Мелодия для угасающей луны.

Pov. Джейс. -- Нет, если сегодня Сириус не прекратит строить из себя неприступную скалу, --раздраженно шипит Питер, плюхаясь на кровать с пологом в цветах Гриффиндора, -- я за себя не отвечаю! Ну серьезно, то, что он у нас чистокровный лорд из древнейшего рода, не отменяет факта, что иногда он туп, как пробка! -- Опять, да? -- Римус сочувственно вздыхает, откладывая в сторону исписанный пергамент по ЗОТИ. Мы сидим в спальне пятого курса, и атмосфера здесь в последнее время напоминает пороховую бочку. Потому, что мы все понимаем, что в скором времени произойдёт. Причина нашего общего напряжения известна всем, но вслух об этом стараются не говорить. У Римуса на шее, под неизменным высоким воротом свитера, скрывается татуировка-шрам, метка зверя, напоминание о той ночи, когда Фенрир Сивый решил забрать его жизнь. Проклятие разрушает его изнутри, медленно, неотвратимо, у него осталось меньше года -- и это по настоящему страшно, спасти его не может даже Дамблдор. Все знают, что Римус обречен и он сам знает, но самое страшное, об этом знает и Сириус, который с первого курса смотрит на Римуса так, будто боится моргнуть, чтобы не пропустить момент, когда друг растворится в воздухе. Они оба влюблены друг в друга по уши, слепо, отчаянно, но молчат. Сириус потому что считает себя недостойным, опороченным побегом из семьи Блэков, тем, кто приносит всем только боль, а Римус... Римус просто отсчитывает дни, искренне веря, что не имеет права красть у Сириуса его светлое будущее, вешая на него груз в виде умирающего парня. -- Римус, блядь, да пойми же ты своей тупой головой, -- Питер закрывает лицо руками, -- Сириус же с ума сходит! Он сегодня ночью опять сидел на подоконнике и смотрел на Луну, точнее просто в небо, и шептал какую-то бредь про то, что время утекает сквозь пальцы... Это же жуть, когда два самых умных парня в школе ведут себя как герои паршивого маггловского романа о несчастной любви! -- Питер, -- тихо останавливает его Римус, слегка бледнея, не нужно. -- Нужно, Римус, очень даже нужно! -- не выдерживаю я, поднимаясь с кресла. -- Хватит делать вид, что ничего не происходит! Вы оба ведете себя так, будто вам по сто лет и жить осталось до среды. Да черт возьми, если завтра может не наступить, то почему ты тратишь сегодня, которое у тебя гарантированно есть, на молчание? Римус поднимает на меня свои невероятные янтарные глаза, в них нет злости, только бесконечная, усталая мудрость старика, запертая в теле шеснадцатилетнего парня. -- Джеймс, ты не понимаешь, -- мягко говорит он, -- время это то, чего у меня действительно почти не осталось, и именно поэтому я не могу позволить Сириусу привязаться ко мне сильнее. Когда меня не станет, ему будет больно, и я не хочу оставлять после себя выжженную пустошь в его душе. -- А сейчас ты думаешь, ему не больно?! -- ору я, чувствуя, как внутри закипает ярость на этот проклятый мир, на этого гребаного Сивого, на судьбу, которая решила поиграть с лучшим из нас. -- Он чахнет рядом с тобой, блядь! Каждый твой вдох для него, как порез ножом, потому что он знает, к чему всё идет. Вы крадёте друг у друга то немногое, что у вас есть! Мы с Питером переглянулись, план родился мгновенно, без слов, на каком-то ментальном уровне, который всегда был у мародеров. Если судьба решила сыграть с нами по своим правилам и украсть у Римуса будущее, мы будем жить настоящим, здесь и сейчас, и это гораздо важнее. -- Значит так, говорю я, подходя к их столу и упираясь руками в столешницу, хватит драмы. У нас есть план. -- Джеймс, оставь, -- устало качает головой Римус. -- Ни за что не оставлю, ты меня хорошо знаешь. Завтра выходные, мы берем палатки, метлы, запасаемся сливочным пивом и сваливаем в Запретный лес к Озеру Сил. Устроим настоящее приключение, последнее путешествие мародеров в полном составе. И попробуй только отказаться, Римус, я тебя лично к метле привяжу! Сириус, который до этого молча стоял у окна, резко оборачивается, в его серо-голубых глазах вспыхивает тот самый дикий, опасный огонек, по которому я так соскучился. -- К Озеру Сил? -- медленно произносит он. -- Да вы никак с ума сошли. Джеймс, туда запрещено ходить даже профессорам. -- Тем интереснее, Бродяга, -- ухмыляюсь я, -- жизнь слишком коротка, чтобы соблюдать школьные правила. Вы со мной или будем и дальше гнить в этой башне? Я уже давно понял, -- думаю я, напряженно ожидая ответа, -- что если мир рушится, значит, нужно построить на его обломках самый безумный замок из искр и смеха. Римус думает, что его история закончится трагедией, но мы постараемся сделать так, чтобы в эту историю вписали главу о настоящей, безумной, всепоглощающей любви, которую не сможет стереть ни одна смерть. -- Я согласен, -- неожиданно говорит Римус, -- и да, Сириус никакие отговорки не принимаются, мы идем и все. -- Да мародеры, погнали! -- Питер воинственно вскинул кулак, окончательно заражая всех моим безумным энтузиазмом. -- Хватит киснуть, Сириус, хорош сверлить взглядом стены, собирай свои шмотки! Мы выдвинулись сразу после отбоя, пока дежурные старосты еще делали обход нижних этажей. Проскользнуть мимо них для нас давно было плевым делом, особенно с помощью карты, которую мы с таким трудом создали. Холодный ночной воздух Запретного леса встретил нас шепотом древних ветвей и густой, осязаемой темнотой, сквозь которую едва пробивался бледный свет звезд. Римус шел в самом начале нашей вереницы, кутаясь в поношенный дорожный плащ. Я то и дело косился на него, следя за каждым шагом. Он держался стойко, но я же видел, как тяжело ему дается каждый вдох, как напряжены плечи под тяжестью неизбежности. Сириус шел чуть позади, и между ними, казалось, можно было натягивать тетиву — настолько осязаемым было электричество, искрами вспыхивавшее в тишине ночного леса. Бродяга не сводил с Римуса глаз, словно боясь, что тот рассыпется пеплом от первого же порыва ветра, и это, черт возьми, было настолько трогательно и страшно, что у меня начинало щемить сердце. До Озера Сил мы добрались часа за два, место оказалось потрясающим: гладкая, как зеркало, вода отражала серебристый диск луны, а вокруг возвышались исполинские древние ели, чьи кроны уходили куда-то в бесконечность. -- Ну вот мы и на месте, -- выдохнул я, скидывая с плеча тяжелый походный мешок. -- Питер, ставь нашу палатку, а мы с Сириусом займутся той, которую мы спёрли у Филча, она отлично подойдем им с Римусом. -- С чего это мы с Римусом вместе? -- подозрительно прищурился Бродяга, хотя видно было, что ему уже хотелось улыбаться, атмосфера делала свое дело. -- С того, что палаток всего две, Бродяга, а распределение мест прерогатива командира операции, -- подмигнул я ему, подталкивая Сириуса плечом. -- Не хватало еще, чтобы ты ночью от тоски завыл громче оборотня. Римус, помогай Питеру, а мы тут быстро управимся. Пока мы возились с колышками и заклинаниями фиксации ткани, лес вокруг жил своей тайной завораживающей жизнью. Когда лагерь был разбит, а в центре полянки вспыхнул уютный, чародейский костер, не отбрасывающий теней, напряжение немного спало. Мы уселись прямо на мягкий мох, открыли бутылки со сливочным пивом и достали купленных в «Сладком королевстве» шоколадных лягушек. -- Знаете, -- тихо сказал Римус, глядя на танцующие языки пламени, -- иногда мне кажется, что вы оба сумасшедшие. Мы в самом сердце Запретного леса, куда соваться смертельно опасно, а вы сидите и уплетаете сладости, как будто мы на пикнике у пруда. -- А в чем разница, Лунатик? -- Сириус подсел к нему чуть ближе, так близко, что их плечи соприкоснулись. -- Жизнь вообще штука опасная, и если уж суждено сгореть, то лучше сделать это ярко, а не медленно тлеть в сырой постели. Скажи, разве я не прав? Римус замер, он медленно повернул голову, глядя на Сириуса снизу вверх, и в отблесках костра его глаза казались абсолютно золотыми. На секунду мне показалось, что воздух между ними стал настолько плотным, что его можно резать ножом. Питер шумно отхлебнул пиво, многозначительно переглянулся со мной, и мы оба тихонько, на цыпочках, поднялись направляясь к нашей с ним палатке. -- Эй, вы куда это? -- запоздало встрепенулся Бродяга, не отрывая взгляда от Римуса. -- Спать, Бродяга, спать, -- бросил я через плечо, затягивая полог нашей палатки. -- Устали мы с дороги, а вы... ну, вы можете обсудить школьные правила поведения у ночного костра или еще что-нибудь полезное. За плотной тканью палатки голоса стихли, сменившись едва слышным шепотом. Я лег на спальник, закинул руки за голову и улыбнулся в темноте. Пусть судьба строит свои планы и отсчитывает кому-то проклятые дни, но эту конкретную ночь мы у нее уже украли, и парни ее не забудут. В нашей палатке стояла абсолютная темнота, но сквозь тонкую ткань отлично были видны отсветы костра и тихие, едва различимые голоса снаружи. Мы с Питером лежали на спальниках, затаив дыхание, словно заправские шпионы на задании. -- Как думаешь, они уже поцеловались? -- шепотом поинтересовался Хвост, устраиваясь поудобнее на своем мешке. -- Дай им пару минут, Питер, не будь занудой, -- так же тихо ответил я, ухмыляясь в темноте.-- Если Бродяга снова начнет включать драму и рассуждать о бренности бытия, я лично выйду и дам ему подзатыльник. Снаружи донесся неразборчивый, низкий голос Сириуса, а затем легкий смешок Римуса, тот самый редкий, настоящий смех, от которого у меня на душе сразу становилось теплее. Судя по звукам, они пересели еще ближе к костру, прямо на краешек разостланного пледа. -- Честно, Сириус, -- голос Римуса звучал тише, но из-за звенящей тишины леса мы слышали каждое слово, -- ты идиот. Самый настоящий, чистокровный идиотус. -- Ого, какие познания в древней латыни, Лунатик, -- в интонациях Бродяги сквозило столько нежности, что даже у меня свело скулы от приторности.-- И в чем же именно выражается моя удручающая идиотия на этот раз? -- В том, что ты тратишь время на меня, -- уже тише ответил Римус, и в его голосе проскользнула та самая горечь, от которой мне хотелось взвыть. -- Ты прекрасно знаешь, что случится меньше чем через год. Зачем привязываться к тому, что рассыпется пеплом? Я не хочу быть твоей тюрьмой, Сириус. -- А кто тебе сказал, что я считаю тебя тюрьмой? -- голос Бродяги резко изменился, стал жестким, звенящим, полным той самой неукротимой энергии, за которую я полюбил его как брата. -- Думаешь, мне есть дело до твоих проклятий, до лунных циклов и до того, что говорит этот чертов мир? Римус, послушай меня, мне плевать на долгое и скучное будущее, мне не нужно прекрасное далеко, если в нем не будет тебя. Каждая минута рядом с тобой — это всё, что у меня есть. И если у нас осталось мало времени, то я хотел бы прожить его так, чтобы боги на небесах обзавидовались, а ты предлагаешь мне сидеть, сложа руки, и смотреть, как ты гаснешь в одиночестве. Увольте, мистер Люпин, я на такие сделки не подписывался. На улице повисла долгая, тяжелая тишина. Трещали угольки в костре, шумел ночной ветер в кронах вековых деревьев, но больше не было слышно ни звука. Мы с Питером переглянулись в темноте палатки. -- Сработало, кажется, -- шепнул он, широко улыбаясь. -- Еще бы, --так же тихо отозвался я, -- Бродяга умеет убеждать лучше любого преподавателя по ораторскому искусству. Спустя пару секунд снаружи раздался тихий, прерывистый вздох, а затем глухой звук, заставивший нас окончательно замереть. Судя по всему, Сириус наконец-то перестал вести философские беседы и перешел к практике. Шумное шуршание пледа, легкое замешательство Римуса, сменившееся глубоким, отчаянным выдохом, и тихий шепот Бродяги: --Хватит бояться, Лунатик, я здесь, я держу тебя. Я откинулся на свой рюкзак, чувствуя, как с души валится тяжелый камень, кажется, мы все сделали правильно и у парней наконец то появился шанс. Утро встретило нас прохладным туманом и густым ароматом сосновой хвои. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь кроны исполинских деревьев, рассыпая по моху золотые блики.Я зевнул, откинул полог нашей с Питером палатки и вылез наружу, потягиваясь до хруста в костях. Оглядев полянку, я тут же расплылся в довольной ухмылке. Вторая палата пустовала, но вот плед у потухшего костра был занят, на нем, прислонившись спиной к стволу могучей ели, расположились Сириус и Римус. Бродяга дремал, закинув голову назад и беззастенчиво прижимая к себе Лунатика, который устроился у него на плече, укутавшись в край того самого общего пледа. Римус не спал, он задумчиво смотрел на тлеющие угольки, слегка покусывая нижнюю губу, а его лицо, несмотря на бледность, впервые за долгое время выглядело абсолютно расслабленным. Никакой тяжести и мрачных теней под глазами заметно не было, только умиротворение и тихая, хрупкая радость, которую они наконец-то позволили себе прожить без всяких ограничений. -- Смотри-ка, живы-здоровы, -- хмыкнул Питер, выползая следом за мной и протирая глаза, -- а ты переживал, Джеймс. -- Я не переживал, я знал, -- гордо поправил очки я, громко шурша сапогами по опавшей хвое, чтобы нарушить эту слишком уж сладкую идиллию. -- Подъем, мародеры! Солнце уже высоко, а у нас по расписанию побег из Запретного леса до того, как нас хватится Макгонагалл! Сириус мгновенно встрепенулся, рефлекторно прикрывая Римуса рукой, но, сориентировавшись, тут же изобразил свою фирменную наглую ухмылку. Римус тихо фыркнул, покраснев до кончиков ушей, но от Сириуса отсаживаться не стал наоборот придвинулся ближе и схватил любимого за руку. -- Ой, зануда ты, Джеймс, -- зевнул Бродяга, легко поднимаясь на ноги и помогая подняться Римусу. -- Дай хоть пару минут насладиться моментом великой победы над обстоятельствами. -- Победу будем праздновать в «Трех метлах», когда вернемся в замок, -- подмигнул я, доставая палочку, чтобы быстро свернуть палатки, -- а сейчас быстренько собираем манатки, пока нас тут не заприметил какой-нибудь разъяренный гиппогриф. Обратная дорога в замок была куда более тяжкой, чем ночной побег из него. Туман над Озером рассеялся, но в груди каждого из нас поселилось тяжелое, звенящее предчувствие. Мы летели низко над верхушками деревьев, молча, каждый погруженный в свои мысли. Я косился на Римуса, тот выглядел пугающе бледным, а руки его на древке метлы едва заметно подрагивали. Сириус держался в сантиметре от него, готовый в любую секунду подхватить, если магия или слабость возьмут свое. Стоило нам перешагнуть порог башни Гриффиндора и оказаться в безопасности пустой гостиной, как хрупкое очарование нашей вылазки рухнуло окончательно. Римус резко отшатнулся от Сириуса, словно обжегшись, и отвернулся к окну, обхватив себя руками. -- Всё, наигрались, -- голос его звучал глухо, сдавленно, срываясь на хрип. -- Хватит, Джеймс, хватит строить из себя спасителей, вы только хуже делаете. -- Хуже?! -- Сириус задохнулся от возмущения, шагнув к нему. -- Римус, ты издеваешься? Только что всё было по-настоящему и ты разговаривал совсем по другому! -- Вот именно, что «было»! -- Римус резко развернулся, и в его янтарных глазах блеснули слезы, которые он яростно пытался сдержать. На его шее, из-под съехавшего ворота свитера, на секунду ярко вспыхнул темный, багровый рубец проклятие словно проснулось, отзываясь на всплеск эмоций. -- Каждая моя ночь это боль, Сириус, каждое полнолуние приближает меня к тому моменту, когда я перестану узнавать вас всех. Ты хочешь привязать себя к монстру? К ходячему трупу?! Опомнись! Зачем тебе эта агония? -- Затем, что без тебя мне вообще нечем дышать! -- сорвался на крик Бродяга, и в его серо-голубых глазах плеснулась такая отчаянная, невыносимая боль, от которой у меня внутри всё оборвалось. -- Ты думаешь, мне легко смотреть, как ты гаснешь?! Думаешь, я боюсь твоего проклятия? Да мне плевать на чертова Фенрира, на шрамы, на луну и на весь этот долбаный мир, если я не могу коснуться тебя, когда захочу! Ты решаешь за нас обоих, Лунатик. Ты хоронишь себя заживо еще до того, как истек срок! Мы с Питером замерли у входа, не смея вздохнуть. Тяжелая, удушливая тишина повисла в гостиной, нарушаемая лишь прерывистым, частым дыханием Римуса. Он смотрел на Сириуса так, будто видел его впервые, а по его щеке медленно катилась одинокая слеза. -- Ты не понимаешь, Сириус... -- шепнул Римус уже совсем тихо, опускаясь в кресло и закрывая лицо руками. -- Через год я могу забыть твое лицо,как звучит твой голос. Я стану зверем, и я не прощу себе, если в тот день ты будешь рядом, потому что тогда я убью тебя... Сириус медленно подошел к нему, опустился перед ним на колени, прямо на холодный каменный пол, и осторожно, почти невесомо коснулся его дрожащих пальцев. -- А я и не прошу тебя помнить вечность, Лунатик, -- прошептал Бродяга, глядя на него снизу вверх с такой безумной, абсолютной преданностью, что у меня защипало в глазах. -- Мне хватит того, что мы имеем прямо сейчас. Позволь мне быть с тобой до самого конца. Римус судорожно втянул воздух, помедлил секунду, а затем со всхлипом рухнул на колени, зарываясь пальцами в темные волосы Сириуса, притягивая его к себе так крепко, будто только это удерживало их обоих над пропастью. В этот момент дверь в гостиную распахнулась с резким стуком, заставив нас вздрогнуть. В проеме появились профессор Макгонагалл и двое взрослых: уставший, поседевший мужчина с глубокими морщинами на лице -- Лайнел Люпин, и бледная, заплаканная женщина с дрожащими губами -- Хоуп. -- Что здесь происходит Римус? -- голос матери сорвался на крик, едва она увидела сына, всё еще стоявшего на коленях рядом с Сириусом. Мы с Питером мгновенно заслонили их собой, но Римус, услышав родные голоса, медленно поднялся на ноги. Он выглядел так, будто из него выкачали всю оставшуюся жизнь. Его пальцы всё еще судорожно сжимали край рукава Сириуса, словно он пытался удержаться за последнюю соломинку в бушующем океане. -- Мам... Пап? -- голос Римуса прозвучал сухо и безжизненно. -- Что вы здесь делаете? -- Мы забираем тебя домой, сынок, -- тяжело выдохнул отец, переводя тяжелый, полный боли взгляд на нас, застывших в ужасе и на Сириуса, который медленно поднимался с пола, стиснув зубы так, что мы могли услышать хруст его челюсти. -- Директор Дамблдор связался с нами, -- продолжил Лайнел, -- он обеспокоен тем, что твое состояние ухудшается, проклятие прогрессирует быстрее, чем мы предполагали. Тебе нельзя здесь больше оставаться, это ставит под угрозу жизни и здоровье других учеников, прошу, давай обойдемся без сцен, вещи уже собраны, мы можем ехать прямо сейчас. -- Нет, -- сорвался с места Сириус, он шагнул вперед, преграждая им путь, в его глазах полыхал дикий, почти безумный огонь.-- Вы не можете его забрать, ему нужно быть здесь, с нами, в Хогвартсе целители, здесь его друзья... -- Сириус, помолчи, ради Бога, -- тихо, но жестко остановил его отец Римуса, хотя в его глазах не было злости, только бесконечная родительская усталость и отчаяние. -- Ты думаешь, мы сами не хотели бы оставить его здесь? До полнолуния осталось меньше недели, ему нужен особый уход, которого Хогвартс больше не может гарантировать. -- Папа прав, Сириус, -- прошептал Римус. Он даже не смотрел на Бродягу, не потому, что не хотел, а потому, что боялся сломаться окончательно, если встретится с ним взглядом. Он подошел к двери, где уже стоял дорожный сундук, застегнутый на все ремни и тихо прошептал, -- Так будет лучше для всех нас. -- Ничего, блядь, не будет лучше! -- взревел Бродяга, срываясь на крик, от которого зазвенели витражные стекла башни. Он подскочил к Римусу, грубо хватая его за плечи, заставляя посмотреть себе в глаза. -- Ты сдаешься?! Ты просто берешь и уезжаешь умирать в своем поместье?! А как же наши мечты прожить этот год ярко? Как же мы?! -- У нас не было этого года, Сириус, -- горькая, страшная улыбка исказила губы Римуса, а по щекам наконец-то покатились слезы. Он мягко, но непреклонно отстранил руки Бродяги от себя. -- Осталась всего пара дней ,и я не хочу, чтобы ты видел меня в тот момент, когда меня не станет, прощай. Мать Римуса всхлипнула, прикрывая рот ладонью, а отец положил руку на плечо сына, разворачивая его к выходу. Сириус стоял посреди пустой гостиной, опустив руки, окаменевший, словно громом пораженный. Когда тяжелая дверь башни закрылась за Римусом, заглушив звук шагов в коридоре, Бродяга медленно опустился на колени прямо у порога, закрыв лицо руками и в тишине опустевшей башни впервые за всю нашу историю раздался надрывный, отчаянный вой человека, у которого отняли целый мир. Прошло три дня, но нам казалось, будто само время застыло и смысла в жизни уже нет, смотреть на страдания Сириуса оказалось невозможно. Воздух вокруг нас стал густым, тяжелым и холодным, словно стены замка тоже скорбели по тому теплу, которое вырвали с корнем. Сириус не выходил из спальни, он забился в самый дальний угол своей кровати, обхватив колени руками, и часы напролет смотрел в одну точку на стене. Он почти ничего не ел, не говорил ни слова, не позволял нам даже приблизиться. Вся его дикая, бунтарская энергия, весь этот взрывной огонь, за который мы его так любили, в один миг выгорели дотла, оставив после себя лишь выжженную пустошь. Я сидел на краю своей кровати, сжав голову руками, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Мы планировали устроить им праздник, вырвать у судьбы хоть каплю счастья, а в итоге собственными руками подтолкнули их к черте, за которой была только смерть, сделав прощание еще более мучительным. Питер тихо шмыгал носом в углу, боясь потревожить этот звенящий, удушливый мрак. Внезапно дверь спальни распахнулась с оглушительным скрипом. На пороге стоял профессор Дамблдор, на его обычно спокойном, мудром лице не было и следа привычной мягкости, только тяжелая, свинцовая тень. Сириус даже не обернулся на звук шагов, продолжая смотреть в пустоту. Я поднялся на ноги, чувствуя, как внутри всё леденеет от нехорошего предчувствия. -- Профессор... -- хрипло начал я, но Дамблдор лишь молча поднял руку, останавливая меня. Он медленно прошел к кровати Бродяги, остановился в шаге от него и тяжело опустился на колено, чтобы оказаться на уровне глаз замкнувшегося в себе парня. В тишине комнаты каждый его вдох звучал пугающе громко. -- Сириус, -- тихо и бесконечно горько произнес директор, -- мальчик мой... тебе нужно это знать. Бродяга наконец-то медленно, словно нехотя, повернул голову. Его глаза, в которых сейчас не было ничего, уставились на Дамблдора с таким запредельным животным ужасом, будто он уже заранее знал, о чем с ним хотят поговорить, и отчаянно молил не делать этого. -- Полнолуние наступило раньше, -- голос директора дрогнул, обнажая всю глубину трагедии, -- и проклятие Сивого оказалось сильнее, чем предполагалось. Римус... его больше нет. Он ушел сегодня на рассвете, в доме родителей. Время в комнате словно остановилось. Никакого крика, никакой бури, которую мы ожидали. Сириус не закричал, он просто сидел, глядя на Дамблдора стеклянными, пустыми глазами, а затем его губы судорожно приоткрылись, будто он пытался сделать вдох, но легкие наотрез отказались работать. Краски мира вокруг него окончательно стерлись, превратившись в безмолвную, бесконечную серость. Он медленно качнулся вперед и упал лицом на холодные доски пола, зажав в кулаке ту самую потрепанную ленту, которую Римус случайно оставил на его тумбочке три дня назад. Мы с Питером бросились к нему, но было поздно, мир вокруг нас рухнул окончательно, оставив лишь холод, тишину и мертвую луну за окном.