавшим, заседания Визенгамота, на которых она выбивала оправдательные приговоры для тех, кого клеймили Пожирателями без доказательств. Потом — страх. Он рос медленно, как опухоль. Как объяснить родителям, что их единственная дочь стёрла их личности, отправила в Австралию, заставила прожить три года под чужими именами? Что она сделала это из любви? Что она — чудовище, которое уничтожило их жизнь ради их же спасения? «Завтра, — говорила она себе каждую ночь, лёжа в пустой квартире, которую снимала в маггловском Лондоне. — Я сделаю это завтра». Завтра не наступило. Теперь наступило сегодня. Переулок пах мокрым кирпичом и гниющими отходами из переполненных баков. Где-то вдалеке взвыла полицейская сирена — маггловская, не магическая. Гермиона поправила мантию, поплотнее запахнулась, хотя холод шёл не снаружи. Он поднимался откуда-то изнутри, из пустоты под диафрагмой, и расползался по телу ледяными щупальцами. У подъезда дежурил молоденький аврор. Форменная мантия сидела на нём мешковато — видимо, из новеньких, едва выпустился из академии. Он узнал её сразу, едва она вышла из тени переулка, и вытянулся, будто перед министром. — Мисс Грейнджер, я... — Где? — Её голос прозвучал чужим, механическим. — Третий этаж, квартира 14. Мистер Поттер уже... Она прошла мимо, не дослушав. В подъезде пахло сырой штукатуркой, старыми обоями и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как гниющие лилии. Запах проникал в ноздри, оседал на языке, и желудок сжался в тугой узел. Гермиона не стала дожидаться лифта. Лестница плыла перед глазами, ступени смазывались в серую полосу, и ей казалось, что она поднимается бесконечно долго, хотя этажей было всего три. Дверь квартиры номер 14 была приоткрыта. Свет изнутри падал на лестничную площадку узкой полосой — жёлтый, электрический, совсем не магический. На пороге стоял Гарри. Она увидела его словно сквозь мутное стекло. Очки сдвинуты на лоб, мантия расстёгнута, шрам на лбу белеет в полутьме. Лицо — чужое, замкнутое. Таким она видела его в Хогвартсе после смерти Сириуса: собранная, окаменевшая ярость, запертая глубоко внутри. — Гермиона. — Он шагнул вперёд, загораживая проход. — Послушай меня. Тебе не обязательно туда заходить. — Я должна. — Нет. — Его голос был твёрдым, почти жёстким. — Я вызвал тебя как родственницу, для опознания. Но то, что там... ты не должна это видеть. — Гарри. — Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. — Пропусти меня. Что-то в её лице заставило его отступить. Он сжал губы в тонкую линию и шагнул в сторону. Молча. Квартира родителей встретила её тишиной. Густой, вязкой, нарушаемой только стуком дождя по подоконнику. Прихожая выглядела почти нетронутой. Вешалка для пальто — папин плащ, мамин тренч, оба купленные ещё до войны, когда они втроём ездили в Кембридж на выходные. Зеркало в деревянной раме, немного помутневшее от времени. Маленький столик, на котором мама всегда оставляла ключи и нераспечатанные счета. Всё на своих местах. Всё как обычно. Только в воздухе стоял запах. Теперь, вблизи, он стал невыносимым. Сладковатый, гнилостный, с металлическим привкусом, который ощущался не в носу, а где-то в горле, на корне языка. Кровь. Много крови. Гостиная. Гермиона переступила порог и замерла. Диван — тот самый, обитый бежевым велюром, был сдвинут к стене, словно кто-то отшвырнул его одним движением. Кофейный столик перевёрнут, стеклянная столешница треснула, но не разбилась — паутина трещин расходилась по ней, как замёрзшее озеро. Книжные полки вдоль стен уцелели, лишь несколько томов упали на пол, и их страницы, намокшие от пролитой крови, слиплись в тёмные комья. Но не это заставило её остановиться. Посередине комнаты, на персидском ковре, который родители привезли из свадебного путешествия, лежало тело её отца. Уилфред Грейнджер лежал на спине, раскинув руки крестом. На нём была домашняя рубашка в синюю клетку — та самая, которую Гермиона подарила ему на Рождество шесть лет назад. Ткань, теперь неузнаваемая, пропитанная тёмным, почти чёрным, была разодрана в клочья. Не разрезана, разорвана. По диагонали, от ворота до пояса, шли глубокие борозды, и края их были неровными, бахромчатыми, словно по телу прошлись не лезвием, а чем-то грубым, рвущим. Когтями. Грудь отца была вскрыта. Гермиона не могла отвести взгляд. Её мозг, привыкший анализировать, раскладывать информацию по полочкам, сейчас просто отказывался работать. Вместо мыслей был белый шум — гулкий, ватный, заполняющий голову от виска до виска. Она видела фрагменты, отдельные детали, но не могла собрать их в единую картину. Рёбра. Она видела рёбра — белые, неестественно чистые на фоне тёмной плоти. Кожа вокруг ран была не разорвана, а словно... размочалена. Края её были тёмно-фиолетовыми, почти чёрными, как будто ткань омертвела ещё до того, как её разорвали. И запах — от тела поднимался запах не только крови, но и чего-то ещё, сладковато-химического, как от формальдегида в лабораториях, где она когда-то помогала родителям с документацией. Шея. На шее отца зияла рана, которая не походила ни на что виденное ею прежде — ни в учебниках авроров, ни в отчётах с мест преступлений. Не два аккуратных прокола, которые оставляют вампиры. Не разрез от ножа. Не след заклинания. Это была рваная дыра с неровными краями, уходящая глубоко внутрь, туда, где под кожей должны были проходить сонная артерия и яремная вена. Но артерии не было видно. И вены тоже. Словно кто-то вырвал их — грубо, не заботясь о том, что останется после. Вокруг раны, на уцелевшей коже, темнели кровоподтёки. Не синяки — а странные отметины, похожие на ожоги, расходящиеся от центра, как лучи. Гермиона смотрела на них и не могла понять, что это. Лицо. Она заставила себя посмотреть на лицо отца, и это было самой большой ошибкой. Уилфред Грейнджер всегда улыбался. Даже когда волновался, даже когда сердился — в уголках его губ всегда пряталась полуулыбка, которую он передал дочери по наследству. Сейчас его лицо было искажено. Рот приоткрыт, челюсть неестественно вывернута, брови вздёрнуты вверх. Но не это резануло Гермиону, как ножом по сердцу. Его глаза. Они были открыты. И в них застыл ужас. Не страх — страх мимолётен, он уходит, сменяется болью или смирением. А здесь был именно ужас — тот, последний, который застывает в глазах жертвы и остаётся там навсегда. Карие глаза Уилфреда Грейнджера смотрели в потолок, остекленевшие, но всё ещё живые в своей немой агонии. Он видел, кто его убивал. Он знал. И это знание ушло вместе с ним. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться. Внутри неё что-то обрушилось — не резко, не громко, а медленно, беззвучно, как стена старого дома, которая годами давала трещины и наконец сложилась под собственной тяжестью. Она чувствовала, как дрожат её пальцы — сначала едва заметно, потом всё сильнее. Дрожь поднималась по запястьям, перекидывалась на локти, плечи, пока всё тело не начало вибрировать, как натянутая струна. Она сжала руки в кулаки, чтобы остановить тремор, но это не помогало. Ногти впились в ладони до боли — тупой, далёкой, едва ощутимой сквозь гул в голове. Это я. Эта мысль была единственной ясной в тумане, застилавшем сознание. Она пришла не как догадка, не как вывод, а как факт, простой и неопровержимый. Это я. Если бы она вернулась раньше. Если бы не откладывала. Если бы не трусила, оправдываясь работой, восстановлением, долгом перед магическим миром. Если бы она не стёрла им память три года назад — они бы знали об опасности. Они бы могли защититься. Они бы не открыли дверь. Если бы. Если бы. Если бы. В горле поднялся ком — твёрдый, горячий, перекрывающий дыхание. Ей казалось, что она тонет. Воздух в гостиной стал густым, как вода, и каждый вдох давался с усилием. Она хотела заплакать, и не могла. Хотела закричать, и не могла. Что-то внутри заблокировало эмоции, заперло их глубоко, оставив только дрожь и пустоту. — Гермиона. Голос Гарри прозвучал откуда-то издалека, как сквозь толщу воды. Она не ответила. Не могла. — Гермиона, посмотри на меня. Он взял её за плечи и развернул к себе — осторожно, но настойчиво. Она смотрела на него и не видела. Перед глазами всё ещё стояло лицо отца — остекленевшие глаза, ожоги на шее, разорванная грудная клетка. — Дыши, — сказал Гарри тихо. — Просто дыши. Со мной. Он взял её ладонь и прижал к своей груди. Под форменной мантией билось сердце — ровно, спокойно, в ритме, который она знала с одиннадцати лет. Гермиона пыталась синхронизировать дыхание с этим ритмом, но получалось плохо. Грудь сдавливало, горло перехватывало спазмами. — Где мама? Собственный голос удивил её — чужой, безжизненный, как у человека, который разучился чувствовать. Гарри помедлил. Она видела, как дёрнулся кадык на его шее — он подбирал слова. Всегда подбирал слова, когда новости были плохими. — Её тело не найдено. — Тело? — эхом повторила она. — Ты сказал «тело». Ты уже считаешь её мёртвой? — Я ничего не считаю, — Гарри говорил медленно, как с тяжелораненой. — Мы прочесали квартиру, подъезд, прилегающие улицы. Никаких следов Джин Грейнджер. Ни крови, ни следов борьбы в других комнатах. Только здесь. Только... он. Но она была здесь, её следы обрываются здесь, эмоциональный фон помещения говорит о том, что... Она видела. Всё. И буквально исчезла. — Её похитили?... — Неуверенно и хрипло спросила девушка, не отдавая себе отчета о том, как сжато звучит её голос. — Похоже на то. Гермиона высвободилась из его рук и отвернулась. Не потому, что ей стало легче. Просто она боялась — если продолжит смотреть на Гарри, на его сочувствие, на его жалость, то сломается окончательно. А она не имела права ломаться. Потому что мама была где-то там, и каждая секунда промедления могла стоить ей жизни. Она снова посмотрела на тело отца. Теперь — через силу, заставляя себя анализировать, хотя мысли путались, разбегались, ускользали. Опрокинутый стол, но не разбитая посуда — значит, боролись недолго. Книги на полу — упали не от борьбы, их сбили, когда проносили что-то или кого-то. Следы на паркете — несколько неглубоких царапин, расходящихся веером от центра комнаты к двери в спальню. Каблуки. Мама носила лодочки на каблуках, даже дома, даже когда переодевалась в халат. Она пыталась бежать. Её схватили здесь, в гостиной, и потащили в спальню? Или она вырвалась и побежала сама? Гермиона опустилась на колени, не заботясь о том, что подол мантии пропитывается кровью. От ковра поднимался запах — тот самый, сладковато-химический, смешанный с медью и чем-то мускусным, как от мокрой шерсти. — Гарри. — Да? — Чем это пахнет? Он подошёл ближе, принюхался. — Кровь, — сказал он. — И что-то ещё. Я думал, это от тела, но... — Это магия, — перебила она. — Но не наша. Она не знала, как объяснить. Просто чувствовала — так же, как чувствовала тёмные артефакты в Отделе тайн. Здесь была магия, но чужая, инородная, как запах духов в комнате, где никто не душился. — Эксперты говорят, что магического следа нет, — сказал Гарри. — Вообще. Как будто здесь поработали магглы. — А это? — Она указала на ожоги вокруг раны на шее отца. — Ты когда-нибудь видел, чтобы магглы оставляли такие следы? Гарри наклонился, вглядываясь. Лицо его потемнело. — Нет. Но я видел такое раньше. — Где? — На четвёртом курсе. Когда мы изучали вампиров по Защите от Тёмных искусств. В учебнике была гравюра — жертва нападения. Такие же ожоги вокруг раны. Только там были два прокола, а здесь... — Рваная рана, — закончила за него Гермиона. — Как будто его не пили. Его убивали. — Или пытали. Слова повисли в воздухе, и в комнате стало тихо. Дождь за окном усилился — теперь он не барабанил, а хлестал по стёклам сплошным потоком, заливая подоконник. Где-то в глубине квартиры скрипнула половица — просто старый дом оседал под напором ветра. Гермиона смотрела на отца и пыталась найти в себе хоть что-то, кроме вины. Не могла. Я должна была быть здесь. Я должна была вернуть им память. Я должна была защитить их. Я должна была. Она закрыла глаза, и под веками вспыхнули образы: папа, смеющийся над её маггловским паспортом, в который она вклеила свою детскую фотографию, потому что другой не нашлось. Мама, которая гладила её по голове перед отъездом в Хогвартс и шептала: «Мы так тобой гордимся». Их лица, стирающиеся под заклинанием Забвения — как фотографии, выцветающие на солнце. Она стёрла эти лица. А теперь одно из них исчезло навсегда. — Я найду её, — сказала она вслух. Не Гарри, а себе. — Я найду её, слышишь, пап? Я найду маму. Ответа не было. Только дождь за окном и запах крови, который, казалось, въедался в стены. В прихожей послышались шаги, и в гостиную буквально ввалился запыхавшийся аврор — тот самый, что дежурил у подъезда. Лицо его было красным от бега, мантия сбилась набок. — Мистер Поттер, срочное сообщение из Министерства! — Что такое? — Гарри резко обернулся, и на его лице мелькнуло раздражение. — Я же сказал, нас не беспокоить. — Министр Бруствер созывает экстренное совещание. Сказали передать дословно. Аврор перевёл дыхание, и его следующие слова упали в тишину квартиры, как камни в стоячую воду: — «Вопрос о создании Отряда Семь решён. Все, у кого есть метка или испытательный срок, переводятся под его юрисдикцию. Война с ковенами начинается сегодня». Гарри выругался сквозь зубы — тихо, но отчётливо. Гермиона не пошевелилась. Она всё ещё стояла на коленях рядом с отцом, и её правая рука машинально гладила край его рубашки — той самой, в синюю клетку, подаренной шесть лет назад. — Гермиона, — позвал Гарри. — Ты слышала? Она поднялась — медленно, тяжело, опираясь на край опрокинутого стола. Ноги не слушались, колени дрожали, но она заставила себя выпрямиться. — Я слышала. — Нам нужно в Министерство. — Я знаю. Она бросила последний взгляд на отца. На его лицо, искажённое ужасом. На его руки, раскинутые в немой мольбе. На кровь, которая уже пропитала её мантию на коленях и теперь холодила кожу. «Прости меня, папа». Она отвернулась и пошла к выходу. В прихожей её остановил собственный силуэт в зеркале. Женщина с растрёпанными волосами, в окровавленной мантии, с глазами, в которых плескалась тьма. Она смотрела на своё отражение и не узнавала его. Гермиона Грейнджер — отличница, заучка, «золотая девочка» войны — исчезла. В зеркале стоял кто-то другой. *** Атриум Министерства Магии встретил их неестественной тишиной. Гермиона помнила это место другим — оживлённым, наполненным гулом голосов, шелестом мантий, треском каминов в сети Летучего пороха. Сотрудники спешили через холл с кипами пергаментов, фонтан Магического Братства разбрызгивал воду под смех детей, а портреты бывших министров дремали в позолоченных рамах. Теперь всё изменилось. Камины молчали. Фонтан — тот самый, где золотая фигура волшебника возвышалась над кентавром, гоблином и домовым эльфом, — был выключен. Вода в чаше стояла неподвижная, тёмная, подёрнутая пылью. Портреты не спали: их обитатели, встревоженные, перешёптывались, бросая на проходящих быстрые, испуганные взгляды. И люди. Их было мало — гораздо меньше, чем обычно. Сотрудники жались к стенам, передвигались группами по двое-трое, говорили вполголоса. На лицах — тревога, смешанная с тем особым, липким страхом, который появляется, когда привычный мир начинает рушиться не с грохотом, а с тихим, неумолимым скрежетом. Гарри шагал впереди, и его форменная мантия главы Аврората заставляла встречных расступаться. Гермиона следовала за ним, всё ещё в своей испачканной кровью одежде — она не заметила этого, а если бы и заметила, ей было бы всё равно. — Кингсли собрал совет в зале на втором уровне, — бросил Гарри через плечо, не оборачиваясь. — Будут все главы отделов. И ещё кое-кто. — Кто? — Увидишь. Лифт дёрнулся и пополз вниз. Металлическая решётка лязгнула, и механический голос объявил: «Уровень второй. Отдел магического правопорядка. Зал совещаний». Двери разъехались, и Гермиона шагнула в коридор, который знала наизусть. Здесь она работала последние три года. Здесь она составляла законопроекты, добивалась амнистии для несправедливо осуждённых, строила новый, лучший магический мир на обломках старого. Здесь она пряталась от чувства вины. Сегодня коридор выглядел чужим. Слишком яркий свет магических светильников резал глаза. Воздух был спёртым, душным, несмотря на охлаждающие чары. Откуда-то доносился низкий гул голосов — десятки людей говорили одновременно, и их речь сливалась в тревожный, монотонный шум. Зал совещаний был переполнен. Огромное помещение, обычно вмещавшее весь состав Департамента магического правопорядка, сейчас было набито так, что яблоку негде упасть. Чиновники в тёмно-синих мантиях теснились у стен, секретари жались в углах с пергаментами и перьями, авроры — в основном те, кого Гермиона знала в лицо, — заняли первые ряды кресел. И отдельно, особняком, у самой стены, стояли они. Бывшие приспешники Тёмного Лорда, а также те, кто еще проходил отработку за то, что выбрал не ту сторону во время войны, даже если прямо не участвовал в боевых действиях. Их было около дюжины. Все в серых форменных робах — грубая ткань, никаких нашивок, только номера на груди, как у заключённых. У каждого на запястье поблёскивал тонкий серебряный браслет — магический ограничитель. Гермиона видела такие раньше: они позволяли использовать только бытовые заклинания и фиксировали любую попытку применить что-то серьёзнее Люмоса. Драко Малфой стоял в центре этой группы, и даже сейчас, спустя три года после падения Волдеморта, он умудрялся выглядеть так, будто это не он здесь пленник, а все остальные — досадная помеха. Он изменился. Война, короткое пребывание в Азкабане, суды, общественные отработки, пока шло следствие, — выточили его черты, убрали юношескую припухлость, оставив острые скулы и тени под глазами. Волосы, всё такие же светлые, были растрёпаны, что не свойственно Малфою. На левой скуле багровел шрам, которого не было в школе. Он не прятал его, и шрам этот придавал его лицу что-то жестокое, почти опасное. Он поймал взгляд Гермионы и не отвёл глаз. Ни усмешки, ни привычного презрения — только холодная, оценивающая настороженность. Так смотрят на незнакомца, который может оказаться врагом. Рядом с ним стоял Теодор Нотт — высокий, худой, с вечно бесстрастным, но хитрым лицом. Гермиона помнила его по школе как одного из самых неоднозначных слизеринцев: он не участвовал в травле, не вступал в отряды Кэрроу, но и не помогал. Он просто выжидал и веселился. И сейчас, в серой робе с номером, он выглядел так же — человек, который просчитывает варианты, прежде чем сделать шаг. Чуть поодаль, прислонившись к стене, стоял Блейз Забини. Он был единственным, кто, казалось, не испытывал ни страха, ни злости. На его губах играла лёгкая, почти мечтательная улыбка — неуместная здесь, в этом зале, полном паники и напряжения. Он заметил Гермиону, и его улыбка стала чуть шире. — Грейнджер, — одними губами произнёс он. Она не ответила. Гарри тронул её за локоть и указал на свободные места в первом ряду. Едва они сели, как двери в дальнем конце зала распахнулись, и вошёл Кингсли Бруствер. Министр магии двигался тяжело — сказывались годы борьбы и бремя власти. Его некогда статная фигура словно осела под грузом невидимого гнёта. Мантия, расшитая серебряными звёздами, висела на плечах мешковато. Но голос, когда он заговорил, звучал всё так же глубоко и размеренно: — Прошу тишины. Заседание Совета магической безопасности объявляется открытым. Гул мгновенно стих. Сотни глаз устремились к министру. — Три часа назад, — начал Кингсли без предисловий, — отряд авроров под командованием Уильяма Роули был направлен на перехват вампирского ковена в окрестностях Бирмингема. Разведка сообщила о скоплении не менее дюжины особей. Отряд состоял из семи опытных боевых магов. Пятеро из них мертвы. Зал ахнул. Гермиона сжала подлокотники кресла. — Двое выживших находятся в госпитале Святого Мунго, — продолжал Кингсли. — Их показания подтверждают худшие опасения. Заклинания не действовали. Ни одно. Ступефай, Петрификус, даже Непростительные — всё рассеивалось, не достигая цели. Вампиры обладают барьером, который создаёт нечто вроде антимагического поля. Природа его неизвестна. Он обвёл зал тяжёлым взглядом. — Это означает, что с сегодняшнего дня стандартные методы ведения боя против вампиров неэффективны. Мы не можем поразить их магией. Мы не можем сдержать их щитами. Мы не можем бежать быстрее них. Авроры — лучшие бойцы магического мира — оказались беспомощны, как магглы. По залу пробежал шёпот. Слово «магглы» прозвучало как пощёчина. Гермиона видела, как переглядываются чиновники, как бледнеют лица, как кто-то нервно теребит палочку. — Тела начали находить по всей стране, — Кингсли повысил голос, перекрывая шум. — Не только в магических кварталах. В Лондоне, Манчестере, Эдинбурге. Магглы уже замечают. Их пресса сообщает о «ритуальных убийствах». Полиция сбита с толку. Мы теряем контроль над соблюдением Статута о секретности быстрее, чем можем восполнить провалы. Вампиры больше не прячутся. Они объявили охоту. Он сделал паузу. — Именно поэтому сегодня я подписал указ о создании Отдела номер семь. Кингсли развернул свиток пергамента, и магическая печать вспыхнула алым. — Отдел семь - это специальное подразделение, уполномоченное применять любые методы для устранения вампирской угрозы. В его состав войдут специалисты по Тёмным искусствам, магическим существам и... альтернативным методам ведения боя. Он бросил быстрый взгляд куда-то за спины сидящих - в тень, где Гермиона никого не видела. — Руководство Отделом я передаю человеку, который посвятил свою жизнь борьбе с вампирами задолго до того, как эта угроза стала очевидной для нас. Он не является гражданином магического сообщества. Шёпот стал громче, перерос в возмущённый гул. — Маггл? — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Вы отдаёте нас под командование маггла?! — Я отдаю вас под командование профессионала, — отрезал Кингсли. — Мистер Стаут, прошу. Из тени за министерской трибуной вышел человек. Джим Стаут был высок. Очень высок — на голову выше Кингсли, который сам был не из низкорослых. Его фигура казалась вырубленной из дуба: широкие плечи, мощная шея, руки, бугрящиеся мускулами под рукавами простой серой рубашки. Никакой мантии. Никаких магических атрибутов. Только тёмные брюки, заправленные в тяжёлые ботинки, и кожаные наплечники — старые, исцарапанные, видавшие виды. Его лицо было лицом человека, который прожил не одну жизнь. Грубые, словно высеченные из камня черты, тяжёлый подбородок, тонкие губы, сжатые в прямую линию. Русые волосы с проседью на висках были коротко острижены, открывая высокий лоб. Глаза светлые, серо-голубые, как зимнее небо, смотрели на собравшихся с выражением, которое Гермиона не сразу смогла расшифровать. Это было не презрение. Скорее — холодная, бесстрастная оценка. Так смотрит солдат на оружие, которое ему выдали: прикидывает вес, баланс, надёжность. Шрамы. Их было много. Слишком много для одного лица. Тонкая белая линия пересекала левую бровь и уходила к виску. Рваный шрам на правой скуле, звёздчатый, похожий на ожог или на след от чего-то когтистого. Ещё один тянулся вдоль линии челюсти, теряясь под воротником рубашки. А когда Стаут скрестил руки на груди, Гермиона увидела его предплечья - открытые, закатанные до локтей рукава обнажали целую карту из шрамов: прямые, зигзагообразные, пересекающиеся, как линии на ладони. Следы клыков. Следы когтей. Следы, которые не могли оставить ни нож, ни заклинание. Стаут заговорил, и его голос, низкий, с хрипотцой, разнёсся по залу без всякой магии: — Моё имя Джим Стаут. Последние двадцать семь лет я убиваю вампиров. Я делал это в Румынии, в Карпатах. Я делал это в Сербии, Македонии, Боснии. Я делал это в Новом Орлеане и Мехико. Я похоронил семерых напарников и триста сорок две жертвы, которых не успел спасти. Он обвёл зал взглядом, и под этим взглядом волшебники, привыкшие к почтению, ёжились, как нашкодившие школьники. — Ваша магия была вашим щитом. Теперь это ваша слабость. Вы привыкли полагаться на палочки так же, как мы, люди, полагаемся на электричество. Отнимите его — и вы беспомощны. Он расцепил руки и опёрся ими о трибуну. Дерево жалобно скрипнуло под его весом. — Я здесь не для того, чтобы учить вас. Я здесь, чтобы использовать вас. Министр Бруствер дал мне полномочия рекрутировать в Отдел семь всех, кто, по моему мнению, способен принести пользу. В первую очередь — людей с опытом Тёмных искусств. Тех, кто знает, как убивать. Он повернул голову и посмотрел прямо на группу слизеринцев. — Эти подойдут. Драко выдержал его взгляд, не дрогнув. Нотт едва заметно сузил глаза и хмыкнул. Забини улыбнулся - на этот раз криво, будто происходящее его искренне забавляло. — Это возмутительно! — подал голос кто-то из чиновников. — Отдавать безопасность магического мира в руки Пожирателей и маггла — безумие! У нас есть авроры, есть отдел по контролю за магическими существами... — Авроры мертвы, — перебил Стаут. — А ваш отдел по контролю за существами не смог отследить перемещение ковенов, которые теперь свободно разгуливают по Лондону. Если у вас есть идея получше — я слушаю. Чиновник осёкся. Кингсли шагнул вперёд, восстанавливая порядок. — Решение принято. Отдел семь формируется немедленно. Все условно осуждённые, чьи дела подпадают под юрисдикцию отдела, переводятся в распоряжение мистера Стаута. Их магические ограничители будут модифицированы для боевого применения. Кроме того, я объявляю открытый набор для всех желающих присоединиться добровольно. Тишина повисла в зале — густая, вязкая, полная невысказанного страха. Никто не хотел быть добровольцем. Никто не хотел умирать. И тогда Гермиона встала. Она сделала это прежде, чем успела подумать. Просто поднялась с кресла - медленно, тяжело, чувствуя, как дрожат колени и как мантия, всё ещё влажная от крови отца, липнет к ногам. — Я вступаю. Все головы повернулись к ней. Гарри дёрнулся, пытаясь схватить её за руку, но опоздал. — Гермиона, нет, — прошипел он. — Я вступаю в Отдел семь, — повторила она громче, глядя прямо на Кингсли. Министр нахмурился. — Мисс Грейнджер, это очень благородно, но... — Мои родители, — перебила она, и голос её предательски дрогнул. — Сегодня утром моего отца нашли мёртвым. Моя мать похищена. Это сделали вампиры. Я не прошу разрешения, министр. Я говорю вам, что буду работать в этом отделе, с вами или без вас. По залу пробежал потрясённый шёпот. Кингсли переглянулся с Гарри - тот едва заметно покачал головой, но было поздно. — Мисс Грейнджер, — голос Кингсли стал мягче, — ваша потеря ужасна, и я понимаю ваши чувства. Но поймите и вы: Отдел семь - это не кабинетная работа. Это не аналитические отчёты и не законопроекты. Это полевая работа. Сражения. Кровь. — Я понимаю. — Нет, не понимаете. — Подал голос Стаут. Он смотрел на неё в упор, и его светлые глаза казались двумя кусками льда. — Вы - женщина. Физически слабее любого мужчины в этом зале. Вы - волшебница, а значит, привыкли полагаться на палочку. Против вампиров ваша палочка бесполезна. В ближнем бою вы продержитесь ровно столько, сколько потребуется клыкам, чтобы добраться до вашего горла. Вы будете обузой, мисс... Как Вас? Грейнджер? Каждое слово било, как пощёчина. Но Гермиона не опустила глаз. — Вы видели когда-нибудь разорванное тело, мистер Стаут? — спросила она тихо. Он усмехнулся - одними уголками губ, без тени юмора. — Больше, чем вы можете себе представить. — Тогда вы должны знать, как это выглядит. Моему отцу разорвали грудную клетку. Вырвали горло. Он истёк кровью на ковре в собственной гостиной. Моя мать где-то там, возможно, ещё жива. — Голос её окреп, зазвенел сталью. — Я не собираюсь сидеть в кабинете и писать отчёты, пока её пытают или... обращают. Я пойду до конца, с палочкой или без неё. Если потребуется - научусь драться руками. Если потребуется - умру. Но я не останусь в стороне. Тишина в зале стала абсолютной. Стаут смотрел на неё долго, целую вечность, сжатую в несколько секунд. Затем его губы дрогнули. Не улыбка, а скорее тень одобрения. — Умирать не потребуется, — сказал он. — По крайней мере, не сразу. Физической силе можно научить. Упрямству - нет. Он повернулся к Кингсли. — Она в отделе. Если, конечно, министр не возражает. Кингсли перевёл взгляд с него на Гермиону, затем на Гарри. Тот сидел с каменным лицом, сжимая подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Хорошо, — произнёс Кингсли медленно. — Мисс Грейнджер зачислена в Отдел семь. Но это первое и последнее исключение. Остальные - только через стандартную процедуру отбора. Стаут кивнул и перевёл взгляд на слизеринцев. — Завтра в шесть утра. Тренировочный полигон на уровне минус три. Опоздавших не жду. Драко едва заметно кивнул. Его лицо осталось бесстрастным, но в глубине серых глаз мелькнуло что-то похожее на интерес. Заседание закончилось. Чиновники потянулись к выходу, возбуждённо переговариваясь, авроры мрачно расходились по постам. Гермиона осталась стоять на месте, чувствуя, как отпускает напряжение и как на его место приходит глухая, ноющая пустота. Гарри подошёл к ней. — Ты сошла с ума. — Возможно. — Гермиона, он прав. Ты не боец. Ты... — Гарри. — Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел то же выражение, что было у неё в Хогвартсе, когда она заставляла его готовиться к Турниру Трёх Волшебников. Упрямство. Железное, несокрушимое упрямство. — Мой отец мёртв. Моя мать пропала. И где-то там ходят твари, которые это сделали. Ты можешь отговаривать меня сколько угодно, но завтра в шесть утра я буду на полигоне. Он долго смотрел на неё. Затем вздохнул и снял очки, чтобы протереть стёкла краем мантии — привычка, которую она помнила с одиннадцати лет. — Ты хоть понимаешь, что только что сделала? — Понимаю. — Нет, не понимаешь. — Он схватил её за локоть и отвёл в сторону, подальше от чужих ушей, к пустующей нише у окна. Дождь за стеклом всё ещё хлестал по карнизу, и капли разбивались о камень, как крошечные стеклянные шарики. — Ты только что добровольно записалась в отряд, который состоит из бывших Пожирателей смерти. Из людей, которые три года назад сражались против нас. Из Малфоя, Гермиона. Малфоя! — Я знаю, кто такой Малфой, Гарри. И поверь, он даже не входит в список того, что сейчас меня волнует. Мне плевать на него. На весь этот отряд. Но только там я смогу найти маму. — Гермиона свела брови к переносице. Она ненавидит спорить с другом, но еще больше ненавидит, когда в ней сомневаются. — Тогда ты должна ещё помнить, что он пытался убить Дамблдора. Что его семья держала нас в своём поместье, пока Беллатриса... — Я помню, — резко оборвала она, и Гарри осёкся, заметив, как дёрнулся мускул на её лице при упоминании Беллатрисы. Шрамы на руке — те самые, что оставила Лестрейндж своим кинжалом в Мэноре, вспыхнули фантомной болью. — Я помню всё, Гарри. Каждую секунду. — Тогда почему? — В его голосе звучала не злость, а растерянность, почти отчаяние. — Почему ты соглашаешься работать с ними? С ним? — Потому что моя мать жива. — Гермиона подняла на него глаза, и в их медовой глубине не было ни сомнения, ни страха, только усталая, выжженная решимость. — Или, по крайней мере, была жива, когда её забирали. Каждая минута, которую я трачу на споры и сомнения, - это минута, которую вампиры используют против неё. Если для того, чтобы найти её, мне нужно работать с Малфоем, с Ноттом, с самим дьяволом - я буду работать с ними. Гарри покачал головой. Капли дождя на стекле отбрасывали бегущие тени на его лицо, и шрам на лбу казался глубже, темнее обычного. — Дело не только в Малфое. Этот Стаут... — Он понизил голос. — Ты слышала, что он сказал. Он не считает нас за людей. Мы для него — инструменты. Расходный материал. — Возможно. — И тебя это не пугает? — Пугает, — призналась она. — Но не так сильно, как перспектива получить сову с новостью о том, что тело моей матери нашли в канаве. Или что она стала одной из них. Гарри вздрогнул. Эта мысль - об обращении, о том, что миссис Грейнджер может стать вампиром, ему, очевидно, не приходила в голову. Гермиона видела, как он переваривает её, как меняется выражение его лица, от неверия к ужасу, а от ужаса к мрачному пониманию. — Я могу поговорить с Кингсли, — сказал он тихо. — Пусть создаст параллельную группу. Из авроров. Я сам её возглавлю. Мы будем обмениваться информацией, координироваться... — Гарри. — Она впервые за весь разговор коснулась его, просто положила ладонь на его сжатый кулак. — Ты нужен Аврорату. Ты глава департамента. Если ты уйдёшь, то кто будет прикрывать нас со стороны Министерства? Кто проследит, чтобы Отдел семь не превратился в машину для уничтожения неудобных? Он хотел возразить, но осёкся. Она была права, и он это знал. Аврорат держался на нём — на его авторитете, на его интуиции, на его способности принимать решения в ситуациях, где любой другой бы растерялся. Если он уйдёт - Отдел семь останется без союзников в Министерстве, а Гермиона - без единственного человека, которому она могла доверять полностью. — Я не смогу тебя защитить, — сказал он глухо. — Я и не прошу тебя об этом. — Я знаю. — Он горько усмехнулся. — Именно это меня и бесит. Ты никогда не просишь. Они стояли у окна, глядя на залитый дождём Лондон. Где-то там, за серой пеленой, скрывались улицы, по которым ходили вампиры. Где-то там, возможно, ещё жила Джин Грейнджер - испуганная женщина, которая не помнила собственную дочь, но инстинктивно чувствовала, что её жизнь висит на волоске. — Пообещай мне одну вещь, — нарушил молчание Гарри. — Какую? — Если ты поймёшь, что Малфой или кто-то из его компании что-то замышляет... если они попытаются навредить тебе... — Он повернулся к ней, и его зелёные глаза за линзами очков были холодны, как авада. — Ты немедленно сообщишь мне. Не будешь разбираться сама. Не будешь геройствовать. Просто скажешь мне — и я займусь этим. — Обещаю, — сказала Гермиона. И почти не соврала. Позади них, в опустевшем зале, Джим Стаут задержался у трибуны. Он перебирал какие-то бумаги - маггловские, с печатным текстом, а не пергаментные свитки, и его покрытые шрамами руки двигались скупой, выверенной механикой человека, привыкшего работать быстро и без лишних движений. У выхода, в окружении двух конвоиров, стояли слизеринцы. Малфой что-то негромко говорил Нотту, а тот слушал с каменным лицом, изредка кивая. Забини, прислонившись к дверному косяку, рассматривал собственный магический браслет с выражением светской скуки. Все ждали завтрашнего утра. Для них это шанс очистить своё имя, вернуть себе свободу. А для Гермионы... Для Гермионы это последняя возможность вернуть родителей. Точнее... только маму. Теперь только маму.