Изменяя мир

- Вы можете идти, Мэлс, - протянул Христофор Хорнев, директор завода. – Я принял к сведению Ваши жалобы, но, если честно, у Вас постоянно один негатив, негатив, негатив. Нам нужно Орден Красного Знамени получать, а Вы жалобы пишете. Мол, условия нечеловеческие, комнаты отдыха нет, в городе инфраструктура не налажена для работников. Клуб закрыли, прости господи. – Хорнев развел руками. – Ну на кой Вам клуб, Ферстаппов? Чтоб не работать, а с девками знакомиться? Ну, это дело молодое, конечно… Мэлс Ферстаппов стоял в кабинете директора, сжимая челюсти от злости. Все его называли Максом, потому что он так просил - терпеть не мог свое социалистическое имя, но поменять его, не вызывая подозрений у местного парткома, не мог. Большинство людей нормально это воспринимали, но Хорнев, казалось, испытывал какое-то особое удовлетворение, обращаясь к нему по паспортному имени. Злость его с каждым годом работы нарастала. Он отучился в Ленинградском инженерном не для того, чтобы терпеть холуйство перед администрацией и замалчивание проблем. Он отучился в Ленинградском инженерном, чтобы весь Союз услышал о его родной Сызрани. Еще будучи студентом, он мечтал, как когда-нибудь займет кресло директора Сызранского турбостроительного завода благодаря своим передовым идеям, новым технологическим процессам и трудолюбию. Но реальность оказалась слишком прозаичной: теплое местечко доставалось тому, кто мог подарить главе района дорогой армянский коньяк и дольше всех просидеть в бане. Он еще трепыхался, а вот его товарищи смирились с тем, что на рабочих начальству было глубоко плевать. Им было негде отдохнуть, да даже банально поесть – заводская столовая была просто «для галочки»: туда давно не могли найти кухарку, поэтому из еды там были только готовые пироги с местного хлебозавода. Работали на износ, выполняя планы Москвы по «Бурану» и получая копейки. После закрытия заводского клуба, при котором раньше были секции бокса и шахмат, из развлечений оставалась только рюмка. А точнее граненый стакан, ведь водку здесь по традиции пили из него. У кого были дети - у тех еще хуже. Районный садик «совместили» с другим, в соседнем районе, для «повышения эффективности» (на самом деле они не могли найти воспитательниц), и теперь приходилось вставать на час-полтора раньше, чтобы доставить свое чадо в соседний район. Только по дороге в садик они своих детей и видели, ведь когда мужики возвращались домой со смены, их дети уже спали. Рук не хватало катастрофически. Все предложения Ферстаппова по набору учеников в цех отклонялись по причине «нет бюджета» или «нет ресурсов для подготовки кадров». Местные ПТУ уже не набирали достаточное количество студентов, да и, если быть честным, туда в основном шли такие оболтусы, которые потом отрезают себе пальцы за станком. Ферстаппов уже давно мечтал готовить себе работников сам, на оплачиваемых стажировках, но эту мечту Хорнев не разделял – он вообще ничего с Ферстапповым не разделял. Хорневу хотелось Орден Красного Знамени и купить эстонский проигрыватель, а больше ему ничего не хотелось. Куда только Ферстаппов не писал жалобы. С его рвением он бы и до Андропова дописался, но Хорнев держал ухо в остро и в Москву жаловаться не позволял. Все чаще у Ферстаппова возникали мысли плюнуть на все и вернуться в Ленинград, ведь после выпуска одаренного инженера пригласило на работу несколько предприятий, но он, конечно, выбрал Сызрань. Задумавшись над тем, что же ему делать дальше, он не заметил человека, поднимающегося ему навстречу по лестнице, и столкнулся с ним. Пытаясь удержать прохожего от позорного падения вниз по ступенькам, Макс схватил его за одежду. Удержал. - Товарищ, смотреть надо куда идете, - раздраженно процедил голубоглазый мужчина, пытаясь отряхнуть темные следы ладоней со своего светло-бежевого пиджака. Металлическая пыль намертво втерлась в холщовую ткань, и пиджак, по-видимому, был испорчен. Макс виноватым себя не считал. Ну столкнулись и столкнулись, с кем не бывает. А вот надевать на завод светлые шмотки– это глупость. Но голубоглазый мужчина явно был не местный, скорее всего московский, поэтому Макс особо на уровень его ума не надеялся. - Вы на заводе, а не в ресторане, товарищ. У нас принято маневрировать, а не фланировать, - зло буркнул Макс. Опять эти московские проверяющие. Этот небось чей-то сынок, получил должность в подарок на день рождения. - Тут у всех такой уровень культуры, или Вы просто не в духе, - мужчина скривил лицо в отвращении. Макс уже закипал. Приторный тон и дурацкие блестящие уложенные локоны бесили его с каждой секундой все больше. Он подумал, что надо было позволить этому рогалику упасть. «Мэлсюша, ты не такой человек» - зазвучал в голове голос его матери. - Мне работать надо, а не с Вами тут… болтаться, - быстро сказал Макс и убежал, чтобы не дай бог не заняться рукоприкладством. *** Георгий Степанович Рассолов, сам именовавший себя не иначе, как «Джордж», горестно взглянул на лацканы своего пиджака. Это была одна из новейших моделей «Ригас Модес» сезона весна-лето 1983, заботливо привезенная его отцом из командировки. Джордж надеялся, что пиджак отстирается. Если нет, он задушит этого остроносого мудилу. Журфак МГУ всегда придумывал для него особые пытки. Его родители были людьми среднего влияния, поэтому топовые места для прохождения практики ему не доставались. С другой стороны, могло быть хуже: Сашку Албонова отправили писать про пограничников в Суоярви (Джордж не знал, где это). Он вообще-то никогда не хотел быть журналистом. Втайне от отца он пытался поступить во ВГИК, но провалился. Отцу о своем провале он не рассказал: Степан Рассолов презирал актерское ремесло, а Джорджа видел исключительно только идущим по стопам своего великого деда – военкора Второй Мировой Войны Андрея Рассолова. С самого детства отец втемяшивал в голову сына, каким он должен стать журналистом. Таким, чтобы люди к нему прислушивались. Таким, чтобы он приносил пользу обществу. Таким, чтобы он менял мир. Эти высокие ожидания пугали мальчика и в итоге развили в нем тревожность. В подростковые годы давление стало настолько невыносимым, что он просто забил. Ни о каких высших целях он больше не мечтал, вдохновения для перемен у него не было. Их страна умирала, и никакие журналисты не могли это изменить или остановить. Отец жаловался, что не таким он его воспитывал. Джордж только пожимал плечами. А сейчас, вместо того чтобы ехать с заводилой московской модной тусовки Лёвой Гамильтоновым в Ригу на показ летней коллекции, он прителепался в, прости господи, Сызрань, писать курсовой материал про великих и ужасных советских трудяг. Один такой уже испортил ему пиджак. Для хорошей оценки материал должен был быть объемным: в планах была часть про жизнь и быт работника завода, про всякую советскую социальщину, про пролетарский героизм и прочее. У Джорджа с собой был «Зенит» и пять кассет с пленкой, чтобы запечатлеть как можно больше прелестей социалистического строя. После написания статьи, он должен будет презентовать ее редакциям московских изданий, надеясь, что опубликуется в «Правде», а не в какой-нибудь малотиражке. Иначе незачет. Джордж постучал в дверь кабинета директора завода и, не дожидаясь приглашения, вошел. - Здравствуйте, товарищ Хорнев, меня зовут Георгий Рассолов, прибыл к вам на журналистскую практику, – он протянул руку. - Вам должны были сообщить из МГУ. - Да-да, сообщили… Могли бы, конечно и пораньше сообщить, - Хорнев пожал руку, но смотрел на Джорджа враждебно. Студент понимал, что его тут жаловать не будут: какой-то черт с горы приехал мешать им работать. Джорджу самому это все было не в кайф, поэтому он надеялся, что они с Хорневым быстро организуют работу так, чтобы Джордж пробыл в Сызрани как можно меньше. - Я понимаю Ваше раздражение, - начал Джордж. – Хочу отметить, что я приехал сюда, чтобы делать свою работу. Мы оба будем довольны, если я сделаю ее настолько быстро, насколько это возможно. Хорнев поднял бровь. Когда он узнал о прибытии практиканта, его воображение нарисовало ему сутулого студентика с куцыми усами над губой, высокомерно смотрящего на мир из-за завесы тупых романтических идеалов и не понимающего, как этот мир на самом деле устроен. Рассолов его приятно удивил. Молодой человек был аккуратно одет, причесан, гладко выбрит. Его взгляд не горел неистовым идеализмом, скорее, от него исходила аура практицизма, что Хорневу весьма импонировало. Начальник завода улыбнулся. - Я думаю, мы найдем с Вами общий язык. — Это замечательно, - Рассолов без приглашения сел на стул и открыл свои записи. -  Моя схема статьи предполагает, что я проведу день с одним из Ваших работников, опишу его быт, его рабочий день и что он делает вне рабочего дня. В это описание я также буду вплетать стандартные элементы для социалистической публицистики: трудолюбие, любовь к Родине, счастье от жизни в труде – и прочее… - Сразу скажу, - Хорнев поднял указательный палец, - Мы метим на Орден Красного Знамени. Я был бы очень благодарен лояльности с Вашей стороны. - Откровенную заказуху я писать не буду, - уверенно сказал Джордж, - но сделаю все, что в моих силах, чтобы показать завод с лучшей стороны. Это выгодно государству. Хорнев кивнул. Он начал думать, к кому из заводчан приставить молодого журналиста. Это должен быть умеренно скучный человек, не сильно пьющий (желательно), с семьей и детьми, не особо идейный. Среднего возраста, с достаточным опытом. Уж точно без университетского образования. А еще такой, который будет говорить то, что Хорнев ему велит. - Николай Хюлькенбе́рг давно работает у нас. Если кто и знает все о рабочем быте, так это он. Должность у него самая что ни на есть пролетарская – ну, он Вам сам расскажет, - Хорнев поднял трубку и набрал кабинет Ферстаппова. - Мэлс, пригласи ко мне Хюлькенбе́рга. - По какому вопросу? - По вопросу связей с общественностью. - Он за станком, может прибыть через минут двадцать. - Ферстаппов, он мне нужен сейчас. - Ну и приходите сами тогда, - Макс повесил трубку. Хорнев натянуто улыбнулся, пытаясь не думать о том, что телефон был слишком громким и журналист слышал весь диалог. «Прогуляемся», - елейно протянул Хорнев вставая со своего кресла. Джордж сложил свои записи в сумку и поднялся вслед за директором. *** Макс зашивался. Его цех готовил стартово-стыковочный блок для «Бурана» - первый амбициозный проект под его началом. В начале дня он разгребал и перерабатывал чертежи, в середине дня он проверял макеты и пробники, в конце дня и до позднего вечера он сам стоял за станком. Его завтрак состоял из чашки чая с лимоном и одной печеньки «Мария», а обед из трех пирожков по 4 копейки. Иногда он даже ужинал. Ему нужно было еще как минимум 10 работников, чтобы разгрузить имеющихся: он видел, что некоторые уже с трудом могли сохранять концентрацию, работая в авральном режиме. Он и сам иногда чувствовал, что сдает. Но масштаб проекта не давал ему расслабиться. Петр Гаслиев из турбинного цеха своих работников ему не давал. Просто из принципа. Турбинный цех работал в более расслабленном темпе, и не пострадал бы, если бы дал ему десять пар рабочих рук. «Ферстаппов, я тебе ничего не должен. Мои парни тоже хотят отдохнуть», - говорил ему Гаслиев, и был, в общем-то, прав. Но это бесило Макса еще больше. Макс горел инженерным делом. Эту любовь всей жизни ему привил отец, Иосиф. Иосиф родился в Людиново, под Калугой. Изначально он носил голландскую фамилию «Ферстаппен» – его предки приехали в Россию из Голландии во времена Петра I и постепенно осели здесь. В 1941 году дед Макса спешно поменял фамилию на более «русскую». Это не помогло: НКВД не стал разбираться, кто немец, а кто голландец, и деду поставили штамп «неблагонадежный». По счастливой случайности его с семьей не сослали в трудлагерь, а вывезли вместе с Людиновским машиностроительным заводом, на котором дед работал, в Сызрань - в эвакуацию. Из эвакуированного завода впоследствии родился Сызранский локомобильный завод, ныне – СТЗ. Иосиф работал на заводе с малых лет, трудился в тылу и впитал в себя всю советскую пропаганду: гордился, что был тезкой Сталина, осуждал тунеядство, и в итоге даже назвал собственного сына социалистической аббревиатурой. Он и сам хотел быть инженером, директором завода, но ему не хватило образования. Поэтому всю свою энергию он отдавал на то, чтобы у Макса точно получилось. И у него получалось. Макс всегда помнил о том, каких трудов его семье стоило отправить его учиться в Ленинград. В студенческие годы он ни на минуту не позволял себе отвлекаться. Попойки одногруппников проходили мимо него, подкаты к студенткам филфака он не практиковал - так и стал лучшим студентом курса. Его сосед по комнате Юрий Цунодов, младше на два курса и ставший ему в итоге хорошим другом, чуть ли не на коленях просил его рассмотреть предложения заводов Ленинградской области, а не уезжать пылиться в Сызрань. Но Макс знал, где его место. И сейчас он был на своем месте: вносил правки в чертежи, сверяя их с данными чертежей «Бурана» из Тушино. Услышав шаги, он быстро поднял голову, и скорчил недовольную гримасу: через ажурное стекло двери кабинета он видел искривленный силуэт того самого московского неженки. Естественно, они с Хорневым шли прямиком к нему. - Знакомьтесь, наш начальник цеха, Мэлс Ферстаппов, - Хорнев прожег Макса раздраженным взглядом, на что Макс просто пожал плечами. - Георгий Рассолов, журналист, очень приятно, - голубоглазый мужчина лениво протянул руку в приветствии. Другой рукой он преувеличенно погладил испачканный лацкан пиджака.  Макс демонстративно вытер ладонь об штаны и крепко (может даже слишком крепко) пожал руку гостю. - Зовите меня Макс, я так привык. Журналист? Какими судьбами? - Пишу про жизнь трудового народа в регионах, вот, собираюсь позаимствовать вашего работника для своей статьи… - Заимствовать моих работников никак нельзя. У них много работы. Хорнев громко кашлянул. Макс сделал вид, что не слышал. Он вызывающе уставился в лицо москвича, ожидая, как он будет действовать теперь. - Я понимаю Ваше раздражение, - сказал Джордж заученную фразу. – У них много работы, но, поймите, и у меня тоже. Мы все работаем на благо нашей страны. Позвольте мне сделать свою работу, и вы больше меня здесь не увидите.  - На вашу работу мне абсолютно плевать, - отрезал Макс, поднял брови и махнул рукой. – Ну, ладно, можете походить по цеху, пофотографировать, поспрашивать, но не отсвечивайте. Хватит для Вашей статьи. - У моей статьи немного другой формат, - процедил Джордж сквозь зубы, - И мы с Христофором Генриховичем уже договорились, что Ваш работник, Николай, будет героем моей статьи. - Правда? А вот мы с Христофором Генриховичем ни о чем таком не договаривались, - Макс с притворным удивлением посмотрел на директора. Тот краснел все сильнее. Казалось, его сейчас хватит удар. И тут Макс поймал шальную мысль. Публикация в московской газете. Где можно немного намекнуть на проблемы завода. О том, что ему не дает покоя. Иносказательно, но чтобы те, кому надо, поняли. Публикация. В московской газете. На всю страну. Боже, это даже лучше, чем жалоба Андропову. - Хорошо, давайте сотрудничать, - неожиданно сменил тон Макс. – Как насчет того, чтобы героем Вашего материала стал не отдельный человек, а, скажем, весь завод. Как слаженный живой организм, в котором отражаются сотни лиц его работников. Джордж задумчиво посмотрел на потолок, поджав губы. - В этом есть потенциал, мне нравится ход Ваших мыслей, - сказал он. – Но мне все равно понадобится человек, который будет моим проводником здесь. - Так вот он, перед Вами, - выдал Макс, раскинув руки. Хорнев перестал краснеть. Теперь он побелел. - Мэлс Иосифович, у Вас и так много ответственности, - сказал директор слабым голосом. Ему совсем не нужен был дуэт самого проблемного инженера с журналистом — ведь это бомба замедленного действия. Прямо под его задницей. Макс усмехнулся. Он впервые услышал от Хорнева обращение по имени-отчеству. - Мне абсолютно не составит труда. Во мне много энергии… Для работы на благо нашей страны. *** Джордж пока не понимал, как ему организовать работу с учетом новой концепции статьи. Время на раздумья он тратить не желал, поэтому решил придерживаться изначального плана – провести день с работником завода. Его немного огорчало, что это будет именно этот работник завода, но, опять же, чем быстрее он с этим расправится, тем лучше. Они с Максом договорились встретиться после работы. Джордж планировал пройтись с этим грубияном до дома, порасспрашивать, чем занимается рабочий люд в свободное время, посмотреть на его место жительства. Затем отчалить в гостиницу на ночь и появиться на пороге у Макса утром, собрать информацию о завтраке инженеров и продолжить ходить следом за мужчиной аки утенок до самого конца рабочего дня. Джордж прикидывал, что этого должно хватить. Нужно будет еще пройтись по цехам, выцепить пару комментариев и душещипательных историй. Он уже присмотрел несколько мест, где можно сделать интересные фото. Надо не забыть зарядить пленку. Как и было оговорено, в шесть вечера, когда официально заканчивалась смена, Джордж ждал у дверей Сызранского турбостроительного завода. В шесть пятнадцать он уже начал раздражаться. В шесть тридцать его терпение закончилось. Зайдя в цех, он обнаружил, что рабочий день еще не думал заканчиваться. Шум станков оглушал, люди быстро ходили вокруг, перенося какие-то детали. В каждом движении был ритм, каждый грубоватый выкрик встраивался в единую мелодию. «Это симфония», - промелькнуло в голове у Джорджа, когда его обошли с двух сторон рабочие - будто не замечая, будто его там не было, потому что он не был инструментом в этом оркестре. Сжавшись от того, насколько ему здесь было не место, он огляделся по сторонам. У станка перед окном, в покрытых танцующей пылью лучах вечернего солнца, работал сам Макс. Рукава его рубашки были наспех закатаны по локоть, так что Джордж мог видеть напряжение мышц предплечья, когда инженер с силой вытаскивал заготовку. Затем Макс сосредоточенно ее изучал, и снова отправлял на доработку. Его волосы были взъерошены, лицо расслаблено. Взгляд Джорджа опустился ниже – верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, и он видел, как ключицы Ферстаппова слегка блестели от пота, а грудные мышцы вздымались, когда он глубоко вдыхал перед физическим усилием. Джордж достал из сумки фотоаппарат и настроил экспозицию. Он поймал момент, когда Ферстаппов слегка склонился над станком, опираясь на него левой рукой. Взвел затвор и щелкнул -три раза. Инженер повернулся и что-то крикнул работникам – в этот момент он и заметил Джорджа, растерянно стоящего посреди цеха с очень странным выражением лица. Макс помахал журналисту и направился в его сторону. - Ну, как видите, смена у нас не заканчивается в означенное время, - Макс панибратски взял Джорджа за плечи, передвигая его в нужном направлении. Джордж шумно выдохнул. – В принципе, на таких проектах мы работаем как минимум до десяти. - Как минимум? – Джордж стряхнул с себя морок. – Но это же не по закону. - Все на благо социализма, - усмехнулся Макс, подводя Джорджа к Хюлькенбе́ргу. – Вот, например, тот самый Николай. У него дома жена и ребенок. Коля, когда ты последний раз с дочерью гулял? - Дак на первое сентября, ушел еще тогда с работы пораньше, - сказал Хюлькенбе́рг, вопросительно кивая на Джорджа. — Это у нас журналист. Из Москвы, - Макс многозначительно поднял вверх указательный палец. - Ты ему расскажи пока, как у тебя жизнь заводская складывается, все как есть говори, а я еще поработаю там. Джордж нервно переступил с ноги на ногу, провожая Макса взглядом. Николай выжидающе смотрел на студента. - Да, хмм, расскажите, пожалуйста, какие эмоции вызывает у вас работа на таком важном для нашей страны предприятии? - Эмоции? Особо не вызывает. Планы на нас спускают, людей при этом не дают – делай как хочешь. Вот и горбатимся. Если б не этот парень, я бы уже ушел, - Николай указал ладонью на Ферстаппова. – Инженер от бога. Он вот к нам по-человечески. Сам ни разу раньше не уйдет, а ведь может, он же начальник. Нет, он с нами до посинения, и все умеет: и на станке, и чертежи. Тут все мы, потому что с ним. Большой проект для Москвы делаем… Надо бы, конечно, людей. Людей ох как не хватает. И могли бы своих обучать, а не дают. Денег, говорят, нет на кадры. И нам, собаки, не добавляют оплату, - Николай возмущенно развел руками. – Зато у Хорнева «Волга» новая. Вот и думай. Джордж стенографировал все в своем блокноте, изредка поглядывая на Ферстаппова. Вся эта заводская симфония продолжала звучать только благодаря дирижеру. Макс улыбался, разговаривая со своими работниками, что-то объяснял, ободряюще хлопал по плечу. К нему шли, у него что-то спрашивали. Ему было не все равно, он горел, к нему прислушивались, он был полезен… Именно такого сына хотел его отец. Джордж зажмурился как от боли. Раз уж судьба его сюда закинула, лучше он напишет хорошую статью. Скорее всего, он не изменит мир, но по крайней мере ему не будет стыдно перед отцом. *** Следующие три часа Джордж маневрировал между станками, беседуя со всеми по очереди. Теперь он выбирал более колкие вопросы, выслушивал жалобы, честные мнения, живые истории. Первый блокнот заполнился - он вытащил второй. Первая пленка отщелкалась - он заправил другую. Он уже видел силуэт своей статьи, видел расположение фотографий и подписи к ним, чувствовал заголовок на кончике языка. Впервые ему показалось, что, возможно, он действительно может стать журналистом. Макс наблюдал за Джорджем в замешательстве. Тонкая грациозная фигура молодого москвича влилась в общее движение и теперь была частью его цеха. Огромные голубые глаза с длинными ресницами смотрели на его рабочих с участием, интересом, рвением. Макс обычно всегда упрямо доверял своему первому впечатлению о людях, но в этот раз он просчитался. Он замечал, как раздуваются ноздри журналиста, когда он слышал что-то, вызывающее его ярое возмущение. Как он качал головой, сочувствуя очередной грустной истории. Как его губы сжимались от несправедливости. На губах Макс задержался особенно долго. Когда план смены был наконец выполнен, Макс похлопал в ладоши, прося всеобщего внимания. - Отлично поработали, мужики! Пора на боковую. И не забывайте, что эта штука полетит в космос только благодаря вам! Вам и сотням таких же как вы, от Ленинграда до Владивостока! Мужчины одобрительно зашумели и начали расходиться. Джордж выдохнул. Он устал. Он реально устал. Но эта усталость несла с собой какое-то удовлетворение, которого он никогда еще не чувствовал. Надо было ехать в гостиницу, отсыпаться. Макс говорил, что встает в шесть утра. - Вы тоже отлично поработали, товарищ журналист, - Макс тепло улыбнулся и положил тяжелую ладонь Джорджу на плечо. – Но мы еще не закончили. Вы же хотели знать, как проводят нерабочее время трудяги нашего предприятия. Пойдемте, проведу для Вас и этот экскурс. - Я думал, трудяги вашего предприятия просто ложатся спать. Я пробыл здесь меньше четырех часов и то ужасно устал. От шума и плотного воздуха в том числе. И это я еще не пилил… или что Вы там делали на станке… Я просто ходил и разговаривал. Я вообще не представляю, насколько устали Вы. - Но мы же не позволим усталости помешать написанию правдивой статьи, - хитро усмехнулся Макс. *** Их путь лежал через районный универсам. На входе Макс поздоровался с выходящими оттуда работниками, с которыми десять минут назад распрощался в цеху. Джордж смущенно кивал. В самом магазине Джордж тоже заметил знакомые лица. Бо́льшую часть – в алкогольном отделе. - Алкоголь же до семи, - прошептал Джордж в ухо Максу, слегка коснувшись его плеча. - А у вас в Москве прям после семи не купишь, да? – съехидничал Макс. Он был прав. Подпольная продажа цвела повсюду. Но не в районном универсаме же! – У нас так: хорошо поработал, значит можешь хорошо выпить, - констатировал Макс. Макс сам особо не пил. Он вообще весь этот театр разыгрывал исключительно для Джорджа. Алкоголизм был настолько вплетен в жизнь завода, что умолчать о нем было нельзя. В сумраке угасающей страны ее граждане видели свет в отблесках бутылки. Мужики бухали до глубокой ночи, а потом как ни в чем не бывало шли на завод. Но сколько бы мощи в них ни было, однажды тело давало сбой. И хер с ними с планами, Макс молился, чтобы его ребята следующим утром просто были живы. Макс взял две по ноль пять. Взглянув на джорджеву комплекцию, он вернул одну бутылку на полку. Джордж стоял поодаль и переговаривался с мужиками, которых он видел в цехе. Некоторые из них каким-то неведомым Максу образом уже были навеселе. Свет ламп с потолка освещал Джорджа сверху, глаза его были в тени, что добавляло драматизма его обеспокоенному лицу. У журналиста по кирпичикам складывалась картина того, как живет этот город. Его пугало, сколько еще городов по всему Советскому Союзу живут точно так же. Джордж выделялся среди покупателей универсама, одетых в одинаковые рубашки от «Большевички». Свой испачканный пиджак Джордж сменил на темно-зеленое поло, а штаны были светлого оттенка, сшитые по фигуре из хорошей ткани – таких здесь не купишь. Он был немного выше среднего, его лицо и тело были аристократически утонченными. Внимательные глаза выдавали человека умного; аккуратно уложенная модная стрижка выдавала человека богатого. Макс заметил, что засмотрелся. Джордж не обращал на него внимания, поэтому Макс позволил себе смотреть дальше. Что-то в мягких жестах москвича его завораживало. То, как он хмурил брови, заглаживал назад челку всей ладонью, пропуская волосы через пальцы, сосредоточенно кивал, слушая собеседника – все это вызывало в Максе какое-то странное чувство, будто он это уже где-то видел. Осознание заставило его покраснеть: Джордж напоминал ему его мать, Софью, самого нежного и внимательного человека в его жизни. Мысли о матери сделали его сердце тяжелым. Ради него она оставалась с отцом все его детство, но как только Макс поступил в Ленинград, его родители развелись, и мать уехала в родной Свердловск к своим родителям. Вырваться в гости в такую даль чаще чем раз в год у него не получалось, а скучал он безмерно. Пить водку вдруг показалось ему не такой уж плохой идеей. Джордж оглянулся на Макса и вопросительно поднял брови. Макс гордо продемонстрировал ему свою покупку и указал на выход. *** До квартиры Макса они шли молча. Макс видел по лицу журналиста, что сейчас у него в голове пишется какой-то абзац статьи, и не мешал. В ответ на звон ключей за дверью квартиры раздалось тонкое мяуканье. - Джими, я дома, - нежно сказал Макс, беря на руки пятнистого кота. - У Вас кота зовут Джимми? - Можно уже на ты. Да, Джими, с одной «м». В честь Хендрикса, - Макс повернулся к Джорджу, желая увидеть его реакцию. - Не думал, что в Сызрани знают, кто это… - задумчиво произнес Джордж и огляделся по сторонам. В принципе, основные тренды советского интерьера были соблюдены. Обычная тесная однушка с линолеумом, имитирующим паркет, ковер на стене над софой в зале, белый деревянный стол в кухне и две побитые жизнью табуретки. Признак притворного достатка - сервант, конечно же, в котором стояли белые тарелочки с голубыми ободками. Ими никто не пользовался. Быт был холостяцкий, и Джордж отметил про себя, что он не удивлен, что Макс не женат. Софа, по-видимому, служила и кроватью, а вешалкой для одежды выступал рядом стоящий стул со спинкой. На полу лежал одинокий носок, который Макс торопливо запинал под софу. - Беспорядок чутка, - смущенно сказал он, - надо хоть прибраться. - Ну мы же пишем правдивую статью, - Джордж смаковал это «мы», как будто они вдвоем планировали идеальное преступление. – Брось все как есть. Макс улыбнулся и рукой пригласил пройти на кухню, где они сели на опасно скрипящие табуретки. Макс достал из холодильника рыбную консерву, нарезал немного черного хлеба и оторвал перья зеленого лука, проросшего из луковицы в стакане на окне. Разлил по первой, в рюмки – со стаканами москвича бы слишком быстро уработало - они чокнулись и махнули. Макс очень хара́ктерно занюхнул выпитое смятым пером лука, Джордж закусил хлебом. - Жора, я правильно помню? - начал Макс. - Джордж, если можно. - Ого. Но я понимаю. Они немного помолчали, пока Джордж осматривал кухню. Мебель была старая, дверцы шкафов были немного перекошены. Джордж не понимал, было ли это от недостатка денег или от недостатка внимания. Он решил, что Максу просто было все равно. Он ведь бо́льшую часть дня проводил не здесь. - Вы… Ты. Ты со своим рвением и талантом должен быть в Москве, а не здесь, - задумчиво сказал Джордж. - А кто тогда будет здесь? – задал риторический вопрос Макс, разливая по второй. – Я свой город люблю. Я тут родился и вырос. Тут каждая улица для меня воспоминание. - У меня не так. Я бо́льшую часть времени дома сидел, книжки читал. Отец хотел привить мне безупречную грамотность. - А мой меня на завод таскал с малых лет. В первый раз мне мелкому в турбинном цехе от шума перепонку порвало, из уха кровь пошла. Так он вытер просто, и мы дальше пошли, - посмеялся Макс. - Я боялся сказать, что не слышу на одно ухо. Думал, вот отец на заводе сколько работал и не оглох, а я такой слабак что ли – взял и в первый день оглох. Мать тогда ему чуть голову не открутила. Джордж не думал, что это смешно. Но он понимал, что и сам часто ударялся в шутки насчет того, что причиняло ему боль. - А администрация города вообще делает что-то, чтобы вам помочь? – Джордж спросил, зная ответ заранее. – Им же выгодно, чтобы завод продолжал делать продукцию для Москвы. - А он и так делает, - горько сказал Макс. – Тут у людей особо выбора нет. Сколько платят, столько платят. Лучше, чем бомжом в подворотне валяться. - Но у заводов же всегда была инфраструктура, собственные садики для детей работников, досуговые учреждения. А мне ребята говорят, детей в садик возят за тридевять земель. - Да брось, - зашипел Макс, — Это все умерло уже давно. Оптимизация. Клуб уже на ладан дышал, когда я пришел. Я жаловался, жаловался, к председателю горсовета ходил, меня на три буквы все вежливо посылали. В администрации уже пальцем у виска крутили, типа, идиот какой-то, на что он надеется. А я надеюсь. Что жить нормально можно, надеюсь. И тогда Макс начал рассказывать, каким он видит свой завод. Мужчина знал каждую деталь там лучше, чем всякие депутаты и проверяющие. Он расписывал в подробностях, как можно все поменять. Джордж завороженно слушал его и поражался, насколько подробно у Макса в голове была расписана стратегия. Он учел все, что знал, а что не знал, высчитал. Макс знал и математику, и человеческую природу. Рассказывая свое видение, он горячился в выражениях. Макс мечтал, и Джорджу так хотелось обнять его и сказать, что все сбудется. Что эта страна не разваливается на куски, медленно унося с собой их драгоценную молодость. Что Макс обязательно дождется, когда сотни умов, таких же, как и он, ринутся менять этот мир. Они пили одну за другой, Макс обильно курил папиросы. Даже открытая форточка уже не спасала от жары – лицо инженера было красным и потным от количества алкоголя и от собственного неистовства. Он расстегнул рубашку полностью, а спустя время и вовсе скинул ее с себя. В сигаретном дыму коренастое тело мужчины расплывалось и Джорджу казалось, что если он осмелится дотронуться до белой кожи, она тоже окажется просто дымом. Джордж достал фотоаппарат и взвел затвор, чтобы запечатлеть тающую фигуру молодого инженера. Сделав несколько кадров, он понял, что пленка закончилась. Уже пьяный, он рылся в сумке, пытаясь найти новую кассету, но так и не нашел. Со злостью он откинул «Зенит» в сторону, как будто фотоаппарат был виноват в том, что Джордж не сможет запомнить этот вечер. Пытаясь унять разгорающееся в нем раздражение, Джордж попробовал закурить. От крепкого табака он согнулся и закашлялся; Макс присел около него, чтобы проверить, все ли в порядке. Он слегка похлопал его по спине, и оставил руку там, успокаивающе поглаживая Джорджа, когда тот начал плакать от осознания собственного бессилия. Макс заглядывал ему в лицо, беспрерывно спрашивал: «Ты чего?», а Джордж просто не знал, что ему теперь со всем этим делать. Макс обнимал его, пытаясь успокоить, гладил его по волосам, шептал какую-то нежную чушь, и ему было почти хорошо, почти не страшно. Макс не отпрянул, когда Джордж поцеловал его в щеку. Наоборот, он подался вперед, пытаясь заполучить еще один поцелуй. Он взял ладони Джорджа в свои, мягко прижал их к своей груди. Джордж уткнулся носом в его бровь и шумно выдохнул. Они просидели так минуту, две или три, пока Макс не поднял голову и не впечатал свои губы в уголок рта Джорджа. Джордж высвободил руки, чтобы схватить инженера за волосы и не дать ему увернуться от очередного поцелуя. Макс не собирался уворачиваться – вместо этого он подхватил Джорджа под бедра и поднял со стула. Поцелуи Джорджа были влажные и слегка соленые от слез; Макс чувствовал, как тонкие руки беспорядочно двигаются по его обнаженному торсу, и, пока он нес журналиста по коридору в комнату, шатаясь от стены к стене, он искренне наслаждался каждой секундой. Упав на софу, Макс дал волю рукам и задрал темно-зеленое поло Джорджа вверх. Джордж отстранил Макса на секунду, чтобы снять ненужную одежду. Чем бо́льшая поверхность их кожи соприкасалась, тем легче становилось дышать. Макс прижимал Джорджа к себе, Джордж обхватил Макса ногами, и они целовались, пока в незаклеенные щели оконных рам пробивалась свежесть глубокой летней ночи. Так они и заснули, и ничто не могло заставить их разомкнуть объятия. *** Антон Волков тяжело вздыхал, читая статью Георгия Рассолова. Научрук Джорджа понимал, что его подопечный написал все как есть, без прикрас. Это была великолепная статья - жесткая, обличающая, бескомпромиссная. Это была та журналистика, которой стране так не хватало. - Жора, никто это не опубликует, - сочувствующе покачал головой Антон. - Я знаю, - ответил Джордж. – Я думал, может Вы в курсе, кто может помочь с самиздатом. - Подумай, если тебя найдут, ты пойдешь по семидесятой. Это до семи лет. Джордж коротко кивнул. Антон, не отрывая взгляд от студента, нехотя достал свою записную книжку и вырвал из нее страницу. - По первым трем номерам. Пароль «Звоню по поручению Виталия Петрова». *** Его забрали прямо с лекции по этике. Возможно, стоило выбрать более неочевидный псевдоним чем «Жорж Расселл», но, по сути, он не особо хотел скрываться. Он напечатался сразу в нескольких самиздатных газетах. Экземпляры его статьи передавались под столами в московских кафе, в темных парадных Ленинграда, тайно вывозились между сложенными в чемодане рубашками в Елец, Железногорск, Ишим, Магадан. Допросы, допросы, допросы, слезы его матери, ошарашенное лицо отца, снова допросы. Суд приговорил его к пяти годам. Антон Волков пытался свидетельствовать в его пользу, убедить судью, что Джордж попал под дурное влияние буржуазной пропаганды и понимает свою ошибку, но это не особо помогло. И все же, Джордж был благодарен за попытку. Он вышел из тюрьмы, когда в Советский Союз уже пришла гласность. Отбывал в Копейске – в мае тут цвели яблони, и Джордж жадно вдыхал их запах, пока легкий ветер гладил его по волосам. Он доехал на автобусе до Челябинска, где взял билет на поезд до Сызрани. В долгой дороге он наконец-то выспался. Сызрань не особо поменялась, на первый взгляд. Лица стали свежее, чему виной была, видимо, горбачевская антиалкогольная кампания. До завода Джордж решил дойти пешком. Открыв знакомую дверь, он услышал шум цехов, и невольно улыбнулся. В фойе висела новая информационная доска, на которой красовалось фото Мэлса Ферстаппова – он теперь был директором завода. Джордж рассматривал другие фотографии, замечая знакомые лица. В нижнем углу доски он заметил газетную вырезку, заботливо убранную под стекло. На вырезке была черно-белая фотография завода, над которой красовался заголовок «НАСТАЛО ВРЕМЯ МЕНЯТЬ ЭТОТ МИР». Джордж недовольно цокнул языком. Сейчас бы он мог придумать что-нибудь получше. Тогда же он услышал, как в коридоре резко оборвались чьи-то шаркающие шаги. Медленно повернув голову, он увидел изумленное лицо Макса. Инженер отбросил в сторону папку с бумагами, которая его больше не интересовала, и со всей силы впечатался в Джорджа, крепко прижав его к себе. Джордж мягко обнял Ферстаппова в ответ. И ничто не могло заставить их разомкнуть объятия.