Цена её сияния

До Тасмании они добрались через каминную сеть. Решение оказалось настолько очевидным, что Марк успел почувствовать лёгкое раздражение от того, что не предложил его сразу. В Викторианском региональном управлении их направили в небольшую каминную комнату с тёмно-зелёной плиткой, медной табличкой у двери и служебным списком подключённых региональных пунктов на стене. Тасманское региональное управление в Лонсестоне значилось почти в самом конце. Агнесс прочитала название, взяла горсть летучего пороха из медной чаши и шагнула к камину первой. Пламя вспыхнуло зелёным. — Тасманское региональное управление, Лонсестон, — чётко произнесла она. И исчезла. Марк последовал за ней через несколько секунд. Каминная комната в Лонсестоне оказалась меньше, тише и прохладнее. Запах дыма почти сразу смешался с запахом мокрого камня, полированного дерева и дождя за высокими окнами. Агнесс уже стояла у выхода, стряхивая с рукава серую пыль, и выглядела при этом подозрительно довольной. Марк вышел из камина, отряхнул плечо и прищурился. — Ты тоже не умеешь трансгрессировать на дальние расстояния? — Умею, — тут же сказала Агнесс. — Просто... Она замолчала. Потом резко посмотрела на него. — В смысле “тоже”? Марк не удержался и усмехнулся. — Почему ты не сказала раньше? — А ты? — Я думал, ты нас трансгрессируешь. Агнесс несколько секунд смотрела на него. Потом рассмеялась. Коротко, устало, почти неверяще. — Плохо думал. Потому что я рассчитывала, что это сделаешь ты. Марк посмотрел на неё. Агнесс — на него. И в следующую секунду они оба рассмеялись. Не громко. Не весело по-настоящему. Скорее от нелепости ситуации, в которой два взрослых дипломированных целителя, неделю гонявшиеся за исчезнувшей чистокровной семьёй по всей Австралии, только что выяснили, что каждый из них тайно надеялся переложить дальнюю трансгрессию на другого. — И как ты планировала попасть обратно в Сидней, если не умеешь трансгрессировать? — спросил Марк. Агнесс поправила папку под мышкой. — Я думала воспользоваться камином, пока ты не видишь. Марк усмехнулся. — Или пока отлучишься в туалет. Я ещё не решила. Он рассмеялся тише, чем в первый раз, но уже по-настоящему. — А ты коварная женщина. Она лишь пожала плечами. — Какая есть. Марк покачал головой, всё ещё улыбаясь, и только потом заметил, что дышать стало немного легче. Не сильно. Не настолько, чтобы забыть, зачем они здесь. Но достаточно, чтобы на несколько секунд старое медицинское дело, фамилия Эшборн и мёртвая строка адреса перестали давить прямо на грудь. Агнесс тоже, кажется, это почувствовала. Она отвернулась первой, будто смех был случайностью, которую не стоило слишком долго рассматривать, поправила папку под мышкой и кивнула на дверь. — Пойдём, пока ты не начал думать, что я умею быть милой. — Так это ты еще была милая? — А ты как думал? Они вышли из каминной комнаты в узкий коридор. Тасманское региональное управление оказалось не ветхим и не заброшенным, как Марк почему-то ожидал после недели дорог, старых карт и архивных тупиков. Просто небольшим. Аккуратным. Старомодным. Здесь не было сиднейской суеты, быстрых шагов, голосов за перегородками, хлопающих дверей и людей, которые одновременно опаздывали в три разных отдела. Только тёмное дерево, медные таблички, несколько зачарованных часов на стене и дождь за высокими окнами. Он стекал по стеклу ровными дорожками, темнил камень снаружи и делал зелень за оградой почти слишком насыщенной. Агнесс на секунду замедлила шаг и посмотрела в окно. — Так тихо. — Это плохо? — Пока не знаю. После этой недели любое место, которое сразу не пытается меня разозлить, кажется подозрительным. — У Тасмании ещё есть время. — Не подсказывай ей. Он усмехнулся. За стойкой в соседнем помещении сидел дежурный сотрудник лет пятидесяти с небольшим, в тёмной мантии безупречного кроя и с выражением человека, который давно принял воскресную смену как природное явление: неприятное, но не требующее эмоционального участия. Он поднял глаза, когда они подошли. — Из Виктории? — Да, — ответил Марк. — Нам нужна машина до Ричмонда. Сотрудник перевёл взгляд на Агнесс, на папку под её мышкой, потом на дорожный справочник в её руке. — Проходите. Машина на заднем дворе. Тёмная. С гербом управления на дверце. Дорога простая, если не пытаться доказать карте, что вы умнее неё. Агнесс взяла ключи. — А если карта ошибается? — Тогда спорьте с ней после съезда с главной дороги. Там хотя бы обочина шире. Она посмотрела на него почти с уважением. — Практичный совет. — Я живу здесь сорок семь лет. В какой-то момент приходится выбрать: быть практичным или мокрым. — А можно не выбирать? — В Тасмании? Нет. Марк забрал у Агнесс ключи раньше, чем она успела вступить в полноценный философский спор о климате, картах и человеческом праве не промокать. — Спасибо, — сказал он. — Вернёте машину до вечера? Марк и Агнесс одновременно посмотрели в окно. Дождь не усиливался. Но и не собирался прекращаться. — Постараемся, — сказал Марк. Дежурный кивнул так, будто именно этого ответа и ожидал. — Если не успеете, оставьте ключи в ящике у задней двери. Вы не первые на моей памяти, кто решил, что Ричмонд ближе, чем кажется. — Он не ближе? — уточнила Агнесс. — На карте — да. Она выдохнула. — Спасибо. — Удачи. На улице дождь оказался тонким и ровным. Не ливнем. Не бурей. Просто плотной влажной завесой, которая не столько падала, сколько висела в воздухе. Каменная дорожка перед управлением блестела. Низкие крыши потемнели от воды. За оградой деревья стояли почти неподвижно, только самые тонкие ветви дрожали под тяжестью капель. После Сиднея воздух казался другим. Холоднее. Чище. Резче. Будто остров не принимал в себя материковую жару, не торопился, не распахивался навстречу. Он просто стоял под дождём — зелёный, старый, влажный — и позволял смотреть. Машина действительно стояла на заднем дворе. Обычная, тёмная, чистая. Не новая, но вполне приличная. Без вида обречённого транспорта, который собирался умереть на ближайшем повороте исключительно из принципа. Агнесс обошла её кругом. Марк открыл багажник. — Ну? — Пока не вызывает желания написать завещание. — Звучит обнадеживающе. — Практически как тост. — Или молитва. Он положил сумку в багажник. Агнесс оставила папку и карту при себе, будто машина могла проглотить их при первой возможности. Марк сел за руль, повернул ключ. Двигатель отозвался ровно. Без кашля. Без скрипа. Без трагического намёка на будущую смерть. Агнесс устроилась рядом и посмотрела на приборную панель. — Подозрительно хорошо. — Не говори так, она тебя услышит. Она резко повернула к нему голову. — Суеверие? — Опыт. Марк выехал со двора управления. Лонсестон начал отступать почти сразу: сначала исчезли аккуратные фасады, потом редкие витрины, потом дорога стала шире, влажнее, спокойнее. За окнами потянулись мокрые изгороди, тёмные деревья, невысокие холмы, поля, размытые дождём, и дома, стоявшие далеко друг от друга, будто остров не любил суеты и людям здесь тоже приходилось учиться держать расстояние. Агнесс раскрыла справочник на коленях. Поверх него легла карта. Её палец двинулся вдоль дороги. — Около двух часов, — сказала она. — Если не будет объездов. — Будут? — Пока не знаю. Дождь стекал по лобовому стеклу тонкими линиями. Щётки двигались ровно, почти успокаивающе. Машина шла мягко. Всё вокруг казалось слишком спокойным для последней попытки найти след семьи, исчезнувшей почти пятьдесят лет назад. И именно это спокойствие почему-то нервировало сильнее. Марк поймал себя на мысли, что ждал другого. Может быть, после всех этих тупиков ему хотелось, чтобы последний адрес выглядел соответственно. Мрачнее. Очевиднее. Чтобы сама дорога предупреждала: здесь что-то спрятано, здесь кто-то исчез, здесь не верьте красивым фасадам и мокрым деревьям. Но Тасмания не предупреждала. Она просто была. Зелёная. Сырая. Старая. Почти равнодушная. Агнесс перевернула страницу справочника. — За поворотом плавный съезд на главную дорогу. — Слушаюсь, кэп. Марк мельком посмотрел на неё. — Думаешь, в этом есть смысл? — Думаю. — Даже если мы ничего не найдем? — Отсутствие результата тоже результат. Он коротко кивнул. Агнесс смотрела в карту, но голос у неё стал мягче, чем обычно. — Мы исключили почти всё, что можно было исключить без настоящего доступа к архивам. Если Тасмания тоже ничего не даст, это не значит, что мы зря ехали. Это значит, что австралийский след действительно закрыт. Марк сжал руль чуть крепче. Она провела пальцем по линии дороги. — В первый день я думала, что мы просто плохо ищем. Во второй — что дело в старых картах. В третий — что адрес неполный. В четвёртый — что Ричмондов слишком много и Австралия действительно ненавидит людей. Но теперь… — Теперь? Агнесс подняла глаза. — Теперь мне кажется, что проблема не в том, что след потеряли. Проблема в том, что его не хотели оставлять. Марк молчал. Это было именно то, чего он сам боялся сформулировать. Потому что пока они искали дом, улицу, номер, старую запись, можно было верить, что ответ всё ещё где-то здесь: в неправильном штате, в переименованной улице, в памяти какого-нибудь пожилого соседа. Но если Агнесс права, то они искали не исчезнувшую семью. Они искали место, где кто-то давно постарался, чтобы семья исчезла правильно. Аккуратно. Без следов, за которые можно ухватиться спустя пятьдесят лет. Они съехали на главную дорогу. За окном мелькнула низкая каменная стена, потом открытое поле, потом тёмные деревья. На обочине что-то небольшое и серое метнулось в траву. — Это был тасманский дьявол? — спросил Марк. Агнесс даже не подняла головы от карты. — Если он читал архивные справочники, то вполне возможно. Местные хищники, судя по всему, специализируются именно на них. — Я серьёзно. — Я тоже. После этой недели я готова поверить, что вся местная фауна работает против нас. Марк рассмеялся. Негромко. Но легче, чем ожидал. — Оптимистично. Агнесс посмотрела на него краем глаза и улыбнулась. На несколько минут в машине стало спокойнее. Не по-настоящему. Не до конца. Но достаточно, чтобы дождь за стеклом перестал казаться только частью дороги к очередному тупику. Достаточно, чтобы Марк впервые за долгое время подумал не о том, что потерял, а о том, что рядом с ним кто-то всё ещё сидит с картой на коленях, мокрой прядью у щеки и упрямым выражением человека, который не бросит последнюю страницу, пока не убедится, что перевернуть её действительно невозможно. Он не сказал этого. Конечно, не сказал. Агнесс бы немедленно обвинила его в лирической неосторожности и, возможно, ударила справочником. Но мысль осталась. Тихая. Непривычная. Почти неуместная рядом со старым медицинским делом, исчезнувшими Эшборнами и дорогой, которая уводила их всё дальше на юг. Впереди показался указатель. Richmond. Агнесс замолчала. Марк сбросил скорость. Слово на знаке было обычным: белые буквы на мокрой поверхности, стрелка, несколько капель дождя, застывших у края. Но после недели дорог и карт оно выглядело почти как вызов. — Готов? — спросила Агнесс. Марк посмотрел на дорогу. — А какой у меня выбор? Машина въехала в Ричмонд под серым тасманским дождём. И впервые за всю неделю Марку показалось, что тишина вокруг них не пустая. Она ждёт. Ричмонд оказался не таким, каким Марк успел его представить. Не пустым. Не заброшенным. Не очередным безликим местом, где старая улица давно растворилась в новых фасадах, а номер четырнадцать стоял слишком свежий, слишком чистый и слишком бесполезный. Здесь всё было иначе. Городок лежал под дождём тихо и почти упрямо красиво. Низкие каменные здания темнели от влаги. За окнами небольших кафе горел тёплый свет. На вывесках блестели капли. Мокрые крыши казались почти чёрными, а старые фасады — слишком настоящими, слишком уверенными в собственном праве помнить всё, что проходило мимо них десятилетиями. Марк сбросил скорость ещё сильнее. Агнесс молчала. Она смотрела в окно так внимательно, будто пыталась не просто узнать место, а поймать его на лжи. Где-то впереди, за серой пеленой дождя, проступил старый каменный мост — низкий, прочный, спокойный. Он стоял так естественно, будто был частью земли, а не человеческой работы. Дождь стекал по его камням, собирался в тёмных швах, делал их почти чёрными. Марк поймал себя на странной мысли: если бы место могло хранить память, то здесь она должна была бы быть везде. В камне. В сыром воздухе. В старых стенах. В дороге, которая не казалась новой даже под современным асфальтом. И именно поэтому отсутствие Эшборнов, если оно повторится и здесь, будет уже не просто очередным тупиком. Оно будет выглядеть как выбор. — Вот что бесит, — сказала Агнесс. Марк посмотрел на неё. Она не отрывала взгляда от улицы. — Здесь всё выглядит так, будто помнит. Дома. Мост. Вывески. Даже чёртовы туристические лавки. А Эшборнов будто никогда не было. Он ничего не ответил. Потому что подумал о том же. Агнесс раскрыла карту снова, хотя держала её уже скорее по привычке, чем по необходимости. Её палец быстро нашёл линию улицы. — Нам туда. Следующий поворот. Марк свернул. Church Street оказалась узкой и спокойной. Дождь здесь казался тише: его приглушали деревья, старые стены и низкие крыши. Несколько домов стояли близко к дороге, с небольшими садами, аккуратными калитками и каменными ступенями, потемневшими от воды. На первый взгляд улица выглядела почти безупречно. Слишком безупречно для места, которое они искали. Марк медленно вёл машину вдоль домов, считая номера. Шесть. Восемь. Десять. Двенадцать. Агнесс перестала двигаться. Он тоже увидел. Четырнадцать. Номер был прикреплён к невысокой каменной стене у калитки. Не новый. Не слишком старый. Просто обычный тёмный металл с белыми цифрами, чуть тронутый временем. За калиткой стоял дом. И на этот раз он не был слишком новым. Марк остановил машину у обочины. Несколько секунд никто из них не двигался. Дом был небольшим, каменным, с низкой крышей и узкими окнами. Ухоженный, но не вылизанный до безликости. Старый достаточно, чтобы мог стоять здесь в пятьдесят восьмом. Старый достаточно, чтобы оказаться тем самым домом. Или хотя бы домом на том самом месте. Впервые за всю неделю надежда не умерла сразу. И это оказалось хуже. Агнесс медленно сложила карту. — Он подходит, — сказала она тихо. Марк смотрел на дом. — Да. — По возрасту подходит. — Да. — По улице подходит. — Агнесс. Она замолчала. Пальцы на папке сжались так сильно, что край бумаги слегка выгнулся. Марк выключил двигатель. Тишина сразу стала плотнее. Дождь зазвучал громче — по крыше машины, по стеклу, по мокрой дороге. — Проверим, — сказал он. Агнесс кивнула. Они вышли под дождь. У калитки Марк на секунду задержался. Не потому, что не хотел идти дальше. Наоборот — потому что слишком хотел. Потому что этот дом, наконец, не отталкивал их очевидной невозможностью. Не смеялся новым фасадом. Не говорил сразу: “вы опоздали”. Он просто стоял. Молчал. Ждал. Агнесс первой открыла калитку. Та скрипнула тихо, почти прилично. Дорожка к двери была выложена плоскими камнями. Между ними пробивалась мокрая трава. У крыльца стояли два больших горшка с тёмной зеленью, слишком живой под дождём. На двери висел маленький колокольчик. Агнесс постучала. Один раз. Потом второй. Внутри послышались шаги. Дверь открыла женщина лет сорока с короткими тёмными волосами, в шерстяном кардигане и с полотенцем в руках. За её спиной пахнуло тёплым воздухом, выпечкой и чем-то пряным — таким домашним, что на мгновение всё их расследование показалось особенно нелепым. — Добрый день, — сказал Марк. — Простите за беспокойство. Мы ищем сведения о семье, которая могла жить здесь много лет назад. Женщина посмотрела на него, потом на Агнесс, потом на папку в её руках. — Историки? — Почти, — сказала Агнесс. Марк бросил на неё короткий взгляд. Она сделала вид, что не заметила. — Нас интересует фамилия Эшборн, — продолжил он. — Возможно, семья проживала по этому адресу в пятидесятые годы. Женщина нахмурилась. Не испуганно. Просто задумалась. — Эшборн? Нет, не думаю. Я бы запомнила. Марк почувствовал, как внутри что-то осторожно, почти бесшумно осело. Агнесс не двинулась. — Просто дом выглядит очень старым, — сказала она. — Да. Ему больше ста лет. Мой муж шутит, что дом старше всех наших семейных ссор вместе взятых. Женщина улыбнулась, но, увидев лица Марка и Агнесс, быстро стала серьёзнее. — Мы владеем им не так давно. Лет двенадцать. До нас здесь была пожилая пара. До них дом несколько раз сдавался. Кажется, в середине прошлого века какое-то время стоял пустым, но я не уверена. — Пустым? — переспросила Агнесс. Женщина пожала плечами. — Так говорили прежние владельцы. У нас где-то были старые бумаги по дому, но ничего подробного. Пара счетов, страховые записи, ремонтные сметы. Никаких семейных историй. Если вам нужны владельцы до шестидесятых, это, наверное, в местном архиве или историческом обществе. Но сегодня воскресенье. — Я понимаю, — тихо сказала Агнесс. Женщина сочувственно посмотрела на неё. — Извините. Вы издалека? — Да, — сказал Марк. — Тогда можете зайти, если хотите обсохнуть. Я могу спросить у мужа, может он что-то слышал. Но если честно, фамилия Эшборн мне ни о чём не говорит. Агнесс посмотрела на Марка. Он знал этот взгляд. Не надежда. Не просьба. Расчёт. Если они войдут, потеряют время. Если не войдут — могут упустить единственное, что ещё осталось от этого адреса. И именно потому, что дом подходил, потому что улица подходила, потому что место наконец не разрушалось под первым же вопросом, уйти сразу было невозможно. — Если это не затруднит, — сказал Марк. Женщина открыла дверь шире. — Конечно. Только обувь лучше оставить у входа. Дождь сегодня везде. Агнесс переступила порог первой. Марк задержался на секунду и оглянулся. Church Street лежала за его спиной тихая, мокрая, старая. Слишком спокойная. Слишком настоящая. И в этом было что-то почти жестокое. Потому что впервые за неделю они стояли не перед ошибкой. Не перед новым домом. Не перед исчезнувшей улицей. А перед местом, где семья Эшборн действительно могла быть. И всё равно никто их не помнил. Внутри дом оказался тёплым и слишком живым. Марк заметил это сразу: запах выпечки, влажной шерсти, старого дерева и чего-то пряного, что не имело никакого отношения ни к архивам, ни к медицинским делам, ни к фамилии Эшборн. В прихожей стояли детские резиновые сапоги. На стене висели семейные фотографии. У лестницы валялась мягкая игрушка с оторванным ухом. Обычный дом. Настолько обычный, что от этого хотелось отвести взгляд. Агнесс сняла обувь у входа и осталась стоять на коврике, прижимая папку к груди. Марк последовал её примеру. Женщина провела их в небольшую гостиную. — Подождите здесь, — сказала она. — Я позову мужа. Он больше любит местные истории. Может, что-то слышал. Она скрылась за дверью кухни. Несколько секунд Марк и Агнесс молчали. Из соседней комнаты донеслись приглушённые голоса. Женщина что-то объясняла. Мужской голос переспросил. Потом снова тишина. Агнесс медленно провела взглядом по гостиной. Старый камин. Книжная полка. Детские рисунки на стене. Мокрый сад за окном. — Это хуже, — сказала она тихо. Марк повернулся к ней. — Что? — Когда место не пустое. Он понял. Пустой дом было бы проще ненавидеть. Новый дом — проще списать. Снесённый дом — проще считать ошибкой времени. Но этот дом жил. В нём готовили еду, сушили детские сапоги, спорили о ремонте, теряли игрушки и, возможно, понятия не имели, что когда-то здесь могла закончиться чья-то семейная история. Вернулась женщина. За ней вышел мужчина лет сорока пяти, высокий, русоволосый, с очками на переносице и кружкой в руке. — Вы спрашивали про Эшборнов? — сказал он. Марк кивнул. — Да. Британская семья. Возможно, жила здесь около пятидесят восьмого года. Или была связана с этим адресом. Мужчина задумался. — Фамилия мне ничего не говорит. Я знаю пару старых фамилий по улице, но Эшборн… нет. Не слышал. Агнесс чуть сильнее сжала папку. — А прежние владельцы? Может быть, они упоминали, что дом какое-то время снимала семья из Британии? — Дом сдавали, это правда, — сказал мужчина. — Кажется, несколько раз. Но кто именно жил здесь в пятидесятые… — он покачал головой. — У нас нет таких записей. Всё, что передали при покупке, в основном касается ремонта, страховки и участка. Никаких списков жильцов. — А соседи? — спросила Агнесс. Он посмотрел на неё. — Соседи? — Кто-то, кто живёт здесь давно. Достаточно давно. Или чья семья жила здесь с пятидесятых. Может быть, кто-то помнит не документы, а людей. Мужчина поставил кружку на край стола и задумался уже серьёзнее. Женщина тоже молчала. И эта пауза снова оказалась хуже прямого отказа. Потому что в ней на секунду было место для надежды. — Сейчас таких почти не осталось, — сказал он наконец. — Улица старая, но люди менялись. Многие дома продавали. Кто-то уезжал к детям. Кто-то умер. Здесь не так много семей, которые держались бы на одном месте поколениями. Агнесс медленно кивнула. — Почти? Мужчина посмотрел в окно, будто мог увидеть нужный дом отсюда. — Была миссис Хенли. Через два дома. Она родилась здесь, кажется, ещё до войны. Её родители тоже жили на этой улице. Если кто-то и мог помнить, кто снимал этот дом в пятидесятые, то только она. Марк почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Агнесс не пошевелилась. — Она ещё жива? — спросил Марк. Мужчина покачал головой. — Нет. Умерла три года назад. Три года. Всего три года. После пятидесяти лет молчания это звучало почти издевательски. Агнесс опустила взгляд. — Три года назад, — повторила она. — Да. Дом продали. Сейчас там молодая семья, они приехали из Хобарта. Они точно ничего не знают. Старые вещи миссис Хенли, насколько я понял, забрали родственники. Но куда — не знаю. Женщина тихо добавила: — Кажется, племянница. Или внучатая племянница. Я не уверена. Мы тогда ещё плохо знали соседей. Марк посмотрел на Агнесс. Она стояла слишком прямо. Так стоят люди, которые боятся, что если позволят себе хоть одно лишнее движение, то станет видно, как сильно их ударило. — Как ее звали? — спросила она. Мужчина ответил. Но это ничего не дало и ни о чем не говорило. Никакой связки с Эшборнами. Только имя женщины, которая могла помнить. Но уже не могла. — Спасибо, — сказал Марк. — Простите, что не смогли помочь, — сказала хозяйка дома. Агнесс подняла глаза. — Вы помогли. Женщина нахмурилась. — Но вы же ничего не узнали. Агнесс на секунду посмотрела на окно, за которым дождь продолжал стекать по стеклу теми же ровными дорожками. — Напротив. Теперь мы знаем наверняка. Они попрощались, снова надели мокрую обувь и вышли на крыльцо. Дождь не изменился. Church Street лежала перед ними старая, тихая, настоящая. Дом номер четырнадцать стоял за спиной — подходящий по возрасту, подходящий по улице, подходящий настолько, что хотелось ненавидеть его за это. И всё равно пустой. Не потому, что дом был новым. Не потому, что улица исчезла. Не потому, что карта ошиблась. А потому, что последний человек, который мог помнить, умер три года назад. Агнесс остановилась у калитки. — Это тупик, — сказала она. В её голосе не было злости. И это было хуже всего. Марк посмотрел на дом через дождь. — Тупик, — повторил он. Она повернулась к нему. Несколько секунд они молчали. — Тогда возвращаемся. Она пошла к машине первой. Марк задержался у калитки ещё на мгновение. Металл под его рукой был холодным и мокрым. Он закрыл её осторожно. Щелчок прозвучал слишком тихо для последней двери, которая только что закрылась перед ними. Тасмания не дала им ответ. Она дала последнюю пустоту. И теперь с этой пустотой нужно было возвращаться назад. В машине какое-то время никто не говорил. Марк завёл двигатель, включил фары и медленно выехал обратно на Church Street. Дом номер четырнадцать остался позади почти сразу — просто ещё один старый дом под дождём, с тёплым светом в окнах и чужой жизнью внутри. Это было несправедливо. Не по-настоящему, конечно. Дом ни в чём не был виноват. Люди внутри тоже. Они не обязаны были помнить Эшборнов, хранить чужие фамилии, знать, кто снимал комнаты пятьдесят лет назад, и ждать двух промокших целителей с папкой закрытого медицинского дела. Но Марку всё равно хотелось злиться. На дом. На улицу. На умершую три года назад миссис Хенли. На эти три года, которые вдруг показались самым жестоким числом за всю неделю. Агнесс сидела рядом, держа папку на коленях. Не раскрывала её. Не трогала карту. Просто смотрела прямо перед собой, туда, где фары выхватывали из дождя мокрую дорогу и тёмные силуэты старых каменных стен. — Она могла знать, — сказала она наконец. Голос был ровным. Слишком ровным. Марк не стал делать вид, что не понял. — Да. — Не точно. Но могла. — Могла. Агнесс кивнула, будто ставила галочку в невидимом списке. — И умерла три года назад. — Агнесс. — Я знаю. Она резко выдохнула и отвернулась к окну. — Я знаю, что это ничего не меняет, но... Она запнулась. Дождь бился о стекло тихо и настойчиво. Марк повернулся к ней. — Но что? Агнесс сжала пальцы на краю папки. — Возможно, три года назад вы могли бы успеть. Слова легли между ними тяжело. Не обвинением. Хуже. Предположением, которое нельзя было проверить и невозможно было отменить. Марк несколько секунд смотрел на дорогу. — Ты знала? — Догадывалась. — И ничего не спросила? — Это было не моё дело. — Агнесс. — Личное исследование, — сказала она тише. — Звучало убедительно. Но не ты один помнил эту папку с тех времён. Если ты помнишь, мы все были в этом замешаны. — Я просто хотел помочь. — Как и я. Поэтому не задавала вопросов. Марк провёл ладонью по рулю, словно пытался стереть с кожи холод, которого там не было. — Я нашёл эту папку чуть больше трёх лет назад. Провальное испытание. Закрытое исследование. Тогда мы даже не задумывались о поиске семьи. Все силы ушли на то, чтобы довести сыворотку родового резонанса до рабочего состояния. Если ты не забыла, у Гермионы на это ушёл почти год. — Я помню. Агнесс наконец посмотрела на него. Не мягко. Но честно. — И в этом нет твоей вины. Как и её. Вы просто не успели. Марк усмехнулся. Совсем без радости. Агнесс больше ничего не сказала. И правильно сделала. Слова уже ничего не меняли. Не возвращали три года, не открывали старые двери, не превращали чужую память в документ, который можно было аккуратно подшить к делу. Всё, что можно было спросить в этом доме, они спросили. Всё, что могли услышать, услышали. Остальное осталось за закрытой дверью. Марк вёл машину медленно, почти автоматически. Фары выхватывали из дождя мокрую дорогу, низкие стены, тёмные изгороди и редкие окна, за которыми уже начинал загораться вечерний свет. Ричмонд не исчезал сразу. Он тянулся рядом — старый, красивый, упрямо настоящий. Город, который выглядел так, будто должен был помнить всё, и всё равно не дал им ничего. Агнесс сидела рядом, держа папку на коленях. Потом вдруг закрыла её. Не резко. Не зло. Просто положила ладонь сверху и больше не открывала. — Мы сегодня больше ничего полезного не сделаем, — сказала она. Марк коротко посмотрел на неё. — В Тасмании? — Вообще. Он молчал несколько секунд. — До Лонсестона около двух часов. — Я знаю. — Каминная сеть ещё должна работать. — Я знаю. — Тогда что ты предлагаешь? Агнесс повернула к нему голову. — Остаться. — В Ричмонде? — В Ричмонде. — Мы неделю спим кусками, едим что попало, разговариваем с картами чаще, чем с живыми людьми и сегодня окончательно убедились, что австралийский след больше не отвечает. Если мы сейчас поедем обратно, ничего героического не случится. Мы просто приедем в Лонсестон мокрыми, злыми и бесполезными. — Ты забыла уставшими. — Это я и имела в виду, говоря “бесполезными”. На этот раз Марк всё-таки улыбнулся. Слабо. Но по-настоящему. Агнесс заметила и отвернулась к окну, будто не хотела признавать, что именно этого и добивалась. Дождь продолжал идти ровно. Небо опускалось всё ниже, хотя до вечера ещё оставалось время. День не заканчивался, но выглядел так, будто уже устал продолжаться вместе с ними. Марк сбросил скорость. — Хорошо. Агнесс снова посмотрела на него. — Хорошо? — Останемся. Мы и вправду вымотаны. Они вернулись ближе к центру уже без карты. Агнесс всё равно держала справочник раскрытым на коленях, но больше не смотрела в него. Марк вёл машину мимо старых фасадов, низких каменных стен, мокрых вывесок и маленьких кафе, за окнами которых горел тёплый свет. После дома номер четырнадцать город не стал менее красивым. И от этого почему-то стало легче. Не потому, что красота что-то исправляла. Она ничего не исправляла. Просто Ричмонд перестал быть только местом, которое отказалось им отвечать. Он снова стал городом. Старым, мокрым, живым. С людьми, которые закрывали лавки, покупали хлеб, ругались из-за дождя, звенели чашками и наверняка не подозревали, что на соседней улице двое чужих людей только что похоронили последнюю австралийскую надежду. Небольшую гостиницу они нашли почти у старого моста. Двухэтажное здание с тёмной крышей, деревянной вывеской и окнами, за которыми виднелся свет камина. На крыльце стояли два мокрых зонта в подставке, у двери пахло дымом, дождём и горячей едой. Агнесс посмотрела на вывеску. — Выглядит подозрительно уютно. — Тебя это удивляет? — После этой недели — да. — У Тасмании ещё есть время всё испортить. — Ты всё ещё ей подсказываешь. Марк заглушил двигатель. — Пойдём, пока она не услышала. Внутри оказалось ещё теплее, чем выглядело с улицы. Не роскошно. Не идеально. Не так, чтобы кто-то пытался произвести впечатление на промокших приезжих из другого штата. Просто тепло. Низкий потолок. Тёмные деревянные балки. Узкая стойка у стены. Несколько столов в общем зале. Старый камин, в котором горели поленья, и запах еды — густой, простой, почти неприлично живой после запаха дождя, мокрых карт и старых бумаг. Агнесс остановилась у входа. На секунду. Совсем коротко. Но Марк заметил, как её плечи чуть опустились. Будто тело первым поняло то, что голова ещё не собиралась признавать: они действительно остановились. Женщина за стойкой подняла глаза от книги записей, окинула их взглядом — мокрые мантии, уставшие лица, папка под рукой Агнесс — и ничего лишнего не спросила. Марк сразу испытал к ней молчаливую благодарность. — Нужна комната? — спросила она. — Две, — сказала Агнесс. Слишком быстро. Марк даже не посмотрел на неё. Только достал деньги. Хозяйка кивнула так, будто в этом ответе не было ничего странного, хотя Агнесс выглядела так, словно готова была отстаивать наличие двух комнат в судебном порядке. — Наверху, соседние. Ужин через полчаса, если хотите. Суп, мясной пирог, чай. Сухие полотенца в шкафу у лестницы. Агнесс закрыла глаза. — Сухие полотенца звучат хорошо. — Согласен, — подтвердил Марк. Хозяйка положила на стойку два ключа. — Если захотите просушить вещи, оставьте у камина. Только не слишком близко. В прошлом месяце один господин решил, что его плащ лучше всех знает правила безопасности, и теперь у нас на коврике подпалина в форме Уэльса. Агнесс мельком посмотрела на коврик у камина. Действительно. Комнаты оказались соседними. Маленькие, чистые, с узкой кроватью, тяжёлыми занавесками и окном, в которое всё так же стучал дождь. Марк оставил сумку на стуле, снял мокрую мантию и на несколько секунд просто остановился посреди комнаты. Никто не стучал в дверь. Никто не ждал от него решения. Никакая карта не лежала на столе, требуя выбрать следующий адрес. Это оказалось непривычно. Почти неприятно. Будто неделя движения закончилась так резко, что тело ещё продолжало внутренне куда-то идти. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость наконец просачивается сквозь привычную собранность. Не драматично. Не красиво. Просто тяжело — в плечи, в спину, в затылок, в пальцы, которыми он слишком долго держал руль и папки, вместо того чтобы держаться за что-то более надёжное. Через полчаса он спустился вниз. Агнесс уже сидела у камина. Без папки. Марк замедлил шаг. Она переоделась в сухую тёмную кофту, волосы убрала назад, но несколько влажных прядей всё равно выбились у висков. На коленях у неё лежал плед. Перед ней стояла кружка чая, к которой она пока не притронулась. — Что? — спросила она, не поворачивая головы. — Ничего. Просто не привык видеть тебя без папки. Агнесс посмотрела на свои пустые руки. — Она наверху. — Как ты переживаешь разлуку? — С достоинством. Но мы обе страдаем. Он сел напротив. Почти сразу перед ними поставили две глубокие тарелки супа, хлеб, масло и мясной пирог в тяжёлой керамической форме. Агнесс посмотрела на еду так, будто вспомнила о существовании голода только теперь, когда его уже нельзя было игнорировать. Марк подвинул к ней тарелку. Она устало улыбнулась. — Спасибо. Агнесс смотрела на него ещё пару секунд, задумавшись. Потом всё же взяла ложку, отгоняя от себя непрошенные мысли. Они ели молча. И впервые за день это молчание не давило. В нём не было вопросов, которые опоздали на три года. Не было адресов, старых фамилий, чужих домов и закрытых дверей. Только дождь за окнами, огонь в камине, горячий суп и усталость, которая наконец перестала требовать, чтобы её игнорировали. Агнесс первой откинулась на спинку кресла. — Ненавижу признавать, что ты был прав. Марк поднял глаза. — В чём именно? — Ужин был хорошей идеей. — Остаться здесь было твоей идеей. Агнесс слегка фыркнула. — Портишь такой момент. — Прошу прощения. Она снова улыбнулась. Но мягче, чем раньше. Огонь отражался в её глазах, делал лицо теплее, стирал с него ту жёсткую собранность, с которой она весь день держалась, будто любое лишнее движение могло развалить её на части. Марк заметил это. И почти сразу отвёл взгляд. Не потому, что не хотел смотреть. А потому что это вдруг показалось чем-то обычным. Без привычного чувства, что всё хорошее уже было связано с кем-то другим, закончилось где-то за его спиной и теперь любое новое тепло — почти предательство. Но это было не предательство. Это была Агнесс у камина. С кружкой в руках. С мокрыми прядями у висков. С усталой улыбкой человека, который неделю спорил с картами, дорогами, архивами и самой Австралией, а теперь наконец позволил себе просто сидеть. Марк снова посмотрел на неё. На этот раз не отвернулся сразу. — О чем задумался? — сказала она. — Да так... неважно. Она кивнула. Но не стала спрашивать. И это почему-то оказалось важнее любого вопроса. Она просто подняла кружку, сделала глоток и поморщилась. — Слишком сладкий. Марк взял свою кружку. — Уже забыла свою фирменную подачу? Агнесс не удержалась и рассмеялась. Искренне. Глядя на неё, Марк тоже не смог сдержать улыбки. — До конца жизни теперь будешь вспоминать? — Кто-то же должен. Она протянула руку к сахарнице, стоявшей ближе к нему, но остановилась, поняв бессмысленность жеста. Марк молча подал ей ложку. Их пальцы соприкоснулись. Случайно. Очень коротко. Недостаточно долго, чтобы это стало событием. Достаточно, чтобы оба заметили. Агнесс не отдёрнула руку. Марк тоже. Ложка звякнула о край блюдца чуть громче, чем нужно. Агнесс посмотрела на неё. Потом на Марка. — Просто молчи. — Я и не собирался... — ...хорошо. Она взяла ложку и опустила взгляд в кружку, будто внезапно изучение сладкого чая стало слишком важным. Марк спрятал улыбку за глотком. Получилось плохо. Агнесс заметила и покачала головой, но на этот раз улыбку не скрыла. За окнами темнело. Ричмонд растворялся в дожде, в мокром камне, в старой памяти, которая не ответила им, но всё равно заставила услышать главное. Австралия закончилась. Не вся. Не дорогами, не городами, не картами. Но как след — закончилась. Если Эшборнов нельзя было найти здесь, если подходящий дом, подходящая улица и последняя человеческая память больше ничего не могли дать, значит, искать нужно было уже не здесь. Там, откуда они пришли. В Британии. Марк посмотрел на огонь. Утром он напишет Гарри. Но не сегодня. Сегодня папка Эшборнов лежала наверху, закрытая. Дождь бился в окна. Агнесс сидела напротив, уставшая, слишком настоящая в этом тёплом полумраке. И впервые за неделю мир не требовал от них немедленно встать и снова идти.