Метки
Описание
Она так и не сказала, что любит его. И он вдруг понял, что не может этого спросить, и не может потребовать. Он согласен любить её сам. Он привык любить её сам.
Голос
02 августа 2026, 05:25
Грейс проснулась от криков за окном. Первые несколько секунд она не могла понять, где находится, и подскочила на кровати, испугавшись. Лежащая на боку тумбочка. Разорванный торшер, с лесок которого скатились и рассыпались крупные гранёные стеклянные бусины.
Когда она встала, то ощутила в ступне ноющую боль. И в голове. Опоясывающую, всепоглощающую боль. Она скривила лицо и сощурилась, подходя к окну — источнику громкого звука.
Секьюитрон держал в клешне предплечье какого-то, судя по виду, торчка. Всё было хорошо видно — кажется, номер, в котором проснулась Грейс, находился примерно на четвёртом этаже.
— Я видел её! Вчера она вышла из «Лаки 38» и отправилась сюда, в «ТОПС»! Я всю ночь её тут караулил! Впусти меня! — На этих словах он попытался высвободить руку, но секьюитрон, лязгнув, скрутил ему и вторую, как преступнику.
— Сожалею, но мы не разглашаем конфиденциальную информацию о наших гостях. Я вынужден сопроводить вас, — проскрежетал он и поехал в сторону выхода со Стрипа. Парень поволочился за ним, едва успевая переставлять ноги. Он что-то протестующе прохныкал, поворачивая голову в сторону «ТОПС»…
Грейс быстро задвинула шторы. От яркого солнечного света её замутило.
Не только от него.
Выйдя из душа, она обнаружила в перевёрнутой тумбочке какую-то одежду. Это было довоенное платье в клеточку, похожее на то, что она надела после того, как проснулась у Франта в номере. Она развернула его — ткань на ощупь была накрахмаленной, почти хрустящей, словно только это удерживало платье от того, чтобы оно не рассыпалось в прах. Грейс оно не понравилось. Раньше ей было всё равно, что надеть. Сейчас ей стало всё равно настолько, что одежда выполняла лишь одну функцию: делала её хорошенькой дурочкой. А в этом платье она выглядела как фермерша.
При этой мысли у Грейс всё сжалось внутри. Она вновь увидела перед глазами экран Виктора с моргающей на нём тонкой белой полоской, пытающейся подняться наверх и снова оказывающейся на том же месте. Почему именно она так въелась ей в голову? Потому что в это время на экране высвечивалась фотография деревянного креста на неизвестном кладбище, а на нём — надпись: «Рэд Браун-Форман».
Всё ещё видя перед глазами и этот кадр, и пелену слёз, размывающую всё вокруг, она надела вчерашнее порванное платье и, за неимением обуви, пошатываясь от похмелья и хромая, пошла босиком в «Лаки 38», оставляя на красном ковре крупные капли, стекающие с её мокрых волос. Она вышла через главный вход и прошла по Стрипу, вызывающе высоко держа голову.
Узнав о смерти отца, она решила перестать копить деньги за собственную поимку. Потому что ей стало всё равно, что с нею будет. Она лишилась своей главной возможности — возвращения домой. Молиться было бессмысленно — молитвы не воскрешают мёртвых. Единственными вещами, которые ещё вызывали у неё хоть какие-то эмоции, были Бенни и безлимитный (за счёт заведения) алкоголь, от которого ей становилось всё лучше и всё хуже. А ещё она боялась, что Хаус попросит её покинуть «Лаки 38». Ей стало привычно жить здесь. Удобно. Спустя несколько лет унизительных скитаний двести квадратных метров собственных апартаментов, горячая чистая вода, вкусная еда без привкуса радиации и двухметровая мягкая кровать стали иметь для Грейс значение. Поэтому она каждый день исправно отчитывалась мистеру Хаусу о том, что видела и слышала на Стрипе, что волнует местных, чем они недовольны и так далее. Это тоже было одной из причин, по которым Грейс стала выпивать: слушать такие разговоры часами было невообразимо скучно. Об этом она думала, пока сидела в автоматическом кресле, которое накручивало ей кудри и пудрило лицо. Грейс смотрела на фонтан и слушала плеск воды, пытаясь унять бесконечную винтовую лестницу этих мыслей, уходящую в тёмную глубину.
Грейс не любила пышные платья. Она носила то, что до войны считалось ночными сорочками. Больше ни у кого на Стрипе не было таких платьев. Облегающие, с открытыми руками и декольте, струящиеся, шёлковые, кружевные, полупрозрачные. Их можно было носить на голое тело. В них не было жарко. В них на Грейс пялились все: и мужчины, и женщины.
Зелёный монитор моргнул, и лицо мистера Хауса перекрутилось снизу вверх. Он внимательно осмотрел Грейс, хотя она никогда не понимала, действительно ли изображение на экране способно смотреть.
— Должен признать, сегодня вы выглядите так, будто это было сделано намеренно.
Грейс не стала опускать взгляд на тонкое кремовое платье, сквозь которое просвечивала грудь. Это правда было намеренно. В голове продолжало гудеть, гул сливался с жужжанием огромного монитора. Она подняла ладонь к виску, отпечатывая на ней слой пудры и румян.
— Вчера в «ТОПС» ничего особенного не произошло, — хрипло начала она, разговаривая впервые за день.
— Вы выпили одиннадцать коктейлей, разбили двадцать три единицы посуды, повредили барную стойку, прошли по ней босиком и едва не раскололи себе череп о пол.
Грейс от стыда вызывающе вцепилась глазами в монитор.
— Откуда вы знаете? Значит, Франт рассказал? Или Бенни? Вы доверяете им больше, чем мне?
— Бухгалтер «ТОПС» прислал счёт за двадцать три единицы посуды и ремонт барной стойки. К счёту прилагалось описание причины ущерба.
Грейс отвела взгляд. Перед ней снова возник Бенни, сосредоточенно сидящий у кровати с её ступнёй в горячих руках. Потом кровать взлетела над полом, и этот образ разбился вместе с торшером.
— Я думала, вы получаете информацию только через секьюритронов.
— Через секьюритронов я получаю то, что люди готовы произнести в присутствии моих секьюритронов. На Стрипе даже самые пьяные знают, кому принадлежат их микрофоны.
— Тогда откуда вы вообще всё узнаете?
— Счета. Заявки на ремонт. Расходы. Перемещения денег. Сотрудники, которые предпочитают доложить о происшествии раньше, чем я обнаружу его самостоятельно. Люди лгут значительно хуже, чем ведут бухгалтерию.
— Тогда зачем вам я?
— Потому что при виде человека люди продолжают разговаривать.
— При виде меня?
— Особенно при виде вас.
Грейс сощурилась.
— Потому что я дура?
— Потому что вас считают дурой. Не путайте эти вещи. Второе является преимуществом.
— Тогда почему вы ничего не сказали про прошлые разы?
— А что именно я должен был сказать?
— Не знаю. Наорать на меня. Уволить.
Динамик издал короткий сухой звук. Грейс не сразу поняла, что мистер Хаус рассмеялся.
— Уволить вас было бы сложно. Для этого пришлось бы сначала признать, что вы были приняты на работу.
— Вы же мне платите.
— Я оплачиваю ваши расходы. Между этими понятиями существует значительная разница.
Грейс посмотрела в сторону лифта. Джейн и Мэрилин стояли там неподвижно, но обе повернули мониторы с нарисованными лицами в её сторону.
— Я больше не хочу получать задания за пределами Стрипа, — глухо сказала Грейс. Это было своеобразным признанием своей верности и готовности служить.
— Почему?
— Потому что мне больше некуда возвращаться. — Голос предательски дрогнул.
Тон мистера Хауса стал таким жёстким, каким она никогда его не слышала.
— Ваши отчеты стали однообразны. Вы видите только бар и еженедельные собрания. Сотрудники Семей сообщают мне то, что им разрешают сообщать их руководители. Секьюитронов не пускают внутрь казино, а при появлении моего экрана люди внезапно начинают обсуждать погоду. Мне нужен независимый источник внутри.
— И этот источник — я?
— Вы чужая. У вас нет семьи на Стрипе, доли в казино, старых обязательств или людей, которых можно использовать против вас. Вы зависите от меня, а не от них.
— Я половины не понимаю из того, о чём они говорят, — сказала Грейс, про себя добавив: «А ты наполовину ошибаешься во мне».
— От вас не требуется понимать. От вас требуется слушать и точно пересказывать. Понимать буду я.
— И после вчерашнего вы всё ещё считаете меня полезной?
— Пока стоимость разбитой вами посуды ниже стоимости ваших отчетов, вы остаетесь рентабельной.
Грейс скривилась. С недавних пор она знала значение этого слова.
— Как приятно это слышать.
— Я не пытался доставить вам удовольствие. Вчера вас видели несколько десятков человек. После вашего выступления на барной стойке ещё больше людей запомнят ваше лицо.
— Это не было выступлением… — слабо возразила Грейс.
— В Нью-Вегасе выступлением становится всё, за чем достаточно долго наблюдают. Сегодня в театре «ТОПС» проходит прослушивание для новой программы. Вы примете в нём участие.
Она недоверчиво уставилась на экран.
— Что?
— Прослушивание. Обычно человек выходит на сцену и демонстрирует способность, за которую ему впоследствии платят. В вашем случае это будет пение.
— Я не певица, — отрезала Грейс.
— Вы неплохо поёте в душе.
Грейс медленно повернула голову к Джейн.
Та немедленно отвернулась.
— Вы меня слушали?
— Вы живете внутри моего здания.
— Это не ответ.
— Это исчерпывающий ответ.
Грейс вспыхнула.
— Я не буду петь перед ним.
— Петь придется потому, что ничего другого, пригодного для сцены, вы пока не продемонстрировали.
— Он меня не возьмет.
— Возможно. Тогда я узнаю, насколько сильно личная неприязнь влияет на его деловые решения.
— А если возьмет?
— Вы продолжите делать то, что делаете сейчас. Только эффективнее.
— Шпионить. — Грейс ухмыльнулась.
— Слушать. Посетители казино охотно разговаривают при официантах, танцовщицах и певицах. Люди смотрят на женщину на сцене, но редко задумываются о том, что у неё есть уши. Кроме того, публичная должность даст вам законное основание находиться в служебных помещениях «ТОПС».
— Значит, вы всё же хотите сделать из меня шпионку.
— Нет. Шпион должен понимать, что делает. Я хочу сделать из вас певицу.
— Почему вы не наймёте кого-нибудь, кто понимает, что делает? — Грейс начала раздражаться от этих уколов. Потому что они были обоснованны.
— Потому что человек, умеющий это делать, будет достаточно умён, чтобы работать не только на меня. Вы же пока не умеете даже скрывать похмелье.
«А если меня начнут узнавать по плакатам?» — вдруг подумала Грейс. Она вспомнила мужчину под окном. Его выкрученные руки, болезненное лицо и взгляд, приклеившийся к фасаду «ТОПС».
— Бенни точно не возьмёт меня, — со странным чувством уверенности сказала она. Будто знала его. По-настоящему знала. Он не захочет таких проблем. Он не любит проблемы. И проблемных.
— Вы приписываете ему больше власти, чем у него сейчас имеется.
— Тогда зачем вообще нужно прослушивание? Просто прикажите ему меня взять, — с долей надежды сказала Грейс. Она понимала, почему это не сработает, но нервничала при мысли о прослушивании. По-настоящему, по-живому. Но это чувство было… приятным. Заставляло забыть обо всём происходящем вокруг.
— Если я прикажу, он будет уверен, что вы поставлены следить лично за ним. Если вы получите место благодаря собственному голосу, он будет уверен в этом лишь на девяносто семь процентов.
Грейс неожиданно фыркнула. Смех тут же отозвался болью в голове.
— Во сколько?
— В два часа.
— Сейчас почти два…
— Именно поэтому этот разговор начинает меня утомлять.
«Это взаимно», — подумала Грейс.
Она развернулась к лифту.
— Грейс.
Она остановилась.
— До прослушивания не выпивайте.
— Я и не собиралась, — процедила она, вновь чувствуя стыд.
— В таком случае это будет первый приятный сюрприз за сегодняшний день. И ещё. Вы стали намного лучше строить предложения. Это похвально.
Золотые двери лифта раскрылись. Грейс шагнула внутрь и после того как они закрылись и лифт поехал вниз, показала зелёному экрану средний палец со свежим маникюром.
— Джейн, — спокойно произнес Хаус.
— Да, мистер Хаус? — с придыханием ответила Джейн.
— Добавьте этот жест в её еженедельный отчёт.
Фрисайд не заметил его появления.
Он вошёл через северные ворота вместе с караваном и, поднимая пыль, некоторое время шёл среди обезкоженных браминов, покачивающихся тюков и людей, перекрикивающих друг друга из-за цены на патроны. Потом караван свернул, скрывшись за пеленой дорожной пыли, а мужчина продолжил движение один.
На него посмотрели только несколько раз.
Один раз — торговец, решивший, что ему можно продать воду вдвое дороже.
Второй — тощий мальчишка, прикидывающий, легко ли будет срезать ремень с его рюкзака.
Третий — женщина у стены. Она посмотрела на его руки, лицо, одежду и сразу потеряла интерес.
Он выглядел так, будто у него нечего было взять.
Рюкзак висел на одном плече. За годы его ткань выцвела почти до серого, один ремень был прошит леской, а на клапане остались белёсые круги от когда-то прикреплённых значков. Самих значков больше не было.
Мужчина двигался медленно. Не так, как человек, не знающий дороги, а так, как человек, у которого нет причин торопиться на глазах у других.
У «Атомного ковбоя» ветер отлепил от стены край пожелтевшего листа. Бумага хлопала по кирпичу, показывая то надпись, то половину женского лица.
Мужчина прошёл мимо.
Остановился.
Вернулся на два шага назад и разгладил лист ладонью.
WANTED.
На рисунке была девушка с длинными тёмными волосами, острыми ключицами и огромными чёрными глазами. Бумага за четыре года выцвела, линии расплылись от дождя, но мужчина знал каждую из них.
Он знал, почему левая бровь была чуть выше правой. Помнил место, где сломался уголь, из-за чего тень под скулой пришлось растирать большим пальцем. Знал даже, откуда взялась слишком длинная линия рта: в ту ночь у него дрожали руки, и исправлять ошибку он не стал.
Портрет нарисовал он.
Четыре года назад, когда пол в доме Браун-Форманов ещё был разворочен, мебель лежала на боку, а на крыльце не успела высохнуть кровь, Рэда посадили за кухонный стол.
Руки ему связали за спиной. Один глаз заплыл, рассечённая губа окрасила зубы. Он сидел прямо, насколько позволяла приставленная к затылку винтовка, и смотрел не на людей вокруг, а на открытую дверь.
Будто ждал кого-то.
— Волосы? — спросил мужчина со шрамом.
— Светлые, — просипел Рэд.
— Длина?
— До плеч.
— До этого ты сказал, что короткие.
Рэд облизал кровь с губы, улыбнувшись.
— Значит, ошибся.
Приклад врезался ему между лопаток. Стол качнулся, одна из тарелок упала и раскололась у его ног. Рэд согнулся, но не издал ни звука.
— Глаза?
— Голубые.
— Рост?
— Невысокая. Ниже меня намного.
— Возраст?
Рэд замешкался.
— Семнадцать.
Человек за его спиной схватил его за волосы и запрокинул голову.
— Ещё одна ложь — и начнём считать не вопросы, а твои зубы.
Рэд снова медленно улыбнулся разбитым ртом.
— Считайте. Я всё равно считать плохо умею.
Его ударили снова.
Иаго стоял у стены, всё ещё покрытый рыжей пылью каньона. На рукаве засохла чужая кровь, рюкзак был разорван когтями, кепку он потерял. Он уже рассказал остальным, что Гарри и Сандра погибли, что камень исчез и что возвращаться вниз бессмысленно.
Ему поверили.
Рэду — нет.
— Нарисуй её, — приказал мужчина, бросая на стол лист и кусок угля.
— Не умею, — сипло ответил Рэд.
— Тогда будешь учиться.
Тонкие пальцы Рэда не сумели даже удержать уголь. Он несколько раз провёл им по бумаге, оставив кривое чёрное пятно, похожее на человеческую голову лишь потому, что находилось там, где она должна быть.
Человек со шрамом раздраженно вырвал рисунок и смял.
— Иаго.
Он не сразу поднял глаза.
— Ты видел девчонку ближе всех. Рисуй.
Лист положили перед ним.
Иаго сел напротив Рэда. Тот впервые перестал смотреть на дверь и перевел взгляд на него.
Они узнали друг друга.
Рэд понял это по тому, как Иаго взял уголь. Иаго — по тому, как лицо напротив вдруг побледнело под кровью и пустынным загаром.
— Светлые волосы, — не моргая, повторил Рэд. — Короткие. Маленькие глаза. Она низкая и толстая. На верхней губе шрам.
Иаго не задал ни одного уточняющего вопроса.
Он помнил пятнадцатилетнюю девочку, которую держал, пока её били. Заплывший, совсем как сейчас у отца, глаз. Пыльные косы. Тонкие пальцы, вцепившиеся в лямку его рюкзака над каньоном. Длинное тело, которое едва не утянуло его следом.
Он нарисовал волосы длинными и тёмными.
Глаза — большими и чёрными.
Сделал лицо чистым, без синяков и засохшей крови. Смягчил скулы, выровнял разбитую губу и добавил несколько лет, чтобы портрет не устарел слишком быстро.
Рэд следил за каждым движением угля.
Когда Иаго закончил, мужчина со шрамом поднял лист к лампе.
— Похожа?
Рэд долго смотрел в нарисованные глаза дочери.
— Нет.
Рэда подняли со стула. Он почти упал, не сумев опереться связанными руками, но его поймали за ворот рубашки и поволокли к выходу.
На пороге он уперся ногами.
— Она не вернётся, — выдохнул он. — Вы её никогда не найдёте.
Человек со шрамом приставил дуло к его боку.
— Значит, ты нам больше не нужен.
Они вышли в темноту.
Иаго остался сидеть за кухонным столом. Перед ним лежал законченный портрет, рядом — смятый рисунок Рэда и выбитый зуб в маленькой лужице крови.
За стенами дома раздался глухой удар.
Потом ещё один.
Больше Рэд не кричал.
Теперь тот же рисунок висел на стене Фрисайда, размноженный сотни раз довоенным ксероксом.
Иаго провёл большим пальцем по тёмному пятну под нарисованной скулой. Отсканированный уголь не мог размазаться, но движение осталось прежним.
Он оторвал плакат от стены.
Под ним оказались ещё два, наклеенные один на другой. На нижнем дождь размыл лицо почти полностью, оставив только рот и тёмные пятна глаз.
Он сложил верхний лист вчетверо и убрал во внутренний карман.
Три дня назад ковбойский секьюитрон спрашивал людей о Рэде Браун-Формане.
Роботу показали деревянный крест.
Робот долго стоял перед ним, неподвижно дымя нарисованной сигаретой. Потом развернулся и поехал обратно той же дорогой, которой прибыл.
Иаго не последовал за ним. В этом не было необходимости.
В Мохаве существовало только одно место, куда возвращались секьюитроны мистера Хауса.
Навстречу мужчине проехал другой робот. В одной клешне он держал выкрученную руку худого, дёргающегося парня.
— Я видел её! — хрипел тот, волочась рядом. — Она здесь! В «ТОПС»! Я всю ночь ждал!
Секьюитрон продолжал движение, нисколько не ускоряясь и не замедляясь.
Иаго уступил им дорогу.
Парень повернул к нему испуганное лицо, словно надеялся получить помощь. Мужчина посмотрел сквозь него и двинулся дальше.
У ворот Стрипа лампы горели даже днём. Неон безуспешно соревновался с солнцем, размазывая по металлу слабые розовые и голубые пятна. Пять секьюитронов стояли полукругом, отделяя город от тех, кому в него не полагалось попадать.
— Предъявите паспорт или пройдите проверку платежеспособности.
Иаго достал сложенный документ.
Бумага была настоящей. Печать — нет.
Красный луч прошёлся по ней сверху вниз.
Задержался.
Иаго не изменился в лице. Лишь большой палец медленно поглаживал стертый край рюкзачной лямки.
— Добро пожаловать на Стрип!
Документ вернулся в его руку.
Ворота разъехались.
Он убрал паспорт, не взглянув на него, и вошёл туда, куда за четыре года слухи ни разу его не приводили.
На Стрипе его тоже не заметили.
Он прошёл мимо «Лаки 38». Не поднял головы к верхним этажам. Не задержался рядом с воротами. Не стал спрашивать, кто живёт внутри.
Тощий парень, которого увозил секьюритрон, уже дал ему ответ.
У входа в «ТОПС» стояло несколько девушек в ярких платьях, мужчина со шляпой фокусника и близнецы в одинаковых рубашках. Они курили, переговаривались и по очереди заглядывали в бумагу, прибитую рядом с дверью.
ОТКРЫТ НАБОР НА НОВУЮ ШОУ-ПРОГРАММУ.
ПРОСЛУШИВАНИЕ В ТЕАТРЕ «ТУЗ».
14:00.
Иаго вошел вместе с ними.
Охранник у дверей вытянул руку.
Мужчина без возражений выложил на стол револьвер с потертой рукоятью и складной нож.
— Больше ничего?
Он вывернул карманы. Несколько крышек. Спички. Обломок карандаша. Свернутый носовой платок.
Охранник наскученно подтолкнул к нему металлический номерок.
— На выходе получишь.
— Спасибо.
Это было первое слово, которое мужчина произнес с момента появления во Фрисайде.
Внутри пахло табаком, духами и старым ковром. Кандидаты на сцену собирались возле театра, мешаясь с посетителями казино. Мужчина не присоединился ни к тем, ни к другим. Он оказался рядом с ними, а через несколько секунд уже сидел в последнем ряду театра «Туз», под неработающей лампой.
Никто не спросил его, кто он. Выступающие сменяли друг друга. Он ждал, не зная чего.
На сцене девушка с широкими бёдрами запела так истошно, словно хотела, чтобы её было слышно на дамбе Гувера. За столом перед сценой сидели двое.
Первого нельзя было не заметить.
Клетчатый пиджак, идеально уложенные волосы, массивные руки и металлический ошейник с красным огоньком. Он почти не смотрел на певицу. Курил, опустившись в кресле так низко, будто происходящее оскорбляло его лично.
Второй был моложе. Светловолосый, аккуратный, с ровной спиной и листами в руках. Он старательно изображал внимание к сцене, но часто косился на первого.
Иаго отметил это.
Девушка допела. Наступила непривычная тишина, в которой клетчатый человек долго рассматривал кончик сигареты.
— Нет, — сказал он.
— Но, мистер Бенни…
— Я сказал «нет», а не «убеди меня своей трагической историей».
Девушка убежала за кулисы.
Светловолосый что-то отметил в бумагах.
Из боковой двери вошла новая кандидатка.
Иаго сначала увидел только платье — кремовое, тонкое, почти не скрывающее смуглое тело. Потом длинные волосы, уложенные крупными волнами. Потом лицо с подчёркнутыми тёмными глазами.
Он смотрел на неё спокойно.
Слишком высокая. Слишком ухоженная. Слишком взрослая.
Не она. Очередная ошибка.
— Грейс Браун-Форман, — прочитал распорядитель.
Пальцы Иаго едва заметно сжали подлокотник.
Девушка остановилась посреди сцены. Яркий свет софита заставил её сощуриться. Она разглядела Бенни и выпрямилась, как струна.
Он тоже выпрямился, рука с зажжённой сигаретой застыла у лица.
Красный огонёк на ошейнике мигнул.
— Мисс Браун-Форман. Рад видеть, что сегодня вы твёрдо стоите на ногах.
— Благодаря вашей вчерашней помощи, мистер Бенни, — сладко растянув последние слова, ответила Грейс.
Его лицо тоже стало любезным:
— Похоже, мисс Браун-Форман, сегодня вы предпочитаете испытывать моё терпение издалека.
— Поэтому я и стою на сцене, мистер Бенни.
Его взгляд неторопливо прошёлся по её платью и вернулся к лицу. Он затянулся, не отрывая от него глаз. Выдохнул, и дым заклубился наперерез свету софита.
— Боюсь, даже с такого расстояния вы всё равно слишком близко, — серьёзно сказал он.
Грейс улыбнулась — сперва скромно, а затем широко и очень обаятельно:
— Не так близко, как вчера ночью.
Пальцы Бенни чуть сильнее сжали сигарету. Её вспыхнувший кончик, оборвавшись, полетел вниз, мимо пепельницы. Среди группки ожидающих и проваливших прослушивание пронёсся возмущённый гул. У Франта покраснели уши и заколотилось сердце. Он поражённо обернулся к Бенни, приоткрыв рот. Тот затянулся с нескрываемым удовольствием и вновь, ещё расслабленнее, осел в кресле, скользя по Грейс крайне довольным взглядом.
— И что же привело вас обратно при свете дня?
Грейс опустила взгляд на его руки. Медленно, так, чтобы он успел это заметить. Потом снова посмотрела ему в глаза.
— То, что неприлично обсуждать при полном зале.
С задних рядов, сквозь общий шёпот, Иаго отчётливо услышал завистливое «шлюха».
Бенни засмеялся, не отрывая от неё глаз.
Иаго не засмеялся. Он смотрел на её пальцы. Длинные пальцы были сцеплены перед животом, но большой палец двигался, снова и снова растирая середину ладони, выдавая нервозность. Грейс вновь улыбнулась Бенни, медленно повернула голову в сторону перешёптывающихся, посмотрела на них с добрым снисхождением и наконец кивнула распорядителю.
Распорядитель, выйдя из оцепенения, поставил пластинку. Ассистент поставил перед ней стойку с микрофоном. Грейс подошла к ней и обхватила микрофон обеими руками. Он был холодным.
Свет ярче лёг на обнажённые плечи и прочертил ключицы. Ещё несколько минут назад её платье казалось просто красивым. Теперь казалось, что его на ней нет и это её кожа так переливается и блестит. Грейс не выгнула спину, не выставила ногу и не попыталась принять одну из поз, принимать которые её учили Мэрилин и Джейн. Она просто подняла голову. Музыка заиграла. Запел саксофон.
В зале прекратились разговоры. Девушка у прохода опустила пудреницу. Другая на полпути перестала снимать туфлю. Даже Франт, всё ещё красный после услышанного обмена репликами, перестал перекладывать бумаги.
И Бенни больше не улыбался.
Его взгляд не блуждал по её телу, как прежде. Теперь он застыл на её лице — сосредоточенный, почти неподвижный.
Эту песню Грейс знала дольше, чем большинство молитв.
Когда ей было семь, Рэд нашёл в развалинах старого мотеля коробку довоенных пластинок. Почти все были расколоты, но парочка уцелела. Проигрыватель в их доме работал только тогда, когда крышку прижимали кирпичом, а иглу приходилось поправлять после каждого оборота.
Рэд ставил деревянный ящик посреди кухни, вручал дочери большую ложку и объявлял:
— Перед вами выступает Грейс Браун-Форман!
Она забиралась на ящик босиком, прижимала ложку к подбородку, подражая певице с обложки пластинки, и пела единственную песню, слова которой сумела запомнить целиком.
— Kiss me once and kiss me twice, then kiss me once again…
В первых строчках женщина просила поцеловать её несколько раз.
Рэд каждый раз исполнял просьбу буквально: наклонялся, целовал Грейс в одну щёку, потом в другую, а третий поцелуй оставлял на лбу. Грейс хохотала, сбивалась и начинала сначала. Тогда она не понимала, о чём была песня.
Поняла только сейчас.
Первую строчку она спела тихо.
Голос оказался не таким, какого от неё ждали. Не высоким, не звонким и не особенно сильным. Он был глубоким, тёплым, с лёгкой хрипотцой, словно она не пела со сцены, а говорила каждому человеку в зале прямо в ухо.
Распорядитель поднял на неё глаза. Грейс не смотрела на него. Она смотрела на Бенни. Он медленно погасил сигарету, хотя не выкурил и половины.
На второй строчке к пианино присоединился контрабас. Грейс чуть повернула голову, подставляя свету щёку. Волосы соскользнули с плеча. Микрофон оставался у самых губ, и каждый её вдох становился частью песни.
— Haven't felt like this, my dear, since can't remember when… It's been a long, long time…
Она не пыталась никого соблазнить. Она просто пела слова человека, который очень соскучился. И зал услышал именно это. Бенни тоже.
Он подался вперёд, положив локти на колени. Его внимание сузилось до одной точки. Можно было опрокинуть его стол или взорвать рядом динамит — он бы даже не моргнул.
Грейс смотрела на него, потому что смотреть ей было больше не на кого. Но пела она не ему.
На первом повторе припева свет софита сменился на жёлтый свет керосиновой лампы. Кирпич на крышке проигрывателя. Большая ложка в её маленьких руках — такая же холодная, как микрофон. Рэд, сидящий на перевёрнутом ведре и отбивающий по нему ритм.
Однажды Рэд вернулся из города поздно ночью. Всего лишь на несколько часов позже обещанного, но Грейс встретила его на пороге в слезах.
— Тебя очень долго не было.
— Прости меня, малыш.
Грейс делано отвернулась, нахмурившись.
Рэд, несмотря на жуткую усталость, которую он никогда не демонстрировал дочери, по-индейски выскочил перед ней, расставив руки и скорчив рожу. Грейс, продолжая хмуриться, улыбнулась. Он поцеловал её в правую щёку.
В левую.
В лоб.
Голос Грейс дрогнул. Совсем немного — настолько, что можно было принять это за намеренный ход. Она выправила ноту, вдохнула и продолжила.
Её пальцы ещё не дрожали. Сначала только большой палец медленно соскользнул по гладкому корпусу микрофона. Потом безымянный палец один раз стукнул по металлу. Во время куплета задрожала вся кисть. Грейс сжала микрофон сильнее.
Четыре года.
Она думала, что сможет вернуться.
Думала, что привезёт крышки, найдёт отца и всё объяснит. Что он будет кричать. Что она будет кричать в ответ. Что потом они сядут на крыльце своего дома, обнимутся и никогда больше не расстанутся.
Она могла представить его злым. Седым. Больным. Могла представить, что он её ненавидит. Каким угодно.
Но только не мёртвым.
На словах о том, как долго длилась разлука, голос дал тонкую трещину.
Первая слеза скользнула по её щеке. Под софитом она блеснула так ярко, что её увидел даже Иаго. Грейс не вытерла её. Она продолжала петь. Вторая слеза симметрично сорвалась следом. Потом третья. Её голос перестал быть безупречным. В нём появился лёгкий надлом, дыхание стало слышнее, некоторые звуки рождались с усилием. Она больше не исполняла старую песню.
Она прощалась.
Бенни медленно выпрямился.
Удовольствие исчезло с его лица. Осталось полное, безоговорочное внимание. Он смотрел на её мокрые щёки, на побелевшие пальцы, стиснувшие микрофон, и впервые за всё время не пытался скрыть, насколько сильно происходящее его задевает.
Грейс дошла до последнего припева. Она открыла рот, но звука не получилось.
Пластинка продолжала играть. Грейс попробовала снова. Её плечи поднялись на вдохе. Пальцы затряслись так сильно, что микрофон тихо застучал о кольцо на её руке. Она отпустила его.
— Простите, — прошептала Грейс.
Микрофон всё равно донёс её голос до каждого угла театра. Затем Грейс развернулась и ушла со сцены, прикрыв видимую зрителям часть лица дрожащей рукой со сверкающим кольцом. Она шла прямо, пока её не поглотила темнота за кулисами.
Пластинка продолжала играть. Затем кто-то захлопал. Ему ответил другой человек. Через секунду аплодировала уже вся группа ожидающих, включая тех, кто ещё недавно возмущался её поведением. Один из музыкантов поднялся со стула. Распорядитель смотрел на пустое место у микрофона и продолжал хлопать обеими руками.
Только Бенни не аплодировал. Он смотрел на кулису, за которой скрылась Грейс.
Франт первым пришёл в себя.
— Она не закончила песню…
Бенни даже не повернул головы.
— Я заметил.
— Это прослушивание. Остались другие кандидатки.
— Нет.
Франт нахмурился.
— Что значит «нет»?
Бенни наконец посмотрел на него.
— Это значит, что прослушивание закончилось, — сказал он так, будто объяснял что-то несмышлёному ребёнку. После этого он молча кивнул распорядителю, поправил причёску движением руки и быстро вышел из зала. На увещевания других девушек он даже не оглянулся, но, уходя, чуть застопорился, окинув недоверчивым взглядом незнакомого мужчину, сидящего в полумраке на заднем ряду. Тот ответил отстранённым взглядом.
Иаго вспомнил красную скалу, горячую лямку рюкзака под чужими пальцами и разбитое лицо пятнадцатилетней девочки.
«Что шепчешь?
Молитву.
Прости. Утянешь.»
Он узнал её больше по голосу, чем внешне.
Она была жива.
Четыре года назад это могло бы показаться чудом. Теперь это было осложнением.
Человек в последнем ряду перевёл взгляд на Франта, с натянутой улыбкой объяснявшегося перед теми, чья очередь выступить так и не наступила. Когда они, выплеснув на него столько негатива, что Франт вновь покраснел до корней волос, покинули зал, Иаго неслышно подошёл к столу.
— Хорошая певица, — сказал он.
Франт, уже едва контролируя раздражение и обиду, продолжил складывать листы.
— Прослушивание окончено, — пробубнил он.
На бумаги лег недавно сложенный вчетверо плакат, стремительно принимающий свою обычную форму.
Франт увидел знакомые чёрные глаза и замер.
— Где вы это взяли?
— Неважно, — едва слышно сказал Иаго.
— Здесь написано: два миллиона. — Глаза Франта округлились.
— Я умею читать.
Франт медленно поднял голову.
— Кто вы?
— Человек, который знал её до того, как она стала протеже мистера Хауса.
— Тогда почему она ещё жива? — Франт недоумённо вскинул брови.
Незнакомец немного подумал.
— Потому что мёртвой она менее полезна.
Франт посмотрел в сторону сцены, где, казалось, только что стояла Грейс. Перевёл взгляд на незнакомца, сощуриваясь.
— Что вам нужно?
— Разговор с человеком, способным передать информацию мистеру Хаусу.
Франт аккуратно накрыл плакат ладонью.
— Вы уже с ним разговариваете.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.