ГРЕТЕЛЬ

Энола проснулась от жгучей, пронзительной, пульсирующей боли, которая, казалось, пропитывала каждую клеточку её измученного, израненного тела. Её голова — о, эта бедная, многострадальная голова, — пульсировала в каком-то своём собственном, рваном, ритмичном такте, который отдавался в висках и затылке тупой, ноющей, невыносимой болью, словно внутри черепной коробки поселился маленький, злобный барабанщик, решивший сыграть соло. Её тело ныло так, будто она только что побывала в бетономешалке или попала под асфальтоукладчик. Каждый сустав, каждый позвонок протестовал против малейшего движения. Она помнила аварию — смутно, урывками, обрывочными кадрами, словно старый, заезженный фильм, который прокручивали в замедленной съёмке. Посреди тёмной, пустынной дороги, словно призрак, стоял мужчина в чёрном капюшоне, и она, не успев затормозить, сбила его на полной скорости. Но он, вопреки всем законам физики и здравого смысла, недолго оставался лежать на холодном, мокром асфальте. Он встал. Вправил свои переломанные кости обратно, словно это были детальки конструктора. А затем он начал красться к ней — медленно, неумолимо, словно лев, вышедший на ночную охоту. Словно хищник, который точно знает, что его добыча никуда не денется. Если бы не Деймон... Деймон. При этом внезапном, ошеломляющем, как удар молнии, осознании — Деймон был там, Деймон спас её, Деймон вытащил её из машины, — Энола медленно, с огромным трудом, преодолевая сопротивление собственных век, которые, казалось, весили по тонне каждая, разлепила веки. Слепящий, безжалостный, до рези в глазах яркий утренний солнечный свет потоком лился сквозь пассажирское окно, заливая салон автомобиля золотистым, тёплым, но сейчас совершенно неуместным сиянием. Девушка поморщилась, зажмурилась на мгновение, а затем осторожно, медленно, превозмогая боль, попыталась сесть прямо. Её голову тут же пронзила новая, ещё более острая волна пульсирующей боли, и она тихо, сдавленно застонала, прижимая ладонь к виску. И только тогда, сквозь пелену боли и дезориентации, она наконец поняла, что находится в машине — в машине, которую она абсолютно, стопроцентно не узнаёт, — и не имеет ни малейшего, даже самого смутного воспоминания о том, как, когда и при каких обстоятельствах она сюда попала. Смаргивая остатки размытости с глаз и пытаясь сфокусировать зрение, она медленно повернула голову в сторону водительского сиденья и обнаружила там Деймона Сальваторе собственной персоной, управляющего автомобилем с расслабленными, почти лениво опущенными плечами, одной рукой небрежно держа руль, а другой постукивая пальцами в такт какой-то мелодии, звучавшей только в его голове. — Доброе утро, куколка, — промурлыкал Деймон, не отрывая взгляда от дороги, но уголки его губ предательски дрогнули в той самой усмешке, которую она уже выучила наизусть. — Как спалось? Сны были приятные? Надеюсь, я тебе не снился — это было бы слишком банально. — Где мы находимся? — медленно, хриплым, ещё не проснувшимся до конца голосом спросила Энола, напряжённо вглядываясь в лобовое стекло, за которым проносились незнакомые, чужие пейзажи. — И почему всё такое... зелёное? — В Джорджии, — беззаботно, почти легкомысленно промурлыкал Деймон, словно это было самым обычным делом — просыпаться в другом штате после того, как тебя чуть не убил загадочный вампир. — Мы только что пересекли границу штата. Добро пожаловать на Юг, дорогая. Здесь всё зелёное, всё цветёт, и все делают вид, что Гражданской войны никогда не было. — А, — только и смогла выдавить из себя Энола, моргнув и машинально потирая ноющий, гудящий висок кончиками пальцев, морщась от боли при каждом прикосновении. — Джорджия. Прекрасно. Просто замечательно. Я всегда мечтала побывать в Джорджии. Особенно без предупреждения, без багажа, и с сотрясением мозга. — Как ты себя чувствуешь? — мягко, почти нежно, с той самой редкой, непривычной интонацией искренней заботы, которая так не вязалась с его обычным образом, спросил Деймон, на мгновение отрывая взгляд от дороги и бросая на неё быстрый, но внимательный, сканирующий, полный тревоги взгляд. Его глаза — эти ледяные, пронзительные глаза, — сейчас были полны самого настоящего, неподдельного беспокойства. — Я чувствую себя... — пробормотала Энола, пытаясь подобрать слова, но безуспешно. Как объяснить вампиру, что ты чувствуешь себя так, словно по тебе проехал грузовик, а затем этот грузовик сдал назад и проехался ещё раз? Что каждая клеточка твоего тела ноет, а голова готова взорваться от малейшего движения? — Переломов нет, если ты об этом, — быстро, почти по-деловому сказал Деймон, предвосхищая её вопрос. — Я проверил. Пока ты была в отключке. Очень тщательно проверил. Всё прощупал. Ты отделалась синяками, ушибами, лёгким сотрясением и, судя по всему, парой сломанных рёбер, но это не точно. Ничего такого, что не зажило бы со временем. — Моя машина, — вдруг выпалила Энола, и в её голосе зазвучала паника. Воспоминания нахлынули на неё с новой, сокрушительной силой. — Деймон, моя машина! Она перевернулась! Там был мужчина. Я сбила мужчину. Я убила его — по крайней мере, я думала, что убила. Но потом он просто встал, как ни в чём не бывало, и начал вправлять свои кости обратно, словно это были детальки лего! — выпалила она на одном дыхании, и её глаза расширились от ужаса при этом воспоминании. — Кто это, чёрт возьми, был?! — Вот это я и сам бы очень, очень хотел знать, — мрачно, задумчиво пробормотал Деймон себе под нос, и его челюсти непроизвольно сжались. — Тот, кто может выдержать лобовое столкновение с машиной на полной скорости и встать как ни в чём не бывало. — Где мой телефон? — внезапно забеспокоилась Энола, быстро, судорожно, в панике обыскивая карманы своих джинсов и куртки в поисках мобильного устройства. — Мне нужно позвонить Елене. И Дженне. Они, наверное, с ума сходят. Нам правда, серьёзно нужно вернуться в Мистик Фоллс прямо сейчас, немедленно, сию секунду. Моя машина, наверное, уже всмятку, её либо эвакуировали, либо разобрали на запчасти, либо полиция уже выписала мне штраф за оставление места ДТП. Дженна меня убьёт, когда узнает. Останови машину, Деймон. Я серьёзно. К несчастью для неё, её настойчивая, отчаянная просьба была полностью, тотально, демонстративно проигнорирована. Деймон продолжал смотреть на дорогу с тем самым невозмутимым, расслабленным, почти медитативным выражением лица, словно она только что попросила его не о возвращении домой, а о чашечке чая. — Я серьёзно, Деймон. Останови. Останови чёртову машину немедленно. — О, знаешь, ты была куда веселее, когда спала, — философски заметил Деймон, закатывая глаза с той самой преувеличенной, театральной интонацией, которая была его коронным приёмом. — Ты не храпишь, кстати, это плюс. И ты улыбалась во сне. Интересно, что тебе снилось? Уж не я ли? Он плавно, неспешно съехал на гравийную обочину какой-то заброшенной, пустынной, явно редко используемой дороги, окружённой густыми, тёмными, нависающими над самым асфальтом деревьями. Энола, не дожидаясь, пока автомобиль полностью остановится, быстро, резко, с трудом выкарабкалась из машины, хлопнув дверцей. Но её тут же, без предупреждения, безжалостно настиг сильнейший, сокрушительный приступ головокружения — мир вокруг неё закружился, поплыл, потерял очертания. Земля ушла из-под ног. Если бы Деймон, с его молниеносной вампирской реакцией, не оказался рядом и не поддержал её, крепко, надёжно схватив за плечи, она определённо, стопроцентно, без вариантов рухнула бы лицом в гравий. — Эй, эй, тихо, полегче, — встревоженно произнёс он, и его голос прозвучал мягко, но настойчиво. — Не так быстро. У тебя, вообще-то, возможно, сотрясение. Дай себе минутку прийти в себя. — Я в полном порядке, — упрямо, с вызовом заверила его Энола, хотя мир вокруг неё всё ещё предательски шатался и плыл, и она отмахнулась от его поддерживающих рук с той самой гордой, независимой интонацией, которая была её второй натурой. — Я не нуждаюсь в твоей помощи. Мы должны немедленно вернуться обратно. Ты вообще понимаешь, что ты наделал? — Ой, да брось ты, Энола, не будь такой занудой. Мы уже проделали такой огромный, такой длинный путь, — простонал Деймон с той самой капризной, почти детской интонацией, которая так разительно контрастировала с его обычным образом опасного, циничного хищника. — Зачем ты вообще это делаешь, Деймон? — взорвалась она, поворачиваясь к нему лицом. — Я не могу быть в Джорджии! Я разбила свою машину! Мне нужно домой, к моей семье, которая, я уверена, уже сходит с ума от беспокойства! — Она на мгновение замолчала, и её глаза широко распахнулись от внезапного, леденящего душу осознания, которое поразило её, словно молния. — О боже. Это похищение. Ты меня похитил! Ты увёз меня в другой штат без моего согласия, пока я была без сознания! Это классическое, стопроцентное, уголовно наказуемое похищение! — Это слегка мелодраматично, тебе не кажется? — весело, беззаботно, с той самой искренней, мальчишеской усмешкой, которая так бесила её и одновременно заставляла её сердце биться быстрее, усмехнулся Деймон, скрещивая руки на груди и прислоняясь спиной к капоту автомобиля. — Я бы предпочёл называть это «незапланированным дружеским путешествием». Или «спонтанным приключением». Звучит гораздо романтичнее, правда? — Я не поеду в Джорджию, Деймон, — упрямо, непреклонно, с той самой каменной, несгибаемой интонацией, которая была её визитной карточкой, покачала головой Энола. — О, куколка, ты уже в Джорджии, — промурлыкал Деймон, и его голос приобрёл ту самую опасную, бархатную, обволакивающую интонацию, которая не предвещала ничего хорошего. — И, кстати, без того милого, волшебного, защитного ожерелья с вербеной, которое дал тебе мой дражайший братец Стефан, смею добавить. Я мог бы очень, очень легко сделать тебя... сговорчивой. Послушной. Покладистой. Тебе стоит это учитывать. Энола инстинктивно, рефлекторно потянулась рукой к своей шее, туда, где раньше уютно и привычно покоилось её ожерелье в виде полумесяца — и с ужасом обнаружила, что его там нет. Деймон, с той самой самодовольной, дьявольской, невыносимой ухмылкой на лице, не спеша вытащил её ожерелье из кармана своей кожаной куртки и покрутил им в воздухе, позволяя серебряному полумесяцу переливаться и блестеть в лучах утреннего солнца. — Я пью вербену ежедневно, Деймон, — безжизненно, монотонно, с той самой усталой, лишённой эмоций интонацией, которая была её способом сказать: «Ты меня не запугаешь», произнесла Энола. — С самого первого дня, как узнала о существовании вампиров. Это уже вошло в привычку. Так что твои фокусы с принуждением на мне не сработают. — Да, ты пьёшь вербену, я знаю, — задумчиво, с лёгким оттенком разочарования протянул Деймон. — Но ответь мне на один простой вопрос: как долго ещё до того, как её действие ослабнет? Ты пила её сегодня утром? Или вчера вечером? Часы тикают, куколка. Рано или поздно, вербена выветрится из твоего организма. И тогда... — Он многозначительно, зловеще выгнул бровь, не заканчивая фразу. — Что ты вообще пытаешься доказать всем этим, Деймон? — спросила Энола, прищуриваясь и глядя на него с той самой проницательной, изучающей, сканирующей интонацией, которая яснее всяких слов говорила: «Я тебя насквозь вижу». Но прежде чем он успел придумать достойный, остроумный, полный сарказма ответ на её вопрос, звук знакомого, раздражающего рингтона — той самой мелодии, которую Энола поставила на звонок исключительно для Елены, чтобы знать, когда можно не брать трубку, — с лёгкостью, словно нож сквозь масло, прорезал наполненный напряжением, наэлектризованный воздух. — Это моё. Мой телефон. Дай его мне, — потребовала Энола, делая шаг вперёд. — У-у, как интересно, — усмехнулся Деймон, с той самой издевательской, довольной интонацией выуживая вибрирующее устройство из кармана своей куртки и глядя на высветившийся на экране идентификатор звонящего. — Это твоя надоедливая, вездесущая, неугомонная сестрица. Знаешь, я тут подумал: как думаешь, ей когда-нибудь надоедает тобой командовать, поучать тебя и указывать, что тебе делать? Или это у неё хроническое, неизлечимое? Кстати, вы двое уже уладили свои легендарные разногласия? Я думал, после того как она заставила меня внушить Джереми и стереть ему память, ты с ней никогда больше в жизни не заговоришь. С другой стороны, я заметил одну интересную деталь: ты никогда не можешь долго на неё злиться, как бы сильно она тебя ни ранила. Скажи мне, будь вы наоборот — она бы тебя простила? Или затаила бы смертельную, вечную обиду и дулась до конца своих дней? Он не стал дожидаться её ответа — в этом не было нужды, он и так знал, что она скажет, — и с самым что ни на есть наглым, самодовольным видом поднёс её телефон к своему уху, отвечая на звонок. — Алло, вы позвонили на личный номер Энолы Гилберт. К сожалению, в данный момент она не может подойти к телефону. Оставьте сообщение после звукового сигнала. Бип, — произнёс он с самой что ни на есть серьёзной, деловой интонацией, пародируя голосовую почту. На мгновение на другом конце провода стало тихо, пока он слушал сбивчивый, панический, полный ярости ответ Елены. — А, Елена! Какая неожиданность. Энола? О, она прямо здесь, рядом со мной. И да, прежде чем ты начнёшь кричать — она в полном порядке. Более или менее. Немного помятая, но всё ещё очаровательная. Он опустил телефон от уха и посмотрел на Энолу с выражением искреннего, почти детского любопытства на лице. — Она хочет с тобой поговорить. Очень настойчиво. Практически требует. Энола молча, упрямо, с каменным выражением лица покачала головой, скрестив руки на груди и отказываясь принимать трубку. Деймон усмехнулся — той самой широкой, довольной, понимающей усмешкой, которая говорила: «Я так и знал», — и снова поднёс телефон к уху. Он знал, что выиграл этот односторонний, неравный спор без единого выстрела. — Да, Елена, извини, но не думаю, что она в данный момент очень хочет с тобой разговаривать. Можешь ли ты её за это винить? Честно? Ты бываешь такой невыносимо властной, что даже я, вампир, устаю от тебя за пять минут общения. — Он закатил глаза, слушая поток возмущённых, гневных слов, доносящихся из трубки, и лениво, демонстративно покрутил пальцем у виска, показывая Эноле, что он думает о её сестре. — Хорошего дня, Елена. Мм-хм. Да-да. Обязательно. Пока-пока. Целую в обе щёки. Он завершил звонок нажатием одной кнопки и с самой что ни на есть нахальной, самодовольной, торжествующей ухмылкой на лице вручил телефон обратно его законной владелице. — Ты готов ехать дальше, или мы так и будем стоять на обочине? — Слушай, Деймон, никто не знает, где я нахожусь. Елена, наверное, уже в панике. Дженна, наверное, уже звонит в полицию. Можем мы, пожалуйста, просто развернуться и поехать обратно? — вздохнула Энола, чувствуя, как силы покидают её. — Но мы почти на месте, куколка, — простонал Деймон с той самой капризной, разочарованной интонацией, которая была совершенно не к лицу древнему вампиру, но каким-то непостижимым образом ему шла. — «Почти на месте» — почти где? — в отчаянии, с плохо скрываемым раздражением спросила Энола, вскидывая руки к небу. — Где это «почти» находится? В чём конечная цель этого безумного путешествия? — Одно маленькое, уютное, совершенно очаровательное местечко прямо у Атланты, — загадочно, с той самой интригующей, многообещающей улыбкой сказал Деймон. — Ой, да брось, Энола. Ну брось. Ты же не хочешь возвращаться прямо сейчас, правда? Посмотри мне в глаза и скажи, что ты действительно хочешь вернуться в этот опостылевший, полный драм и проблем Мистик Фоллс. К чему такая спешка? Возьми тайм-аут. Маленькую передышку. Мини-каникулы. Поверь мне — твои проблемы, твои ссоры, твои невыплаканные слёзы и незаживающие обиды — они все всё ещё будут терпеливо ждать тебя, когда ты вернёшься домой. Они никуда не денутся. Драма — она как вино, с годами становится только крепче. — У меня вообще-то нет никаких проблем, — заявила Энола с той самой гордой, независимой, ледяной интонацией, которая была её стандартной, дежурной реакцией на любые попытки проникнуть в её душу. — Лгунья, — мягко, почти ласково, с лёгкой, понимающей улыбкой произнёс Деймон, и в его голосе не было ни капли осуждения. — Ты — самая настоящая, квалифицированная лгунья, куколка. Я точно знаю — знаю наверняка, потому что я сам такой же, — что ты до сих пор не простила Елену за то, что она заставила меня стереть память Джереми. Я знаю, что эта рана всё ещё кровоточит где-то глубоко внутри тебя. И я точно, на сто процентов знаю, что единственная причина, по которой ты притворяешься, будто всё в порядке, будто всё наладилось и вернулось на круги своя, — хотя это очевидно, кристально, вопиюще не так, — заключается в том, что ты не хочешь никого обременять своими чувствами. Ты не хочешь быть для них обузой. Ты скорее будешь страдать молча, в одиночестве, чем позволишь кому-то нести твою боль вместе с тобой. Энола замерла. Она стояла, глядя на него, и не могла произнести ни слова. Потому что он был прав. Был абсолютно, убийственно, беспощадно прав. И от этого осознания — от того, что он, Деймон Сальваторе, тот самый парень, которого многие считали самовлюблённым, эгоистичным монстром, видел её насквозь, видел то, что она прятала даже от самой себя, — у неё перехватило дыхание. — Так чего же ты ждёшь, Энола? — тихо, проникновенно спросил Деймон, заглядывая ей прямо в глаза. — Что тебя сдерживает? Какой якорь держит тебя на месте и не даёт сделать шаг? Отойди от своей жизни на пять минут. Всего на пять жалких минут. Дай себе разрешение. Позволь себе передышку. Ты заслужила её больше, чем кто-либо. Энола молчала долгое, бесконечное, наполненное внутренней борьбой мгновение. Как бы сильно она ни ненавидела — и я имею в виду просто люто, до зубовного скрежета, до сжатых кулаков ненавидела — признавать это вслух, Деймон был чертовски, невыносимо, унизительно прав. Она страшилась возвращения в город Мистик Фоллс. Всем своим существом. Каждой клеточкой своего израненного тела. Почему? Потому что она терпеть не могла всю эту бесконечную, удушающую, выматывающую душу ложь, все эти грязные манипуляции, все эти тайны за её спиной и недомолвки. Ей нужна была передышка. Глоток свежего воздуха. Маленький островок покоя в бушующем океане хаоса. Даже если всего на один день. Даже если всего на несколько часов. — Ладно, — неохотно, сквозь зубы, словно делая ему величайшее одолжение в его бессмертной жизни, согласилась Энола, и её голос прозвучал тихо, почти обречённо. — Пять минут, Сальваторе. Но если ты решишь, что это приглашение на свидание, — ты глубоко ошибаешься.

***

— Итак, — начала Энола со своего места на пассажирском сиденье, устраиваясь поудобнее и сбрасывая обувь, которые успели натереть ей ноги за время всех этих приключений. Она откинула спинку кресла назад, насколько это вообще было возможно в данной модели автомобиля, и закинула ноги на приборную панель в той самой позе, которая всегда доводила Елену до белого каления, а Дженну заставляла читать лекции о правилах безопасности. Долгое, утомительное, непонятно куда ведущее путешествие нужно было сделать хоть чуточку более приятным, комфортным и сносным. Хотя, положа руку на сердце, задавала она себе риторический вопрос, насколько вообще приятной, комфортной и сносной может быть спонтанная, незапланированная, фактически принудительная поездка в компании с Деймоном Сальваторе, который, казалось, получал извращённое, садистское удовольствие от того, чтобы действовать ей на нервы? Ответ, который напрашивался сам собой и лежал на поверхности, был прост, однозначен и неутешителен: ни насколько. Абсолютно. — Где моя машина, Сальваторе? Я хочу знать, что с ней стало. Она там так и лежит, перевёрнутая, на обочине, как памятник моему безрассудству? — Да что у тебя за одержимость этой машиной, а? — в отчаянии, почти жалобно спросил Деймон, закатывая глаза и бросая на неё быстрый, полный недоумения взгляд. — Ты просыпаешься после аварии, у тебя возможно сотрясение мозга, мы посреди другого штата, а тебя волнует какая-то груда металла. Я думал, тебя больше заботит твоё здоровье. Или моё общество. Или загадочный мужчина, который пытался тебя убить. — Это не просто «какая-то груда металла», Деймон, — с нажимом, с той самой стальной, непреклонной интонацией, которая яснее всяких слов говорила: «Ты вторгся на святую землю», произнесла Энола, поворачиваясь к нему лицом. — Это Шевроле Импала 1967 года. Классика. Легенда. Мы с папой восстановили её с нуля, своими собственными руками, когда мне было четырнадцать. Он учил меня, как работает двигатель, как менять масло, как разбирать и собирать карбюратор. Это единственная вещь, которая у меня осталась от него. Единственная. Всё, что связывает меня с ним. Поэтому да, меня волнует эта машина. Очень волнует. Деймон на мгновение замолчал. Выражение его лица неуловимо изменилось — ушла обычная насмешливость, ушёл сарказм, и на смену им пришло что-то другое, что-то более мягкое, более понимающее. Он знал, что значит потерять отца. Знал, что значит цепляться за вещи, которые напоминают о нём. Он сам хранил старые, никому не нужные безделушки из своего прошлого по той же самой причине. — Я оттащил её на обочину, подальше от дороги, чтобы её не заметили случайные прохожие или полиция, — тихо, спокойно, без обычной язвительности заверил он её. — Не думаю, что кто-то её потревожит. Она в безопасности. По крайней мере, пока мы не вернёмся. — А что насчёт того парня, который стоял посреди дороги? — поинтересовалась Энола, и её голос прозвучал тише, осторожнее, словно она боялась спугнуть его откровенность. — Того, которого я сбила. Он был... — Насколько я мог судить по тому, что видел, — да, — вздохнул Деймон, и его челюсти снова сжались. — Он определённо был вампиром. Или кем-то очень похожим на вампира. Но я таких раньше не встречал. — Ты знаешь, кто он такой? — с любопытством, смешанным с тревогой, спросила Энола. — Если я никогда раньше его не встречал, я не могу его знать, логично? — фыркнул Деймон, пожимая плечами. — В смысле, ты думаешь, мы, вампиры, все тусуемся вместе в каком-то специальном вампирском баре-гриле? Типа, «Одинокий Клык» или «У Дракулы»? Сидим, потягиваем кровь из бокалов, обсуждаем моду девятнадцатого века и делимся адресами новых жертв? — А что, такое заведение реально существует? — с искренним, неподдельным, почти детским любопытством поинтересовалась Энола, подаваясь вперёд и глядя на него широко распахнутыми глазами. — Нет, конечно, такого не бывает, — фыркнул Деймон, закатывая глаза с тем самым драматичным, страдальческим выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда люди задавали, по его мнению, глупые вопросы. — Это был сарказм, куколка. Ты что, никогда не слышала о сарказме? Это такое риторическое приспособление, когда говорят одно, а подразумевают совершенно другое. Очень полезная штука в общении. Он плавно, не спеша остановил машину перед каким-то незнакомым, ничем не примечательным зданием, стоящим на отшибе. Это было небольшое, одноэтажное строение с тусклой, мигающей неоновой вывеской и парой припаркованных у входа машин. Энола прищурилась, вглядываясь в вывеску и пытаясь прочитать, что на ней написано. — Постой-ка, ты привёз меня в бар? — нахмурилась Энола, поворачиваясь к Деймону с выражением глубочайшего, искреннего недоумения на лице, когда они оба вылезли из машины и она смогла получше разглядеть фасад заведения. — Ты же в курсе, что я несовершеннолетняя, верно? Мне ещё нет двадцати одного. Меня туда даже на порог не пустят, не то что внутрь. Нас просто вышвырнут оттуда, и, возможно, вызовут полицию за попытку вовлечения несовершеннолетней в распитие алкогольных напитков. — Ещё как пустят, куколка, — загадочно, самодовольно, с той самой дьявольской, многообещающей усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего, усмехнулся Деймон, подмигивая ей и направляясь к входной двери. Энола стояла на месте, замерев и провожая его взглядом, пока он, не оборачиваясь, прошествовал в бар с той самой уверенной, развязной, хозяйскою походкой, словно это место принадлежало лично ему. Испустив тяжёлый, раздражённый, полный вселенской обречённости вздох, она решила, что у неё нет другого выбора, кроме как последовать за ним. В конце концов, оставаться одной на пустынной парковке перед незнакомым баром в чужом штате было, пожалуй, ещё более глупой идеей, чем идти внутрь с вампиром. Заведение оказалось на удивление маленьким, уютным и даже, можно сказать, очаровательным. Тут и там, за небольшими, деревянными, слегка поцарапанными столиками сидели немногочисленные посетители — в основном, люди среднего возраста, — и мирно, неспешно наслаждались своей едой и напитками, тихо переговариваясь между собой. Обстановка была достаточно спокойной, расслабленной и даже какой-то по-домашнему уютной, чтобы Энола, сама того не заметив, слегка расслабила плечи и перестала ожидать нападения из-за каждого угла. После долгого, выматывающего, полного напряжения и словесных перепалок путешествия с Деймоном можно было с абсолютной уверенностью сказать, что ей это было жизненно необходимо. Маленький островок покоя в океане безумия. — Нет. Нет, не может быть. Этого просто не может быть. Мои глаза меня обманывают, — вдруг заговорила высокая, стройная, эффектная женщина с копной огненно-рыжих волос, стоящая за барной стойкой и протирающая стаканы. Её глаза — карии, пронзительные, — расширились от изумления, а на лице расплылась широкая, радостная, почти голодная улыбка. — Деймон. Мой сладкий, ненаглядный, несносный пирожочек. Сколько лет, сколько зим! Энола буквально опешила, застыла на месте, разинув рот, когда эта рыжеволосая фурия, не долго думая и не обращая ни малейшего внимания на окружающих, ловко, грациозно, словно кошка, перелезла через барную стойку — да, просто перемахнула через неё, — и атаковала Деймона самым настоящим, полноценным, страстным, голливудским поцелуем. И это был не какой-то там жалкий, невинный, целомудренный чмок в губы, не дружеское приветствие. О нет. Это была полномасштабная, откровенная, влажная сессия с засосом, с задействованным языком, с хватанием за волосы и с тихими, довольными стонами с обеих сторон. Которая продолжалась и продолжалась, и, казалось, не собиралась прекращаться, пока темноволосая, наконец, краем глаза не заметила стоящую в стороне Энолу с каменным, невесёлым, полным ледяного презрения выражением лица. — О, прости, я не заметила, что ты не один, — ничуть не смутившись, произнесла женщина, отстраняясь от Деймона и поправляя волосы. — Не думаю, что имела удовольствие быть с тобой знакомой, милочка. Меня зовут Бри. А тебя как? — Верно, точно, — прочистил горло Деймон с той самой неловкой, почти виноватой интонацией, которая была ему совершенно, абсолютно, тотально не свойственна и оттого выглядела особенно комично, и от этого зрелища — Деймон Сальваторе, смущённый и сбитый с толку, — Энола едва не рассмеялась в голос. Он одёрнул свою неизменную чёрную кожаную куртку, поправил воротник, пригладил волосы — целый набор нервных, суетливых жестов, которые выдавали его с головой, — и сделал широкий, приглашающий, почти театральный жест рукой, представляя девушек друг другу. — Бри, познакомься с Энолой. Она моя... эм... близкая знакомая. Очень близкая. Невероятно близкая. Просто до неприличия близкая, я бы сказал. — Он сделал многозначительную, наполненную густым, почти осязаемым подтекстом паузу и подмигнул Бри с той самой дьявольской, намёкивающей ухмылкой, которая не оставляла пространства для невинных интерпретаций. — Если ты понимаешь, о чём я. Энола, услышав эту двусмысленную, провокационную, полную грязных инсинуаций характеристику, которую Деймон только что выдал в качестве её представления, закатила глаза с таким драматизмом, с такой вселенской, страдальческой усталостью, что, казалось, сам воздух вокруг неё задрожал от возмущения. Она скрестила руки на груди и посмотрела на Бри с выражением глубочайшей, искренней, неподдельной усталости от всех вампиров мира вместе взятых. — Не слушайте этого самовлюблённого, невыносимого, патологического кретина, Бри, — громко, отчётливо, с той самой убийственной, не терпящей возражений интонацией заявила она, даже не глядя в сторону Деймона. — Всё, что он только что сказал, — это полная, абсолютная, ничем не прикрытая чушь, порождённая его раздутым, размером с галактику эго и его неспособностью держать язык за зубами. Я не его «близкая знакомая», ни в каком из смыслов этого слова. Я — его случайная, невольная, фактически похищенная попутчица, которую он вытащил из разбитой машины и увёз в другой штат без моего согласия. Наши отношения — исключительно деловые и вынужденные. Никакой «близости». Никакой. Вообще. Бри перевела взгляд с раскрасневшегося, но явно довольного собой Деймона на кипящую праведным гневом Энолу, и на её губах медленно, словно рассвет, расплылась широкая, понимающая, почти материнская улыбка. Она хлопнула ладонью по барной стойке и звонко, заливисто, искренне рассмеялась. — А мне нравится эта девочка, Деймон! — заявила она, подмигивая Эноле. — Давно я не видела, чтобы кто-то ставил тебя на место с такой лёгкостью. — Очень близкая, значит? — медленно, с расстановкой, с той самой опасной, ледяной, предупреждающей интонацией, которая предшествовала извержению вулкана, повторила Энола, наконец поворачиваясь к Деймону и сверля его взглядом. Её глаза — ореховые, пронзительные, — сузились до двух тонких, угрожающих щёлочек. — Надеюсь, ты не всех своих «старых знакомых» женского пола так «близко» и «интимно» приветствуешь, Сальваторе, где бы ты их ни встретил. А то, боюсь, у тебя просто ни времени, ни сил не хватит на всё наше затянувшееся путешествие, если в каждом придорожном баре, в каждой забегаловке и на каждой заправке нас будет поджидать очередная твоя «старая и очень близкая знакомая», готовая наброситься на тебя с поцелуями и объятиями. Деймон, услышав эту тираду — эту полную яда, сарказма и плохо скрываемого, едва замаскированного возмущения тираду, — медленно, очень медленно повернулся к ней всем корпусом. Его губы, эти чёртовы, вечно ухмыляющиеся, идеально очерченные губы, дрогнули, а затем изогнулись в той самой медленной, ленивой, дьявольски-довольной, понимающей усмешке, которая была его коронным оружием. Он посмотрел на неё — долгим, изучающим, пронзительным взглядом, — склонил голову чуть набок, словно изучая редкий, забавный экземпляр в зоопарке, и, понизив голос до интимного, бархатного, заговорщицкого шёпота, который, тем не менее, был отлично слышен Бри, произнёс: — Ой, да ладно тебе, куколка. Ты что, ревнуешь? Это так мило с твоей стороны, честное слово. Я польщён. Тронут до глубины души. Не знал, что ты так сильно ко мне привязана. Энола резко, всем корпусом развернулась к нему лицом, и её глаза вспыхнули тем самым опасным, предупреждающим, праведным огнём, который появлялся у неё только в моменты, когда кто-то переходил все мыслимые и немыслимые границы. Она открыла рот — и понеслась. Это была не просто реплика, не просто ответ. Это была огромная, пламенная, сокрушительная тирада, достойная лучших ораторов древности: — Ревную?! Я?! К тебе?! — она ткнула пальцем ему в грудь, и каждое её слово было пропитано таким концентрированным, таким незамутнённым, таким убийственным сарказмом, что им можно было бы отравить небольшое озеро. — Деймон Сальваторе, ты, должно быть, серьёзно ударился головой, пока вытаскивал меня из машины, и теперь у тебя галлюцинации и бред! Позволь мне прояснить ситуацию раз и навсегда, чтобы между нами не осталось ни малейшего, ни крошечного недопонимания: ты — самый последний человек на этой планете, которого я когда-либо, при каких бы то ни было обстоятельствах, даже в самой немыслимой, альтернативной вселенной стала бы ревновать! Ты — абсолютное, бесспорное, непоколебимое дно моего личного списка людей, к которым я могла бы испытывать что-то, отдалённо напоминающее ревность! Если бы на Земле остался только ты и больше ни одного человека, я бы и тогда тебя не ревновала! Если бы все остальные люди вымерли, а ты был последним мужчиной во Вселенной, я бы ревновала тебя к кактусу! К стулу! К пустому стакану из-под бурбона! Но не к тебе! Ты для меня — пустое место! Дырка от бублика! Так что даже не обольщайся, Сальваторе, и не строй иллюзий на этот счёт! Деймон слушал эту страстную, яростную, брызжущую эмоциями тираду с выражением абсолютного, неподдельного, почти детского восторга на лице. Он стоял, слегка приоткрыв рот, и смотрел на неё — на эту раскрасневшуюся, задыхающуюся, сверкающую глазами, размахивающую руками фурию, — и чувствовал, как где-то глубоко внутри него, в том самом месте, которое он считал давно мёртвым и атрофировавшимся, что-то тихо, тепло, приятно щекочет. Она была великолепна. Она была абсолютно, сногсшибательно, умопомрачительно великолепна в своём гневе, и он на какую-то долю секунды просто выпал из реальности — забыл, где он находится, забыл, кто он такой, забыл обо всём на свете, кроме этой удивительной, невозможной, бесящей девушки, которая только что на его глазах произнесла целую речь о том, как сильно она его не ревнует — и тем самым, по сути, доказала обратное. Бри, наблюдавшая за этой сценой со стороны, переводила взгляд с одного на другую, и её улыбка становилась всё шире и шире. Она тихо, с пониманием, почти с ностальгией усмехнулась, протирая барную стойку тряпкой. — О, Деймон, — протянула она, качая головой. — Где ты нашёл эту девочку? Она мне определённо нравится. Очень нравится. Прямо до чёртиков. Знаешь, Энола, — обратилась она уже напрямую к ней, игнорируя Деймона, — ты первая на моей памяти, кто осмеливается так с ним разговаривать и остаётся в живых. Уважаю. Искренне. Глубочайше. Хочешь выпить? За счёт заведения, разумеется. Для такой дерзкой особы — только лучшее.

***

— Внимание всем! — внезапно, без предупреждения, громко, зычно, с той самой командирской, не терпящей возражений интонацией, которая заставила всех посетителей бара вздрогнуть и обернуться, воскликнула Бри, с оглушительным, победным хлопком открывая бутылку текилы и поднимая её высоко над головой, словно трофей. — Прошу минуточку внимания, дорогие мои завсегдатаи и случайные гости! Я хочу предложить тост! За мужчину, что разбил моё невинное, доверчивое сердце вдребезги, растоптал мою трепетную, ранимую душу каблуками своих модных ботинок, разрушил всю мою жизнь до самого основания, уничтожил все и всяческие, даже самые призрачные шансы на счастье и вообще вёл себя как абсолютная, непроходимая, самовлюблённая скотина! За Деймона Сальваторе, дамы и господа! Она, не теряя ни секунды, с проворством и сноровкой опытного бармена, разлила щедрой, не дрогнувшей рукой больше дюжины шотов по маленьким, пузатым стопочкам, выстроившимся в ряд на барной стойке, и пододвинула два из них — один к Эноле, другой к Деймону, — с самой что ни на есть многозначительной, заговорщицкой улыбкой. — Пей до дна, народ! И не вздумайте оставлять ни капли — это священный ритуал! Энола, которая к этому моменту уже успела слегка освоиться в новой, незнакомой обстановке и даже начала находить во всём происходящем какое-то извращённое, абсурдное удовольствие, наклонилась к Деймону и, понизив голос до громкого, театрального, отчётливо слышного Бри шёпота, который был её фирменным приёмом, произнесла с той самой убийственной, язвительной, полной сарказма интонацией: — Надо же, Сальваторе, ты только послушай эту душераздирающую, трагическую историю. Оказывается, ты у нас не просто вампир с дурным характером. Ты, ко всему прочему, ещё и настоящий, профессиональный, дипломированный сердцеед. Прямо-таки Казанова наших дней. Разбиваешь сердца, рушишь судьбы, уничтожаешь шансы на счастье... И всё это с таким неподражаемым, аристократическим изяществом. Я впечатлена. Честное слово. Просто до глубины души. Деймон на это лишь закатил глаза, но уголки его губ предательски, против его воли дрогнули в улыбке. Когда шоты были дружно, под одобрительный гул толпы, приняты, закушены и толпа зевак, желавших выпить за счёт заведения, постепенно рассеялась, вернувшись к своим напиткам и разговорам, Бри обратила свой полный любопытства, изучающий, проницательный взор на Энолу. Она оперлась локтями о барную стойку, подалась вперёд и спросила с той самой интонацией опытной, видавшей виды женщины, которая привыкла докапываться до сути: — Ну, и как он тебя заарканил, милочка? Должно быть, у него был какой-то особый, хитрый, коварный план, чтобы заполучить такую дерзкую и острую на язык особу в свои сети? — Я не заарканена, — с лёгкой, почти непроизвольной дрожью отвращения при одной только мысли о том, что она может быть «заарканена» Деймоном Сальваторе, произнесла Энола, и её голос прозвучал твёрдо, но с оттенком брезгливости, как раз в тот момент, когда перед ней на стойку приземлилась очередная, до краёв наполненная стопка. — Я не чья-то собственность. Я — свободный, независимый человек, который по воле случая и благодаря одному самовлюблённому кретину оказался в этом баре. — Милая, поверь моему многолетнему, богатому, разнообразному опыту, — сообщила Бри с той самой мудрой, всезнающей, слегка снисходительной интонацией, какой обычно делятся житейской мудростью старшие подруги. — Если ты не заарканена, значит, ты, сама того не замечая, уже давно и прочно под каблуком. Третьего не дано. Это аксиома. Это закон вселенной. Так или иначе, просто расслабься и наслаждайся поездкой, пока она длится. — Обязательно последую вашему совету, — усмехнулась Энола, с лёгкостью, даже не поморщившись, опрокидывая очередную стопку и переводя взгляд то на Деймона, то на Бри, и в её глазах зажглось то самое любопытство, которое появлялось у неё всякий раз, когда она чуяла интересную историю. — Расскажите мне, раз уж мы все здесь собрались и пьём за счёт заведения, как вы двое вообще познакомились? Должно быть, это была какая-то эпическая, легендарная история, достойная отдельного тоста. — В колледже, — усмехнулась Бри, и её лицо озарилось той самой тёплой, мягкой, ностальгической, полной давно ушедших, но всё ещё приятных воспоминаний улыбкой, которой обычно улыбаются, вспоминая старую любовь. Она бросила на Деймона долгий, многозначительный, полный непроизнесённых слов взгляд. Энола драматично, театрально, с той самой преувеличенной, почти комичной интонацией, которая была её излюбленным приёмом, ахнула и повернулась к Деймону всем корпусом, глядя на него широко распахнутыми, полными искреннего, неподдельного, почти детского изумления глазами. — Ты ходил в колледж?! — она прижала руку к груди, словно эта новость была самым шокирующим откровением за всю её жизнь. — Деймон Сальваторе — кошмар Мистик-Фоллс, самопровозглашённый король хаоса и разрушения, — сидел на лекциях, писал конспекты, сдавал экзамены и боролся за стипендию? Я отказываюсь в это верить! — Я бывал в кампусе колледжа, да, — уточнил Деймон, закатывая глаза с той самой страдальческой, мученической интонацией, которая появлялась у него всякий раз, когда его выставляли в смешном свете. — Это разные вещи. Я не говорил, что я там учился. Я говорил, что я там... присутствовал. Периодически. Иногда. По особым случаям. — А, ну да, логично, что ты просто «присутствовал» в кампусе, — фыркнула Энола, и её губы скривились в той самой язвительной, весёлой, полной сарказма усмешке, которая была её коронным выражением лица. — Это гораздо больше похоже на тебя. Просто не могу представить тебя — из всех людей на планете, из всех вампиров в истории, — пытающимся продолжать своё образование, сидеть в душной аудитории, слушать занудных профессоров и писать курсовые. Ты бы убил кого-нибудь на первом же семинаре. — Ты правда такого катастрофически низкого, унизительно плохого мнения обо мне? — прищурился Деймон, глядя на неё с притворной, наигранной обидой, но в его глазах — в этих ледяных, голубых глазах, — плясали те самые озорные, искрящиеся, опасные огоньки, которые выдавали его с головой. — Я о тебе самого что ни на есть худшего, самого отвратительного, самого низкого мнения, какое только можно вообразить, — твёрдо, без колебаний, с той самой непоколебимой, стальной убеждённостью сказала Энола, глядя ему прямо в глаза. — Если бы существовала шкала мнений от «прекрасно» до «ужасно», ты бы находился где-то за её пределами, в отдельной, специально созданной для тебя категории «катастрофически плохо». — Ну, спасибо тебе за твою кристальную, беспощадную честность, куколка, — выдохнул Деймон, снова закатывая глаза и делая большой, обстоятельный глоток бурбона. — Я тронут. Прямо до слёз. — Где-то двадцать лет назад, — начала Бри, и её голос приобрёл ту самую мечтательную, задумчивую, полную тёплой ностальгии интонацию, которая бывает у людей, вспоминающих дни своей юности, — когда я была милой, невинной, наивной, восторженной первокурсницей, только что приехавшей в большой город и не знающей ни одной живой души, я встретила этого прекрасного, загадочного, невероятно обаятельного мужчину — и, конечно же, влюбилась по уши. А потом он, в порыве редкой для него откровенности, рассказал мне о своём «маленьком секрете», и я, представьте себе, полюбила его ещё больше. Гораздо больше. Потому что, видишь ли, у меня у самой был свой собственный, тщательно оберегаемый «маленький секрет», которым я просто умирала от желания с кем-нибудь, хоть с одной живой душой, наконец-то поделиться. — Она ведьма, — громким, театральным, заговорщицким шёпотом, который был отлично слышен всем присутствующим, наклонился Деймон к Эноле, загораживая рот ладонью, словно сообщал ей государственную тайну. — Да ладно! — снова ахнула Энола, и на этот раз её удивление было абсолютно искренним. — Ведьма? Серьёзно? Так ты поэтому затащил меня именно в этот бар, Сальваторе? — Ты изменил мой мир, знаешь, — промурлыкала Бри, опрокидывая очередную стопку и глядя на Деймона с той самой тёплой, нежной, чуть грустной улыбкой. — Я потряс твой мир, — самодовольно, с той самой невыносимой, высокомерной усмешкой поправил её Деймон, делая глоток бурбона. — Он хорош в постели, правда? — вдруг, без всякого перехода, с самой что ни на есть невинной, любопытной, но при этом откровенно провокационной усмешкой спросила Бри, поворачиваясь к Эноле и глядя на неё с искренним, жадным интересом. Энола, ни на секунду не смутившись, ни на мгновение не растерявшись, с той самой невозмутимой, почти ленивой грацией, которая была её защитным механизмом в неловких ситуациях, пожала плечами и, небрежно покрутив в пальцах пустую стопку, произнесла — громко, отчётливо, так, чтобы Деймон точно услышал каждое слово: — Эх, знаете, Бри, бывало и получше. Гораздо, значительно, несравнимо получше. Не могу сказать, что это был самый худший опыт в моей жизни, но и до звания «лучшего» ему, скажем так, очень и очень далеко. Он, безусловно, старается, этого у него не отнять, и потенциал у него, наверное, когда-то был, но, увы, он не самый лучший. Определённо не самый. Его, конечно, можно рассматривать как вариант на одну ночь — чисто гипотетически, — если других вариантов совсем нет, все остальные мужчины на планете внезапно вымерли, а тебе очень, отчаянно скучно. Но не более того. Она сделала короткую паузу, поднесла стопку к губам, сделала вид, что допивает последние капли, и добавила с той самой убийственной, невинной улыбкой: — Хотя, справедливости ради, должен же быть хоть один повод для гордости у человека, у которого больше ничего нет. Деймон, который слушал эту уничтожающую, сокрушительную тираду с выражением лица, менявшимся от самодовольного предвкушения до глубочайшего, вселенского шока и обратно, резко, импульсивно, не сдержавшись, пихнул Энолу локтём в бок — не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы она покачнулась на барном стуле. Он выглядел как человек, которого только что публично, при всём честном народе, оскорбили в лучших чувствах и растоптали его мужское достоинство. — Эй! — возмутился он, и в его голосе прозвучала та самая смесь притворной обиды, искреннего возмущения и плохо скрываемого веселья, которая была его фирменным коктейлем эмоций. — Что значит «бывало и получше»?! Я, между прочим, полтора столетия оттачивал своё мастерство! Я — легенда! Ты просто не способна оценить мой уровень! Энола, всё ещё потирая бок после его тычка, рассмеялась — искренне, заливисто, звонко, запрокинув голову, и от этого смеха, от этого тёплого, живого, настоящего смеха, у Деймона что-то дрогнуло внутри. Он вдруг поймал себя на мысли, что готов слушать этот смех снова и снова. — Советую тебе ступать очень, очень осторожно, сладкая, — с той самой мудрой, предостерегающей, многозначительной интонацией, какая бывает у людей, прошедших через огонь, воду и отношения с Деймоном Сальваторе, предупредила Бри, наклоняясь к Эноле и бросая на Деймона выразительный, полный скепсиса взгляд. — Деймон Сальваторе — он не более чем парень на одну ночь. Яркий, страстный, запоминающийся, но — на одну ночь. Не пытайся построить с ним что-то большее, не пытайся искать в нём глубину и преданность. Этого добра в нём нет. Проверено на себе. — Она выпрямилась, уперев руки в бока, и с вызовом, с кокетливой, но требовательной интонацией спросила: — Ну, и чего же ты хочешь на этот раз, мальчик-любовник? Зачем ты приехал в мою скромную обитель, нарушил мой покой и привёз с собой эту очаровательную особу?

***

Пока Деймон, бросив на Энолу короткий, многозначительный взгляд, который говорил что-то вроде «я сейчас вернусь, не скучай и не натвори глупостей», уводил Бри за дальний, самый тёмный и уединённый столик в углу паба, чтобы обсудить какие-то свои таинственные, явно личные, возможно, опасные дела, Энола решила, что сейчас, именно в эту самую минуту, пока её похититель и мучитель отвлёкся на старую знакомую, настало самое подходящее, самое удачное время для того, чтобы наконец-то связаться со своей любимой, единственной, неповторимой тётей Дженной. Если кто и заслуживал знать, что она жива, относительно здорова и не валяется в кювете где-то на обочине дороги в другом штате, так это та самая женщина, которая была рядом с ней с самого первого дня её жизни, которая заменила ей мать после смерти родителей, которая жертвовала своей молодостью и личной жизнью ради них троих, и которая сейчас, Энола была в этом абсолютно, стопроцентно уверена, сходила с ума от беспокойства, наворачивая круги по гостиной и обрывая телефон всем, кого только можно. И это — эта тревога, это беспокойство, — было полностью, тотально, безоговорочно её виной. Ну, и Деймона. Но в основном её. Она набрала знакомый, до боли родной номер, прижала телефон к уху и замерла, слушая длинные, тягучие гудки и морально готовясь к буре. — Привет, Дженна, — неловко, почти виновато, с той самой интонацией провинившегося ребёнка, которая была ей совершенно не свойственна, произнесла Энола в трубку, как только на другом конце провода ответили. — Энола?! Где ты?! Почему ты не позвонила раньше?! Ты хоть представляешь, что я пережила за эту ночь?! — немедленно, без предисловий, единым духом выпалила Дженна, и в её голосе — этом родном, любимом, встревоженном до предела голосе, — смешались в равных пропорциях облегчение, гнев, страх и готовая вот-вот прорваться сквозь все плотины материнская любовь. — Мне так жаль, правда, мне ужасно жаль, — быстро, сбивчиво заговорила Энола, чувствуя, как внутри неё всё сжимается от стыда и раскаяния. Лгать Дженне было почти физически больно, но говорить правду — «я в Джорджии с вампиром, который меня похитил», — было ещё хуже. Она выбрала меньшее из двух зол и привычную, отработанную годами ложь. — Я так устала прошлой ночью после всех этих событий, что просто уснула у Кэролайн на диване, даже не заметила, как отключилась. А потом мы проспали, и сразу поехали в школу этим утром, даже не позавтракав. Я не хотела тебя будить. Прости меня, пожалуйста. — Ты в порядке, Нола? — обречённо, устало, с тем самым тяжёлым, глубоким вздохом, который бывает только у людей, привыкших волноваться за своих близких, вздохнула Дженна на другом конце провода. В её голосе уже не было гнева — только бесконечная, всепоглощающая, всё понимающая и всё прощающая любовь. — Я в полном порядке, Джен, честное слово, — заверила её Энола, и на этот раз она говорила почти правду — по крайней мере, в том, что касалось её физического состояния. — Я люблю тебя, тётя Джен. Очень сильно. Больше, чем ты можешь себе представить. И мне так бесконечно, чудовищно жаль, что я заставила тебя волноваться и напугала тебя. Я обещаю, что больше так не буду. По крайней мере, постараюсь. — Я знаю, малышка, знаю, — снова вздохнула Дженна, и Энола буквально увидела перед собой её лицо — усталое, но смягчившееся, с той самой нежной, любящей улыбкой, которую она приберегала исключительно для них троих. — Просто в следующий раз, пожалуйста, набери меня. Хотя бы сообщение скинь. Я чуть с ума не сошла. Увидимся, когда вернёшься домой. И приберись в своей комнате, когда вернёшься. В тот самый момент, когда Дженна повесила трубку, и Энола, выдохнув с облегчением, позволила себе короткую, мимолётную передышку, её телефон, не успев толком отключиться от предыдущего звонка, зажужжал и замигал снова. На этот раз на экране высветился тот самый контакт, тот самый идентификатор звонящего, которого она боялась увидеть больше всего на свете. Тот единственный человек, с которым ей было труднее всего разговаривать, которому было труднее всего врать и перед которым было труднее всего притворяться, что всё в порядке. Елена Гилберт. Энола любила Елену — любила до глубины души, до мозга костей, до последней клеточки своего существа, — но она люто, отчаянно, всей душой ненавидела то, как её, Энолу, вечно, постоянно, систематически заставляли заметать свои собственные чувства под ковёр, прятать их, хоронить заживо, чтобы они не дай бог не помешали чувствам Елены. Это было несправедливо. Это было нечестно. Это было изматывающе. И всё же она никогда, ни разу в жизни, не могла просто проигнорировать звонок сестры. — Нола, это ты? Слава богу! — выпалила Елена в трубку, и в её голосе звучало столько облегчения, столько страха, столько любви, что Энола на мгновение забыла обо всех своих обидах. — Да, Елена, это я, — неохотно, устало, но без прежней враждебности вздохнула Энола, прислоняясь спиной к барной стойке. — Я здесь. Я в порядке. Жива, здорова, относительно цела. — Где ты находишься? — быстро, требовательно, с той самой командирской, не терпящей возражений интонацией, которая была визитной карточкой Елены в моменты кризиса, спросила она. — Скажи мне адрес, и мы со Стефаном немедленно приедем и заберём тебя. Мы уже выезжаем. — Погоди, погоди, притормози, — нахмурилась Энола, выпрямляясь и сильнее сжимая телефон в руке. — Я думала, мы все дружно, коллективно, единым фронтом злимся на Стефана за ту историю с фотографией Кэтрин и за то, что он, оказывается, выбрал нас с тобой только потому, что мы похожи на его мёртвую бывшую, которая разбила ему сердце полтора века назад. Разве не так? Разве мы не договорились, что это жутко, противно и попахивает нездоровой одержимостью? — Злились, — тяжело, с той самой надломленной, усталой, полной невысказанной боли интонацией, которая появлялась у Елены всякий раз, когда она признавала свою неправоту и была вынуждена пересматривать свои взгляды, вздохнула она. — Но потом я узнала правду. Я поговорила с ним. Мы долго разговаривали, всю ночь. Он всё мне объяснил. Рассказал про Кэтрин, про то, кем она была на самом деле, про то, что она сделала с ним и с Деймоном. И теперь я... я многое понимаю. Не оправдываю, но понимаю. — Что за правда, Елена? — вздохнула Энола, заранее готовясь к тому, что эта «правда» ей решительно, категорически, фундаментально не понравится. Она уже чувствовала это — тот самый холодок, пробежавший по спине, который всегда предшествовал плохим новостям. — Правда в том, что мы с тобой удочерённые, Нола, — тихо, почти шёпотом, с той самой бережной, осторожной, деликатной интонацией, какой сообщают самые страшные, самые сокрушительные, самые переворачивающие всю жизнь с ног на голову новости, призналась Елена. Каждое слово падало, словно камень в бездонный колодец. Энола замерла. Весь шум бара — звон бокалов, приглушённые разговоры, смех, музыка, — всё это вдруг отошло на задний план, стало приглушённым, далёким, не имеющим к ней никакого отношения. Она стояла, прижимая телефон к уху так сильно, что он, казалось, вот-вот треснет, и чувствовала, как её сердце — её глупое, доверчивое сердце, — сначала пропустило один удар, а затем забилось где-то в горле, гулко, тяжело, болезненно. — О, — только и смогла выдавить из себя Энола, медленно моргнув. Её мозг, обычно такой быстрый, такой проницательный, такой способный улавливать мельчайшие детали, сейчас наотрез отказывался обрабатывать эту сокрушительную информацию. Слова были простыми, понятными, знакомыми, но смысл, который они несли, был настолько огромным, настолько непостижимым, что сознание просто не могло вместить его целиком. — Удочерённые. Значит, мы... мы не родные дочери мамы и папы? Тех самых мамы и папы, которые вырастили нас, которые любили нас, которые погибли, возвращаясь домой с моего школьного концерта? — Правда в том, что мы каким-то образом — пока ещё непонятно, каким именно, я сама до конца не разобралась, — связаны с Кэтрин Пирс, — продолжила Елена, и её голос дрожал, срывался, в нём слышались слёзы. — На каком-то глубоком, фундаментальном, возможно, даже кровном уровне. Мы не просто похожи на неё, Нола. Мы — её потомки. Или её клоны. Или какая-то магическая аномалия. Никто толком не знает. И правда в том, что мы с тобой всю свою сознательную жизнь, с самого рождения, жили во лжи. В огромной, всеобъемлющей, тщательно сконструированной, красиво упакованной, поданной с любовью лжи. Энола молчала. Она стояла, прижимая телефон к уху, и чувствовала, как пол уходит у неё из-под ног, как стены бара начинают слегка покачиваться, как весь её мир — тот самый мир, который она считала своим, который она знала и понимала, — трещит по швам и рассыпается на тысячу осколков. Удочерённые. Связаны с Кэтрин. Жили во лжи. Вся её жизнь, всё её детство, все её драгоценные, тщательно оберегаемые воспоминания — запах маминых духов по утрам, папин смех, их поездка на озеро, когда она поймала свою первую рыбу и визжала от восторга, — всё, абсолютно всё это было построено на лжи? На зыбком, шатком, как карточный домик, фундаменте из недомолвок и секретов? Она глубоко, прерывисто вздохнула, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, и прежде чем успела подумать, прежде чем её знаменитый защитный механизм успел включиться и отфильтровать слова, она произнесла — с той самой горькой, язвительной, безжалостной интонацией, которая была её единственным спасением, её единственной бронёй в моменты, когда ей было по-настоящему больно: — Ну, знаешь, Елена, если честно, я не могу сказать, что это совсем уж удивительно. В смысле, учитывая всё то дерьмо, которое с нами произошло за последние несколько месяцев — вампиры, ведьмы, тайные заговоры за нашими спинами, — тебе, честно говоря, пора бы уже давно привыкнуть ко всей этой лжи. Это стало нашей новой нормой. Нашей реальностью. Добро пожаловать в новый, дивный, сверхъестественный мир, где ничему нельзя верить и никто не является тем, кем кажется. — Она сделала короткую, едва заметную паузу, а затем продолжила — тише, но с той самой язвительной, колючей интонацией, которая должна была скрыть её настоящую боль: — Хотя, знаешь, Елена, я тут подумала... а что, если это всё касается только тебя? Ну, в смысле, что если это ты у нас — таинственная, загадочная, связанная с древней вампиршей избранная, а я тут просто так, за компанию, случайно затесалась? Может, ты одна — приёмная дочь, а я — самая что ни на есть настоящая, родная, биологическая? Может, родители просто забыли мне об этом сказать, потому что были заняты твоим звёздным статусом? Она замолчала — всего на секунду, — и сама осознала абсурдность и невозможность того, что только что сказала. — Хотя нет, погоди. Это было бы слишком удобно, правда? Мы же, в конце концов, близняшки. У нас одно лицо на двоих. Если ты приёмная, то и я приёмная. Если ты связана с Кэтрин, то и я связана с Кэтрин. Если ты — результат какого-то древнего магического эксперимента или проклятия, то и я, к сожалению, тоже. Мы с тобой в одной лодке, нравится нам это или нет. Так что, увы, от этого дерьма мне не отвертеться. Мы в нём по уши. Вместе. Как всегда. И, не дожидаясь ответа, не давая сестре возможности возразить, начать оправдываться или попытаться утешить её, она завершила звонок нажатием одной кнопки — резким, почти яростным движением. Она обернулась к бару с каким-то странным, неожиданным, новообретённым чувством свободы — горькой, отравленной, пропитанной сарказмом и болью, но свободы, — и чуть не вскрикнула от неожиданности, потому что её похититель, её мучитель, её невольный попутчик, как всегда бесшумно, как всегда незаметно, как всегда в самый неподходящий момент, уже затаился прямо позади неё, словно хищник, подкравшийся к добыче. Он стоял, небрежно прислонившись спиной к барной стойке, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с тем самым странным, непроницаемым, изучающим выражением лица, которое она никак не могла до конца расшифровать. Но одно она видела в его глазах абсолютно, кристально ясно — беспокойство. Самое настоящее, искреннее, плохо замаскированное под привычную маску безразличия беспокойство. Он слышал. Он слышал каждое слово, каждую паузу, каждую горькую нотку в её голосе. — Ты в порядке, куколка? — тихо, мягко, с той самой непривычной, редкой, почти нежной интонацией, которую он, казалось, приберегал исключительно для неё и ни для кого больше, спросил Деймон. Он не улыбался. Он не язвил. Он не отпускал свои обычные дурацкие, провокационные комментарии. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его ледяных, голубых глазах плескалось то, что она меньше всего ожидала там увидеть — сочувствие. Понимание. Готовность выслушать, если она захочет говорить. Он знал, каково это — узнать, что вся твоя жизнь была построена на лжи. Знал, каково это — быть связанным с Кэтрин. Знал это лучше, чем кто-либо. — Ой, да брось, Сальваторе, не притворяйся, что тебе не всё равно, — закатила глаза Энола, убирая телефон в задний карман джинсов и отворачиваясь от него, потому что выдерживать этот его взгляд — тёплый, понимающий, слишком проницательный, — было невыносимо. — Я тебя знаю. Я слишком хорошо тебя знаю. Я знаю, что ты сейчас злорадствуешь. Где-то глубоко внутри, в той тёмной, циничной, самодовольной, извращённой части твоей бессмертной души, ты наслаждаешься этим моментом. Моя жизнь разваливается на куски прямо здесь, в каком-то занюханном баре в Джорджии, моя семья — это не моя семья, вся моя личность — это, оказывается, какая-то чужая, незнакомая мне мёртвая женщина из девятнадцатого века, и ты стоишь там с этим своим фирменным выражением лица «а-я-же-вам-говорил-что-ваша-жизнь-сплошная-ложь». Признайся честно, ты ждал этого момента с тех самых пор, как Елена попросила тебя стереть память Джереми. Признайся, что ты сейчас испытываешь глубочайшее, извращённое, садистское удовлетворение от того, что моя жизнь — такой же хаос, как и твоя.

***

— Итак, — начала Энола, с задумчивым, почти философским видом сковыривая тонкий, хрустящий, маринованный пикуль с внушительного, истекающего расплавленным сыром и сочащегося соками чизбургера, который стоял перед ней на заляпанной, видавшей виды деревянной тарелке, и аккуратно, почти брезгливо откладывая его на край корзинки, подальше от остальной еды. — Давай на секунду просто предположим — чисто гипотетически, — что все эти безумные, сюрреалистичные, переворачивающие всё с ног на голову новости, которые мне только что вывалила на голову моя любимая сестра, являются чистейшей, абсолютной правдой. Допустим, что мы с Еленой действительно, каким-то непостижимым, загадочным, мистическим образом происходим от Кэтрин Пирс — той самой легендарной, роковой, окружённой мрачными тайнами женщины, которая разбила сердца обоих братьев Сальваторе и умудрилась пережить их обоих. Она замолчала ровно настолько, чтобы откусить огромный, совершенно неприличный по размеру, сочный кусок чизбургера, и её глаза на мгновение самопроизвольно, непроизвольно закрылись от чистейшего, незамутнённого, почти гастрономического блаженства. Она едва не застонала — тихо, сдавленно, утробно, — потому что это был, без преувеличения, лучший чизбургер, который она пробовала за последние несколько месяцев, а может, и за всю свою жизнь, и лишь прожевав и с огромным трудом проглотив этот кусок кулинарного рая, она наконец смогла закончить свой вопрос, который вертелся у неё на языке с того самого момента, как она повесила трубку: — Так вот, если это всё правда — всё это безумие про Кэтрин и наше с ней родство, — это тогда делает нас с Еленой... ну, знаешь, частично вампирами? Типа, на какой-то процент? Может, на одну восьмую? Или на одну шестнадцатую? Есть ли в наших венах хоть капля вампирской крови? — Вампиры не могут размножаться, — сообщил Деймон с той самой покровительственной, снисходительной, почти лекторской интонацией, которая появлялась у него всякий раз, когда он объяснял смертным очевидные, с его точки зрения, вещи. Он разглядывал девушку, сидящую рядом с ним, в своей обычной дразнящей, изучающей, слегка насмешливой манере, и уголки его губ подрагивали в предвкушении того, что он собирался сказать дальше. — Так уж распорядилась природа. Мы, бессмертные, лишены этого... простого человеческого удовольствия. Но, — он сделал многозначительную, театральную, наполненную густым, как патока, подтекстом паузу и посмотрел на Энолу тем самым долгим, прожигающим, дьявольски-игривым взглядом, который не оставлял ни малейшего пространства для невинных интерпретаций, — мы, конечно же, чертовски, неистово, всей нашей бессмертной душой обожаем пробовать. Снова и снова. Мы любим испытывать судьбу. Мы любим бросать вызов невозможному. Мы — настойчивые ребята, знаешь ли. Никогда не сдаёмся. Особенно когда процесс настолько... увлекателен. Энола на это — на этот откровенный, провокационный, полный грязных намёков комментарий и на этот его многозначительный, раздевающий, слишком долгий взгляд, который задержался на ней на несколько секунд дольше, чем того требовали приличия, — ответила ему самым что ни на есть безжизненным, каменным, лишённым каких-либо эмоций взглядом, какой только можно вообразить. Это был тот самый взгляд, который говорил без слов: «Ты невозможен», «Ты невыносим», «Ты хоть на минуту можешь перестать быть собой?» В ответ на это Деймон лишь закатил глаза с той самой преувеличенной, страдальческой интонацией, словно говоря: «Ну что ты такая скучная?», и, решив не развивать эту опасную тему дальше, продолжил свой первоначальный ход мыслей: — Если ты и Елена действительно являетесь кровными родственницами Кэтрин — а судя по тому, что я слышал из твоего разговора, это, скорее всего, так, — то это может означать только одно: у Кэтрин был ребёнок. До того, как её обратили в вампира. До того, как она стала той, кем стала. Где-то там, в Болгарии, в конце пятнадцатого века, она родила. И этот ребёнок выжил, вырос, дал потомство — и так, через века, через поколения, эта ниточка протянулась до вас двоих. — Как ты думаешь, Стефан использовал Елену, чтобы заполнить какую-то огромную, зияющую, кровоточащую пустоту, оставленную Кэтрин? — поинтересовалась Энола, хмуря брови и пытаясь осмыслить всю эту сложную, запутанную, многослойную ситуацию. Она вертела в пальцах картошку фри, но не ела её — просто смотрела в одну точку и анализировала. — Ну, знаешь, типа, он не может быть с Кэтрин, Кэтрин мертва или недоступна, а тут появляется Елена — точная, идеальная копия его бывшей, — и он думает: «О, вот он, мой второй шанс, моя возможность исправить ошибки прошлого»? — Слегка жутковато и попахивает нездоровой, патологической, почти маниакальной одержимостью, если хочешь знать моё личное, непредвзятое мнение, — рассеянно, словно между прочим промурлыкал Деймон, но его глаза — эти ледяные, голубые, ничего не упускающие глаза, — были прикованы не к её лицу, а к чему-то другому. Его взгляд упал на горку пикулей, которые Энола так старательно и брезгливо сковырнула со своего чизбургера и отложила на край корзинки, словно они были прокажёнными. — Да ладно. Серьёзно? Ты не любишь пикули? Ты откладываешь их в сторону, как какой-то ядовитый отход? Что с тобой не так? Это же лучшее, что есть в бургере! — Пикули были посланы на эту землю самим дьяволом с одной-единственной, конкретной, зловещей целью: уничтожить всё человечество, — пожала плечами Энола с абсолютно невозмутимым, серьёзным, как на похоронах, лицом, глядя на то, как Деймон без малейших колебаний, без тени брезгливости, с каким-то почти детским удовольствием сгребает её пикули с корзинки и отправляет их себе в рот один за другим. Она смотрела на это с выражением глубокого, искреннего, почти священного отвращения на лице. — Они — оружие массового поражения, замаскированное под безобидную закуску. Как ты вообще можешь есть? Разве ты технически не мёртв? Я думала, вампиры не нуждаются в обычной человеческой пище. — Пока я поддерживаю здоровую, сбалансированную, регулярную диету из свежей, тёплой, богатой железом крови в моём организме — а я, поверь, её поддерживаю, — моё тело функционирует на удивление нормально, почти как у живого человека, — объяснил Деймон с той самой небрежной, будничной интонацией, словно речь шла о погоде или о расписании поездов. Он дожевал очередной пикуль и облизнул пальцы. — Я могу есть, пить, наслаждаться вкусом. Это просто не обязательно для моего выживания. Скорее, дань старым привычкам. Человеческим привычкам. — И вот это всё твоё милое, обаятельное, джентльменское поведение, — медленно, с расстановкой начала Энола, выгибая одну бровь и глядя на него с тем самым проницательным, сканирующим, рентгеновским взглядом, который, казалось, проникал прямо в его душу и видел там то, что он так старательно прятал. — Весь этот твой флирт, эти твои взгляды, эти твои дурацкие прозвища, эта твоя показная забота, этот твой юмор... Хоть что-то из этого по-настоящему, Сальваторе? Или всё это — просто часть твоей вечной, бесконечной игры, твоей маски, твоего образа? Деймон открыл рот, чтобы ответить — и Энола могла поклясться, что в его глазах на какую-то долю секунды промелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с чем-то более глубоким, более тёмным, почти уязвимым, — но именно в этот момент их разговор был прерван. — Вот, держи, милый, — усмехнулась Бри, возникая из ниоткуда и с глухим, мелодичным стуком ставя запотевшую, холодную пивную бутылку на барную стойку прямо перед Деймоном. Она подмигнула ему и, бросив короткий, понимающий взгляд на Энолу, вернулась к обслуживанию других посетителей. — Эй, Бри! — окликнула её Энола, пользуясь моментом. — Как думаешь, я могла бы попросить стаканчик виски? Или два? — О? — промурлыкал Деймон, поворачиваясь к ней всем корпусом и глядя на неё с выражением лёгкого, искреннего, почти приятного удивления на лице. Его бровь поползла вверх. — Я думал, мы с тобой уже достигли твоего личного, строго установленного лимита выпивки на сегодня. Ты же у нас, кажется, придерживаешься здорового образа жизни и осуждаешь пьянство? — Пять минут, помнишь? — напомнила ему Энола с той самой многозначительной, твёрдой, не терпящей возражений интонацией, которая яснее всяких слов говорила: «Ты сам меня в это втянул». — Ты сам сказал: отойди от своей жизни на пять минут. Дай себе передышку. Так вот, для этих конкретных, особенных, уникальных пяти минут — пяти минут свободы от лжи, от драм, от сестёр, которые оказываются приёмными, и от всей этой сверхъестественной хрени, — мне понадобится что-то чуть более крепкое, чем это жалкое, безобидное пиво. Что-то, что сможет либо прочистить мне мозги, либо отключить их нафиг. — Добро пожаловать на тёмную сторону, куколка, — усмехнулся Деймон, и его усмешка — эта широкая, довольная, почти гордая усмешка, — была полна самого что ни на есть искреннего, неподдельного, злорадного веселья. Он смотрел на неё так, словно она только что сдала какой-то важный, решающий экзамен и перешла на новый, более высокий уровень в его личной, тайной классификации людей. — О, поверь мне, Сальваторе, я там уже была, и не раз, — усмехнулась Энола в ответ, и её усмешка была под стать его — такая же дьявольская, такая же искрящаяся, такая же полная тёмного, опасного веселья. Она приняла из рук Бри тяжёлый, гранёный стакан с виски, поднесла его к губам, вдохнула резкий, обжигающий аромат и сделала маленький, осторожный, но решительный глоток. — Я там была, я это проходила, я купила там сувенирную футболку и магнитик на холодильник. Ничего такого, чего бы я раньше не видела и не пробовала. Ты не единственный, у кого есть тёмная сторона, Деймон. Просто я свою обычно прячу получше.

***

— Готовы? Начали! Энола, честно говоря, никогда не была заядлым, запойным, профессиональным любителем выпить. Она не была из тех девушек, которые каждые выходные пропадают на вечеринках, танцуют на барных стойках и просыпаются по утрам с похмельем и провалами в памяти. Напротив — она всегда предпочитала сохранять ясность ума, контроль над ситуацией и способность в любой момент дать отпор или убежать, что в городе, кишащем вампирами, было не роскошью, а необходимостью. Вообще-то, если уж быть до конца честной, она приехала в этот богом забытый бар в глуши Джорджии почти без малейшего намерения опрокидывать шоты, участвовать в алкогольных соревнованиях и уж тем более состязаться в скорости поглощения спиртного с полуторавековым вампиром, у которого, в отличие от неё, не было живого организма, подверженного отравлению. Однако, как это часто бывает в жизни, планы меняются. Они имеют свойство меняться стремительно, кардинально и бесповоротно — особенно часто они меняются тогда, когда в уравнение замешан алкоголь и когда твоим единственным компаньоном в этом уравнении оказывается Деймон Сальваторе. И одного-единственного стакана того самого виски — янтарного, обжигающего, прокатывающегося по горлу жидким огнём, — оказалось достаточно, чтобы она полностью, безоговорочно, безвозвратно потеряла себя, свой контроль и своё обычное благоразумие. — Это было шесть! Шесть шотов, Сальваторе, ты ведёшь счёт?! — радостно, почти по-детски воскликнула Энола, исполняя маленький, спонтанный, совершенно нехарактерный для неё счастливый танец прямо на барном стуле, размахивая руками в такт какой-то неслышной музыке и поворачиваясь к Деймону с самой что ни на есть дразнящей, вызывающей, торжествующей ухмылкой на раскрасневшемся, сияющем лице. Её глаза блестели, а обычно тщательно уложенные волосы слегка растрепались и выбились из причёски. — Ты что там, заснул? Тебе слюнявчик нужен, чтобы не облиться, как младенцу? Может, ещё и трубочку принести? — Прости, куколка, что не могу разжать свою аристократическую, точеную челюсть так же широко, как голодная змея, чтобы потреблять алкоголь в таких немыслимых количествах и с такой скоростью, — поддразнил её в ответ Деймон, и его губы растянулись в той самой медленной, ленивой, полной сарказма и плохо скрываемого восхищения усмешке, которая была его фирменным выражением лица. Он смотрел на неё — на эту растрепанную, раскрасневшуюся, неожиданно весёлую и абсолютно потерявшую контроль Энолу, — и чувствовал, как где-то внутри него разливается странное, тёплое, давно забытое чувство. Ему это нравилось. Ему нравилась эта версия её. — Да ладно, не будь таким занудой! — фыркнула Энола, закатывая глаза и резко, всем корпусом оборачиваясь к барной стойке. — Бри! Ещё по одной! Мы тут вообще-то соревнуемся, а этот древний вампир сливает мне по всем фронтам! — Милая моя, с твоими темпами ты уже должна под столом в отключке валяться, — рассмеялась какая-то незнакомая блондинка, сидящая у бара и с интересом наблюдающая за их соревнованием. — Честное слово. Я за тобой не успеваю следить. Ты уверена, что ты не вампир? — Я даже не пьяна, честное слово, — покачала головой Энола с абсолютно серьёзным, сосредоточенным лицом, что в сочетании с её лёгким, едва заметным покачиванием на стуле производило особенно комичный эффект. — У меня от природы довольно высокая, почти легендарная, генетически обусловленная переносимость алкоголя. Это у нас семейное. Гилберты всегда славились своей способностью пить и не пьянеть. Мы — как лошади, честное слово. — Хорошо, хорошо, уговорила, держи, — усмехнулась Бри, с той самой понимающей, слегка покровительственной улыбкой ставя очередную, до краёв наполненную стопку на барную стойку прямо перед Энолой. — Знаешь, — вздохнула Энола, одним привычным, отработанным движением опрокидывая очередную стопку, даже не поморщившись, и медленно, задумчиво оборачиваясь к своему сообщнику и сопернику по этому импровизированному алкогольному турниру, — я буду скучать по своей машине. По-настоящему. Это не просто груда металла, как ты выразился. У меня с ней связано столько хороших, тёплых, драгоценных воспоминаний. Она была частью моей жизни. — Я бы с большим удовольствием и неподдельным интересом послушал об этих твоих воспоминаниях, — неожиданно серьёзно, без тени насмешки или сарказма решил Деймон, поворачиваясь к ней всем корпусом и глядя на неё с тем самым внимательным, сосредоточенным, почти жаждущим выражения лица, которое появлялось у него только тогда, когда он действительно, искренне хотел что-то узнать. — Ладно, слушай тогда, — начала Энола, и в её голосе появилась та самая тёплая, ностальгическая, чуть грустная интонация, которая бывает у людей, вспоминающих о дорогих сердцу, но ушедших временах. — Именно в этой машине, на заднем сиденье, мы с Джереми впервые в жизни обкурились. Это было примерно через месяц после того, как наши родители погибли. У меня начались жуткие, изматывающие, неконтролируемые панические атаки — я просыпалась посреди ночи в холодном поту, не могла дышать, думала, что умираю. Травка помогала мне расслабиться, отпустить контроль, просто дышать. Мы сидели с Джереми в припаркованной машине у старой мельницы, курили, смотрели на звёзды и просто... молчали. Это было классно. По-настоящему классно. Пока Елена, как всегда, всё не испортила — она каким-то образом всё узнала, выследила нас и прочитала нам с Джереми огромную, пламенную, душераздирающую лекцию об ответственности, о вреде наркотиков, о том, что мы «губим своё будущее», и всё такое. Она всегда была такой гигантской, невыносимой, хронической занозой в заднице, — выдохнула Энола, качая головой с выражением искренней, но тёплой, почти любовной досады на лице. — Звучит, — замялся Деймон, явно не зная, как реагировать на эту неожиданную, интимную, полную уязвимости историю. Он отвёл взгляд, покрутил стакан в пальцах и тихо, почти нехотя добавил: — Вроде как... мило. По-своему. По-человечески мило. — В каком смысле «мило»? — искренне, с лёгким недоумением поинтересовалась Энола, наклоняя голову набок и глядя на него с любопытством. — Мы со Стефаном, — начал Деймон, и в его голосе появилась та самая горькая, надтреснутая, тщательно скрываемая за маской безразличия интонация, которая выдавала его с головой всякий раз, когда речь заходила о брате, — перестали ладить после всей этой истории с Кэтрин. После того, что она с нами сделала. После того, как она манипулировала нами обоими и заставила нас ненавидеть друг друга. Мы так и не смогли... вернуться к тому, что было раньше. Я, честно говоря, уже почти забыл, каково это — иметь брата или сестру, которым действительно не всё равно на тебя, которые готовы читать тебе лекции, следить за тобой, быть «гигантской занозой в заднице» из лучших побуждений. — Стефану не всё равно на тебя, Деймон, — сказала Энола тихо, но твёрдо, слегка, почти по-дружески, но в то же время настойчиво пихая его локтём в плечо, чтобы заставить его посмотреть на неё. — Он переживает за тебя. Он любит тебя. Ты его брат. Я видела это — видела в его глазах, когда он говорил о тебе. Видела, как ему больно от того, что между вами происходит. Ты просто... ты иногда делаешь это чертовски, невыносимо, умопомрачительно трудным для него. И для всех остальных. Ты специально строишь из себя монстра, чтобы люди держались подальше, а потом удивляешься, что они действительно держатся подальше. — О, спасибо тебе за этот сеанс психоанализа, куколка, — усмехнулся Деймон, но его усмешка была какой-то странной — не язвительной, не насмешливой, а почти... благодарной? Тронутой? — Ты мне ещё счёт выставишь за консультацию? Их разговор — этот странный, неожиданный, почти интимный разговор, который зашёл в такие глубины, куда никто из них не планировал заходить, — был внезапно, бесцеремонно, грубо прерван пронзительным, настойчивым, вибрирующим криком мобильного телефона. Энола закатила глаза с тем самым драматичным, страдальческим выражением лица, которое появлялось у неё всякий раз, когда кто-то прерывал её в самый неподходящий момент, и с явной, почти физически ощутимой неохотой вытащила своё мобильное устройство из заднего кармана джинсов. Она ожидала — нет, она была практически на сто процентов уверена, — что весь этот шум и паника исходят от Елены, потому что Елена названивала ей без остановки весь этот бесконечно долгий, сумасшедший день, то и дело обрывая телефон и засыпая её сообщениями. И именно поэтому она ответила на звонок довольно раздражённым, резким, лишённым обычной вежливости голосом, предполагая, что на этот раз всё будет точно так же, как и все предыдущие разы. — Алло? — с лёгким, плохо скрываемым раздражением, которое она даже не пыталась замаскировать, выдохнула Энола в трубку. — Энола, — раздался на том конце провода встревоженный, напряжённый, полный плохо скрываемого страха и дрожащий голос. И это был не голос Елены. Это был голос Кэролайн Форбс. — Кэролайн? Погоди, подожди секунду. Здесь... здесь ужасно шумно, я ничего не слышу, — пробормотала Энола, глядя на Деймона с выражением внезапной, острой тревоги, промелькнувшей в её глазах, и сползая с барного стула. — Я сейчас вернусь. Мне нужно выйти на улицу, чтобы нормально поговорить. — А я буду прямо здесь. Терпеливо ждать твоего возвращения, — заверил её Деймон, провожая взглядом, и в его голосе прозвучала та самая непривычная, обволакивающая, почти успокаивающая интонация, которая была ему настолько не свойственна, что Энола на мгновение замерла. Он смотрел, как его сообщница — его куколка, его саркастичная, колючая, невозможная попутчица, — слегка покачиваясь и явно борясь с действием алкоголя, прокладывает себе путь через переполненный, шумный, галдящий зал, лавируя между столиками и посетителями. — Энола, где ты сейчас находишься? Ты в порядке? — спрашивала Кэролайн на том конце провода, и её голос звучал всё более встревоженно, всё более испуганно. — Мм? Да. Нет. То есть да, я в порядке. Всё хорошо, не волнуйся, — заверила её Энола, быстро, слегка неуклюже шатаясь и с трудом пробираясь сквозь толпу к ближайшему выходу, который маячил где-то в конце тёмного, узкого коридора. Она морщилась, прижимая телефон к уху и пытаясь перекричать шум музыки и голосов. — Погоди, Кэр, секунду. Девушка наконец-то, после долгой и мучительной борьбы с собственными непослушными ногами и с толпой, преграждавшей ей путь, выбралась на улицу через тяжёлую, скрипучую заднюю дверь. Ночной воздух — прохладный, свежий, пахнущий сыростью и опавшими листьями, — ударил ей в лицо. Но, не успев сделать и двух шагов, она споткнулась о какую-то невидимую, низкую, коварную ступеньку, которую абсолютно не заметила в темноте, и с глухим, тошнотворным стуком рухнула на холодный, шершавый асфальт, выронив телефон из рук. — Чёрт. Только не это. Ну почему я такая неуклюжая? Она быстро, с трудом, превозмогая головокружение и подступающую тошноту, вскарабкалась обратно на ноги, отряхнула джинсы от грязи, нашла свой телефон, который валялся в нескольких футах от неё, экраном вниз, и снова прижала его к уху. — Алло, Кэр, прости, я уронила телефон... И в этот самый момент — в тот самый момент, когда она, казалось, уже справилась со всеми мелкими неприятностями и была готова продолжить разговор, — что-то тяжёлое, твёрдое, тупое с размаху, с отвратительным, глухим, влажным стуком обрушилось ей на голову сзади. Удар был настолько сильным, настолько внезапным и настолько точным, что её сознание погасло практически мгновенно — как лампочка, которую выключили щелчком выключателя. И последней мыслью, которая успела промелькнуть в её гаснущем, затухающем, проваливающемся в темноту сознании, была мысль на удивление ясная, чёткая и до абсурда, до истерики саркастичная — фирменная, в своём духе: «Да вы, блин, издеваетесь что ли?! Опять по голове?! У меня и так уже было сотрясение, куда ещё-то бить?! Там что, табличка у меня на затылке висит: "Свободная зона для ударов. Пожалуйста, цельтесь сюда. Последние мозги вышибите, и добейте уже наконец"?! Почему именно по голове, а? Почему нельзя было просто вырубить меня как-то более... цивилизованно? Хлороформом там, или снотворным в виски подсыпать? Зачем бить по голове?!» А затем всё поглотила тьма. Густая, вязкая, всепоглощающая тьма.

***

Энола проснулась — если это вообще можно было назвать пробуждением, а не мучительным возвращением к жизни из небытия, — от такой чудовищной, раскалывающей, пульсирующей головной боли, что ей на мгновение показалось, будто её череп превратился в один сплошной, гигантский, ноющий синяк. Боль зарождалась где-то глубоко в затылке — там, куда пришёлся удар, — и расходилась оттуда во все стороны: к вискам, к глазам, к основанию шеи, к позвоночнику. Она тихо, с чувством, от всей души чертыхнулась себе под нос — длинной, витиеватой, многоэтажной тирадой, которая включала в себя упоминания и того загадочного мужчины, который её вырубил, и всех вампиров вместе взятых, и отдельно — одного конкретного вампира, который, казалось, был ходячим магнитом для неприятностей. С огромным трудом, превозмогая боль и головокружение, она разлепила веки и начала медленно, по крупицам, впитывать в себя размытую, плывущую, незнакомую обстановку. Судя по всему — по ржавым металлическим конструкциям, по пронизывающему ветру, который завывал где-то совсем рядом, по отсутствию стен и потолка над головой, — она лежала на какой-то старой, шаткой, скрипящей платформе на вершине огромной, давно заброшенной водонапорной башни, которая одиноко и зловеще возвышалась посреди огромной, залитой лунным светом свалки. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались горы искореженного металла, старых автомобилей, ржавых запчастей и какого-то никому не нужного, забытого хлама. Идеальное место для убийства, мрачно отметила она про себя. Тихое. Уединённое. Никто не услышит криков. Она с трудом, цепляясь дрожащими, онемевшими от холода пальцами за ржавые поручни, подтянулась в сидячее положение, и следующие добрые пять минут — или, может быть, целую вечность, — просто сидела неподвижно, размышляя о жизни, о смерти, о том, как она вообще оказалась на водонапорной башне посреди свалки в чужом штате, и о том, что её, кажется, опять, чёрт возьми, ударили по голове. Прежде чем она успела прийти к каким-либо осмысленным философским выводам или хотя бы решить, стоит ли ей попытаться слезть вниз самостоятельно или лучше подождать чуда, послышались тяжёлые, быстрые, приближающиеся шаги. Её первой, инстинктивной, рефлекторной реакцией было спрятаться — забиться в тень, затаиться, притвориться мёртвой, — но когда из-за угла ржавой металлической конструкции, тяжело дыша и с озабоченно нахмуренными бровями, медленно, осторожно вышел Деймон, она позволила себе выдохнуть и медленно обозначить своё присутствие, пошевелившись. Их взгляды встретились в краткий, мимолётный, но наполненный огромным, невыразимым облегчением миг — облегчения от того, что они оба живы, что они нашли друг друга, что этот кошмар, каким бы он ни был, ещё не закончился. Но этот миг, к несчастью для них обоих, продлился до обидного, до трагичного недолго. Мужчина — тот самый мужчина, что вырубил Энолу и, судя по всему, заманил Деймона в эту ловушку, — внезапно, без предупреждения, с молниеносной, вампирской скоростью выскочил из тени, словно демон из преисподней. Его скорость выдала его с головой — обычный человек не мог двигаться так быстро, так бесшумно, так смертоносно. Это был вампир. Разъярённый, обезумевший от горя и жажды мести вампир, осознала Энола с леденящим душу холодком, когда загадочный мужчина, не теряя ни секунды, с нечеловеческой, животной силой ударил Деймона по коленной чашечке тяжёлой, массивной, грубо отёсанной доской два-на-четыре. Раздался отвратительный, тошнотворный, влажный хруст ломающихся костей и сухожилий, который эхом разнёсся в холодном ночном воздухе, отражаясь от ржавых конструкций свалки. Деймон взревел от боли — низким, гортанным, полным муки стоном, — и этот звук, этот ужасный, нечеловеческий звук, пронзил Энолу насквозь, словно нож. А затем мужчина начал избивать его — безжалостно, методично, с холодной, расчётливой, неумолимой яростью, не давая ему ни единого шанса подняться или защититься. — Какого чёрта?! — прохрипел Деймон, сплёвывая кровь на землю и пытаясь приподняться на локтях, когда мужчина, закончив с избиением, поднял с земли тяжёлую, пластиковую канистру и начал деловито, спокойно поливать его избитое, окровавленное, беспомощное тело бензином. Резкий, химический, удушающий запах заполнил воздух. — Не нужно насилия! — запаниковала Энола, действуя быстрее, чем думала, и в спешке, рискуя сорваться и разбиться насмерть, начала спускаться вниз по ржавой, шатающейся, предательски скрипящей под каждым её шагом лестнице на максимально возможной скорости, чтобы остановить этого безумца от потенциального, практически неизбежного убийства. Однако в ту самую секунду, когда её ноги в тяжёлых ботинках наконец-то коснулись твёрдого, холодного, покрытого трещинами асфальта внизу, мужчина резко, всем корпусом развернулся к ней лицом, и из-под его глаз, из-под век, выступили те самые знакомые, жуткие, пульсирующие, налитые кровью чёрные вены — вены вампира, готового к атаке. Энола, разумеется, будучи человеком разумным и не склонным к суицидальным геройствам, замерла как вкопанная на месте, поднимая руки в примирительном, сдающемся жесте. — Знаешь что? Знаешь, я передумала. Используй столько насилия, сколько сочтёшь нужным. Я не против. Вообще не против. Это ваши вампирские разборки, я тут просто мимо проходила. — Кто ты такой? — с трудом, превозмогая боль в сломанных костях и коленной чашечке, спросил Деймон, глядя на своего мучителя снизу вверх, когда тот снова принялся поливать его бензином, на этот раз — с головы до ног. — Просто идеально, — саркастично, горько, с какой-то безумной, истеричной ноткой в голосе рассмеялся мужчина, продолжая своё страшное дело. — Ты даже не имеешь ни малейшего понятия, кто я такой. Ты убил мою девушку, уничтожил любовь всей моей жизни, а сам даже не помнишь, кто я. Это просто... идеально. Это так в твоём духе, Сальваторе. — Что ты натворил на этот раз, Сальваторе? — в отчаянии, с тяжёлым, обречённым вздохом, в котором смешались страх, злость и усталость, спросила Энола, переводя взгляд с Деймона на его мучителя и обратно. — Кого ты убил? Чью девушку? — Он убил мою девушку, — прошипел мужчина, и его голос сорвался, дав трещину, обнажив всю ту боль, всю ту ярость, всё то горе, что клокотало внутри него. Он повернулся к Деймону и пнул его с такой силой, что тот отлетел на несколько футов. — Что она тебе сделала, а?! Что моя Лекси тебе сделала?! Она была хорошей! Она была лучшей! Она никому не причиняла зла! А ты просто взял и убил её, как какую-то... ненужную вещь! — Ничего, — тихо, хрипло, с трудом выговорил Деймон, сплёвывая кровь и пытаясь сфокусировать зрение. — Она мне ничего не сделала. Я убил её просто так. Потому что мог. Потому что это был самый простой способ сделать больно Стефану. — Погоди, погоди, погоди, притормози, дай мне переварить эту информацию, — в глубочайшем, искреннем замешательстве нахмурилась Энола, переводя взгляд с одного на другого и пытаясь сложить кусочки головоломки в единую картину. — Так, стоп. Твоя девушка — это Лекси? Та самая Лекси? Трёхсотпятидесятилетняя вампирша, лучшая подруга Стефана, которая приехала в Мистик Фоллс на его день рождения и которую Деймон убил у всех на глазах? — Моя девушка поехала в Мистик Фоллс, чтобы навестить Стефана и поддержать его, а этот... этот монстр... убил её. Просто взял и убил. За то, что она была рядом с его братом. Уяснил теперь?! — в крайнем, предельном раздражении выплюнул мужчина, снова пиная Деймона, на этот раз в живот, и заставляя его скорчиться от боли. — Лекси была твоей девушкой? — осознание наконец-то полностью дошло до Энолы. Ей никогда не выпадало сомнительного удовольствия встретиться с этой легендарной, боевой блондинкой лично, но, судя по всему тому, что она слышала о ней от Стефана и от Елены, та была действительно хорошим человеком — или хорошим вампиром, — заслуживавшим гораздо лучшей участи, чем та, что её постигла. Энола почти, почти чувствовала укол совести и вины за то, что собиралась сделать — за ту ложь, которую она собиралась сейчас произнести. — Лекси была твоей девушкой? Знаешь... она рассказывала мне о тебе. Это была ложь. Чистейшей, незамутнённой, беспримесной воды ложь. Лекси ничего ей не рассказывала, потому что они никогда не встречались. Рассказывала Елена. Она упоминала в одном из разговоров, что у Лекси когда-то был любимый человек — смертный, обычный человек, — в которого она была безумно влюблена, и что она, по сути, использовала эту историю как аргумент, чтобы оправдать свои со Стефаном отношения перед Еленой. Но мужчине перед ней не обязательно было знать эти детали. — Она сказала, что когда-то, очень давно, ты был человеком, — продолжила Энола, осторожно, шаг за шагом, нащупывая путь к его сердцу. — Я был человеком, — тихо, глухо, полным боли и воспоминаний голосом произнёс мужчина, и его глаза, его страшные, налитые кровью и жаждой мести глаза, на мгновение затуманились от непролитых, застывших в них слёз. Его рука, державшая зажигалку, дрогнула. — И Лекси, твоя Лекси, обратила тебя в вампира, верно? — мягко, осторожно, почти шёпотом надавила Энола, делая крошечный, едва заметный шаг вперёд. — Если хочешь быть с кем-то по-настоящему, если хочешь быть с ним навсегда, до скончания веков, ты должен жить вечно, — произнёс мужчина, и его голос сорвался, сломался, превратился в хриплый, полный боли и тоски шёпот. Он снова, вложив в этот удар всю свою боль, всю свою ярость, всю свою невыносимую тоску, пнул Деймона в живот, заставляя того закашляться и сжаться в комок. — Она любила тебя, — тихо, проникновенно, с той самой убедительной, проникающей в душу интонацией, которая появлялась у неё только в самые критические моменты, заметила Энола, глядя мужчине прямо в глаза. — Если это было по-настоящему — то, что было между вами, — ты не можешь просто так взять и уйти, как бы больно ни было. Ты не можешь просто выключить эти чувства. Я знаю, о чём говорю. Я понимаю тебя. — Ну, это тот самый выбор, который тебе, к счастью, никогда не придётся делать, — выплюнул мужчина с горечью, кивая в сторону Деймона. — Тебе не придётся выбирать между смертной жизнью и вечностью. Тебе не придётся терять его. — Не надо, — покачала головой Энола, и слёзы — самые настоящие, искренние, вызванные не игрой, а реальным страхом за жизнь Деймона и за то, что этот мужчина мог сделать с ними обоими, — начали затуманивать её глаза, предательски дрожа на ресницах. — Не надо, пожалуйста, умоляю тебя. Не делай ему больно. Не убивай его. Я знаю, что он это заслужил, я знаю, что он совершил ужасную, непростительную ошибку, но, пожалуйста... — Я делаю тебе одолжение, — выплюнул мужчина, поднимая зажигалку над пропитанным бензином, избитым, беспомощным телом Деймона, и его палец уже лежал на колёсике, готовый чиркнуть и высечь искру. — Лекси любила тебя, — быстро, отчаянно, уже не думая о том, что она говорит и откуда берутся эти слова, заявила Энола, декламируя — ни больше ни меньше — строчки из какой-то до ужаса банальной, слезливой, приторной романтической комедии, которую она смотрела с Дженной буквально несколько дней назад, свернувшись калачиком на диване и заедая стресс попкорном. Она тогда смеялась над тем, насколько клишированными, насколько искусственными и неправдоподобными были эти реплики. Если бы только та, прошлая, наивная, не знающая, что её ждёт Энола, могла видеть себя сейчас — стоящей на какой-то свалке в чужом штате, с разбитой головой, перед разъярённым вампиром, и цитирующей дешёвую мелодраму, чтобы спасти жизнь Деймону Сальваторе. Она бы, наверное, рассмеялась до слёз. — И если она была хорошей — а она была, я знаю это, — то это значит, что ты тоже хороший. Где-то там, глубоко внутри. Она бы не полюбила тебя, если бы это было не так. Будь лучше него. Будь тем человеком, которого она полюбила. Не опускайся до его уровня. Не делай этого. Пожалуйста. Он... он любовь всей моей жизни. И я знаю, он далеко не идеален, я знаю, он совершал ужасные, непростительные ошибки, я знаю, что он монстр во многих смыслах, но я люблю его и не могу его потерять. Ты правда хочешь обречь другого человека — другого живого, чувствующего, любящего человека — на те же самые страдания, через которые ты проходишь сейчас? Мужчина молча, неподвижно, не мигая смотрел на Энолу, и в его глазах — в этих страшных, налитых кровью, но одновременно таких бездонно печальных и затравленных глазах, — происходила тихая, напряжённая, мучительная внутренняя борьба. Он будто обдумывал свой следующий шаг, взвешивал все «за» и «против», решал, что для него важнее — месть или память о любимой. Девушка могла только стоять, затаив дыхание, и надеяться, молиться, чтобы он прислушался, чтобы он сделал правильный выбор. И после долгого, мучительного, бесконечного, как сама вечность, мгновения, которое ощущалось как десятилетие, он наконец-то прислушался. Мужчина с глухим, гортанным, полным ярости и разочарования рыком опустил зажигалку, схватил Деймона за горло одной рукой — с той самой сверхъестественной, вампирской силой, — и в гневе, в слепой, но уже бессильной ярости швырнул его о ржавую, гулкую стену водонапорной башни, словно тряпичную куклу. Деймон с грохотом врезался в металл и сполз вниз, на землю, тяжело дыша, но живой. — Спасибо, — тихо, дрожащим, срывающимся, полным искренней, неподдельной благодарности шёпотом произнесла Энола, прижимая руку к груди и чувствуя, как её собственное сердце колотится где-то в горле. — Я сделал это не для тебя, — глухо, безжизненно покачал головой мужчина, не глядя на неё. — Я знаю, — тихо, понимающе кивнула Энола, позволяя одной-единственной, крупной, кристально чистой слезе скатиться по её грязной, покрытой синяками щеке, чтобы всё это выглядело как можно более реальным, как можно более убедительным. — Но всё равно — спасибо. Она подождала, затаив дыхание, пока мужчина не исчез — не растворился в ночи, не ушёл прочь со свалки, оставив их наедине с последствиями, — и только после этого, когда его шаги окончательно стихли вдалеке, она направилась к Деймону. Она подошла к нему — к этому избитому, окровавленному, пропитанному бензином, но всё ещё живому и даже, кажется, пытающемуся ухмыляться вампиру, — и её лицо приняло самое что ни на есть раздражённое, мрачное, полное праведного гнева и усталой, вселенской обречённости выражение. — Ты можешь быть ещё тупее, Сальваторе?! — рявкнула она, уперев руки в бока и глядя на него сверху вниз. — Уйти в тёмный и заброшенный переулок в полном, абсолютном одиночестве, зная, что за тобой охотится какой-то безумный мститель?! Ты будто сам напрашивался, чтобы тебя убили! Ты что, вообще инстинктом самосохранения не обладаешь?! Ты как ребёнок, честное слово! Чёртов, невыносимый, бессмертный ребёнок, который вечно ввязывается в неприятности и ждёт, что кто-то придёт и спасёт его! — Я любовь всей твоей жизни, да, куколка? — слабо, хрипло, но с той самой невыносимой, самодовольной, дьявольской усмешкой, которая каким-то чудом уцелела даже после жесточайшего избиения, усмехнулся Деймон, приподнимаясь на локтях и глядя на неё снизу вверх. — Я тебя ненавижу, Деймон Сальваторе, — безжизненно, монотонно, с той самой убийственной, ледяной, не терпящей возражений интонацией заявила Энола, резко, на каблуках разворачиваясь и направляясь прочь от него, прочь от этой дурацкой башни, прочь с этой чёртовой свалки. — Честное слово, если ты сейчас же не закроешь свой рот, я тебя лично убью. Своими собственными руками. Я закончу то, что не закончил этот парень. И поверь мне — у меня получится гораздо лучше, чем у него.

***

Энола сидела на пассажирском сиденье, сонная, помятая, но умиротворённая, с огромным, мягким, покрытым сладкой, блестящей, тающей на языке глазурью пончиком, который она держала обеими руками и который уже наполовину свисал из её рта, пока она с наслаждением, почти с религиозным благоговением его жевала. В другой руке она сжимала картонный, обжигающе горячий стаканчик с чёрным, крепким, как дёготь, кофе — тем самым напитком богов, без которого она отказывалась функционировать по утрам. За окнами автомобиля медленно, неохотно, словно нехотя разгорался робкий, бледный, серовато-розовый рассвет, окрашивая небо в пастельные, нежные тона. Было около шести утра — или, может быть, чуть больше, — и их безумное, спонтанное, непредсказуемое, но такое странно необходимое путешествие неумолимо, фатально, трагически подходило к своему печальному, неизбежному концу. Скоро — гораздо скорее, чем ей хотелось бы, — она будет дома, в Мистик Фоллс, в своей старой, знакомой, но такой чужой теперь комнате, чтобы неизбежно, лицом к лицу, встретиться со всеми теми последствиями, со всеми теми проблемами, со всеми теми невыплаканными слезами и невысказанными обидами, которые терпеливо, словно стервятники, ждали её возвращения. И хотя она скорее умерла бы — умерла бы мучительной, страшной, героической смертью, — чем когда-либо, хоть единой живой душе, а тем более ему, признала это вслух, эти несколько сумасшедших, абсурдных, опасных, но при этом таких странно, таких неожиданно тёплых и весёлых дней, проведённых в компании с Деймоном Сальваторе, были, пожалуй, самым... захватывающим, самым живым, самым настоящим, что случалось с ней за последнее время. За очень, очень долгое время. Это безумное путешествие, эта вынужденная, абсурдная, сводящая с ума поездка на мгновение — на одно короткое, драгоценное, почти волшебное мгновение, — заставило её забыть обо всех тех проблемах, обо всех тех драмах, обо всех тех незаживающих ранах, что терпеливо, злорадно ждали её дома: об Елене и её лжи, о Джереми и его стёртой памяти, о том, что они, оказывается, приёмные и связаны с какой-то мёртвой вампиршей, о разбитой машине, которая была единственной памятью об отце. Обо всём. Внезапно, с ужасающей, леденящей душу ясностью, она осознала, до дрожи, до спазма в горле ужаснулась своему скорому, неизбежному возвращению в реальность. — Итак, — медленно, задумчиво, почти нехотя начала Энола, с видимым удовлетворением проглатывая остатки своего божественного, пропитанного сахаром и кофеином завтрака, облизывая пальцы от остатков глазури и поворачиваясь всем корпусом к своему похитителю, своему мучителю, своему невольному попутчику и — о боже, только не говорите ему об этом, — возможно, спасителю. — У меня к тебе есть один вопрос, Сальваторе. Мне нужно знать. Почему ты взял с собой именно меня? Почему не кого-то другого? — Ну, знаешь, куколка, ты, как ни странно, оказалась не самой худшей компанией в мире, — поддразнил её Деймон с той самой ленивой, тягучей, бархатной интонацией, которая была его фирменным способом говорить комплименты так, чтобы они звучали как оскорбления, и наоборот. Он бросил на неё быстрый, но многозначительный, тёплый взгляд, отрываясь от дороги. В ответ он тут же заработал совершенно заслуженный, ощутимый, игривый, но достаточно сильный удар ладонью по плечу. — Ой! Ладно, ладно, сдаюсь. Я серьёзно. Ты должна давать себе чуть больше поблажек, Энола. Ты не такая уж и невыносимая, какой пытаешься казаться. Иногда ты даже... почти приятная. — Серьёзно? — фыркнула Энола, закатывая глаза и скрещивая руки на груди, прекрасно понимая, что Деймон просто уклоняется от прямого ответа, ходит вокруг да около, как он всегда делал, когда разговор заходил на слишком личную, слишком уязвимую территорию. — Ты же лучше ладишь с Еленой. Вы с ней, в конце концов, оба любите драму, трагедии и бесконечные душевные терзания. Ты мог бы взять с собой её. Почему ты взял именно меня? — Не знаю, честно, — просто, без обычного сарказма, почти обезоруживающе искренне пожал плечами Деймон, на мгновение задумавшись. — Ты просто была там. На той дороге. Сидела в своей перевёрнутой, дымящейся машине, вся такая «девица в беде», которую нужно спасать. Это было очень кинематографично. И... — он сделал короткую паузу, и его губы снова растянулись в той самой хитрой, самодовольной усмешке, — я знал, что если Елена будет в бешенстве от того, что я похитил её сестру, то Стефан, мой драгоценный, благородный, вечно страдающий братец, определённо будет в ярости. Вдвойне. А сделать Стефана в ярости — это одно из моих самых любимых хобби, знаешь ли. Его нахальная, самодовольная усмешка не заработала от Энолы ничего, кроме очередного, самого что ни на есть драматичного и страдальческого закатывания глаз в ответ. Но он ещё не закончил со своими подколами — о, нет, он никогда не заканчивал вовремя. — И... — продолжил он, и его голос внезапно стал чуть мягче, чуть тише, чуть более... настоящим, — если честно, ты действительно не худшая компания в мире, Энола. Я не шучу. Ты далеко не худшая. Ты... — он запнулся, подбирая слова, — ты, возможно, даже одна из лучших. — Раньше, знаешь ли, я была куда веселее, — сообщила Энола, откидываясь обратно на спинку сиденья, устраиваясь поудобнее, закидывая ноги на приборную панель и делая глоток уже слегка остывшего кофе, чтобы скрыть лёгкий, едва заметный румянец, проступивший на её щеках от его неожиданно искренних слов. — Ты справилась неплохо там, на башне, со всей этой... ситуацией, — сообщил Деймон, и в его голосе прозвучала та самая редкая, непривычная нотка уважения, которую он не раздавал направо и налево. — Просто неплохо? — поддразнила его Энола, поворачивая голову и бросая на Деймона довольно самодовольный, сияющий, полный триумфа взгляд. Её глаза — ореховые, искрящиеся, — светились тем самым озорным, победным, почти детским торжеством, которое он раньше никогда у неё не видел. Она знала, что последует дальше, прежде чем эти слова сорвались с её губ. Она знала, что он знает. И этого было достаточно — достаточно, чтобы заставить его почувствовать где-то глубоко внутри, что быть с ней рядом, здесь и сейчас, в этом маленьком, уютном, пахнущем кофе и пончиками салоне автомобиля, несущегося по пустынному утреннему шоссе, — это не так уж и плохо. Это даже... хорошо. — Я спасла твою бессмертную, никчёмную, полную дурных решений жизнь, Сальваторе. Я, простая смертная девушка, спасла жизнь вампиру. Ты у меня в долгу. — Я знаю, — пробормотал Деймон сквозь сжатую, напряжённую челюсть, и его голос прозвучал как стон человека, которого только что приговорили к пожизненному заключению. У него было стойкое, непреложное, пророческое чувство, что это — этот момент, эта фраза, этот её самодовольный, сияющий взгляд, — будет одной из тех вещей, которые ему никогда, никогда в жизни не дадут забыть. Простой, обычный, хрупкий человек — человек, который даже не умеет драться и которого постоянно бьют по голове, — спас жизнь вампиру. И почему? Возможно — только возможно, — потому, что они не полностью, не до конца, не на сто процентов ненавидели друг друга. Потому что где-то там, глубоко-глубоко, под слоями сарказма, колкостей, взаимных подколов и напускного безразличия, зародилось что-то иное. Что-то, чему ни один из них пока не мог — или не хотел — дать определение. — И не забывай об этом, Сальваторе, — просияла Энола, и её улыбка — эта редкая, драгоценная, открытая, тёплая улыбка, которая не была язвительной или саркастичной, а была просто счастливой, — осветила всё вокруг, словно второй рассвет. Деймон закатил глаза — разумеется, он закатил глаза, потому что должен был сохранять свой образ, — но, вопреки всем своим стараниям, он не смог, не сумел, не нашёл в себе сил остановить ту тёплую, почти нежную, совершенно дурацкую улыбку, которая помимо его воли тронула уголки его губ и отказывалась уходить. Ибо Энола Гилберт — эта колючая, невозможная, бесконечно раздражающая, феноменально язвительная девушка, — спасла его жизнь. И не только в том смысле, в котором она думала. Она спасла его во многих смыслах. Она заставила его почувствовать — впервые за долгое, бесконечно долгое, пугающе пустое время, — что он не один. Что кому-то есть до него дело. Что кто-то, вопреки всему, вопреки его поступкам и его репутации, готов за него бороться. И это, осознал он с удивительной, обескураживающей ясностью, значило для него гораздо больше, чем он мог выразить словами.