Amors

            Солнце ещё не успело растлеться в зените: его приветливые лучи настойчиво пробивались продолговатыми зигзагами сквозь окна к стенам. Казалось, оно только и рвалось очертать комнату видимой лишь ему клеткой и ослепить всяк встающего себе напротив: его золотистый свет просачивался сквозь плотную ткань, со смешинкой раскрывая взору песчинки пыли, витавшие у самого подножия двери как одно из неприметных доказательств «творческого беспорядка» омеги, картину которого в сей раз наблюдал Пакóм, скользящей походкой проходя мимо разбросанных бумажек с набросками неудавшихся стихотворений и прикроватного поручня, к тумбе.             — Вновь та же ночь, лишённая сна, — из пухлых уст тихой гладью доносится беззлобная усмешка, искривленная одним уголком. — Юный Господин себе не изменяет.                          Камердинер оставляет поднос для утреннего туалета на тумбе, что так приятно отдавала щекотливой прохладой кожу на огрубевших пальцах и пленила прижаться к себе тыльной стороной ладони, и, захватывая руками завесу, отодвигает её в стороны, не скупясь на солнечный блик и не думая о том, что через пару мгновений он услышит...             — Пако-о-ом...             ...сонное и явно недовольное, протяжное мычание Тэхёна, сладко грезившего в мягкости шелкового белья до поры до времени.             — Прошу-у, не начинай, пожалуйста...             — И Вам доброго утра, молодой граф. — слуга окидывает младшего неестественной улыбкой, — Куриный бульон с вином подан к запоздалой трапезе.             Шатен наклоняется ровной осанкой к полу: тянется подушечками к скомканным клочьям бумаги. Он ловкими движениями пробегается по покоям юнца перед освежающей трапезой.             Взгляд омеги мешкается по размытой фигуре и свет солнца ослепляет светловолосого, отчего ему требуются добрые несколько мгновений, чтобы сосредоточиться на стремительно меняющейся картине того, как черновые листки смываются в мусорный мешок и прислуга покидает комнату на недолгое время.                          Граф корчит лицо, понимая: шансы избежать компанию слуги равны абсолютному нулю и, очевидно, не дадут ничего хорошего из многочисленных наблюдений. Кулачки с болезненной щекоткой сжимаются так, словно молодой господин пришёл обессиленный в конце боя, хотя и на самом деле — ищет в белоснежной пушистости своей массивной кровати возможность укрыться от пары серых глаз.             Он бурчит себе под нос, накидывая на себя близлежащую помятую в пух и прах подушку. Лишь бы наглядно показать, как ему это не нравится.             Тэхёну действительно не нравится, когда ему мешаются под ногами или, как сейчас, прерывают его покой, напоминающий ему каждой своей вещичкою убаюкивающие вечера, в компании Папа́. Особняком он может выделить угловую полку устарелых книжонок с прокусанными страницами, коих старший омега с тёплой улыбкой читал маленькому Тэхёну и рассказывал про них уникальные истории, которые ласкали любопытные ушки. Монсо не оставался равнодушен и к своей небольшой коллекции журналов «Mercure de France», которая активно пополняется с ежесезонными выпусками издательства. В одном из ящиков бережно хранились кусочки тканей с редчайшими цветами и их оттенками — Папá очень любил собирать их. Он и привил эту любовь к красоте и знаниям в чувственном сердце омеги.             Такие мелочи в домашних стенах блондина было несметное количество, и каждая была высоко им ценима.             К слову, о комнатке: он мог бы предупредить своего камердинера, чтобы тот хотя бы напрашивался войти стуком в дверцу. Однако...             Небрежные очертания рисунков, строчки новых стихотворений и вкус серебрянного штифта меж зубов — всё это уносило его в детство, в те вечера, когда Себи́ читал ему вслух при удобном моменте.             Мысленно делает пометку напомнить Пакому об этом сегодня.             Со слабой надеждой в состоянии дрёмы, что, с Божией милостью, не забудет.             Тэхён безмерно чтит традиции своей семьи и искренне любит следовать структуре и безупречно выстроенному порядку дня, однако он же не провинится, если он чуточку...?             — Настоятельно прошу Вас. Солнце с минуты на минуту обещает зной. — Старший омега показывается в дверном проёме с именной салфеткой младшего в ладонях.             Утреннюю рутину, словно клятвой заверенная, в поместье де Монсо не поборет даже угрюмый крестьянин, пришедший с не самыми любезными пожеланиями, думает он, отвлекаясь от раздражающих припоминаний слуги.             — O, mon Dieu, — ноздри расширяются в смиренном вдохе, принимая во внимание запах застоявшей пыли и красок, и Тэхён поспешно принимает сидящее положение: положив блюдице на колени, зарывается кистью в снежную рябь постели. Грудь опускается в протяжном вздохе. — Благодарю, Мишель. Я сам.             Юный граф неохотным движением кидает взор на фюме, обдающий заспанное личико лёгким паром, и протягивает руку к серебрящейся на свете рюмочки; касается тонкости хрусталя и подмечает, что она вполне сопоставима с теми ножиками из фаворитного сервиза, к которым он пристрастился за последние полгода. Небольшая бутыль вина падала томной малиновой тенью на её треугольные грани, и их сияние придавало стеклу соблазн, очаровательно очерчивающий непростительно идельную окружность на почти зеркальном серебре лотка. Тонкие пальцы касаются посудины, и по предплечьям пробегаются дразнящий холодок и мурашки, отрезвляющие блондина от легкой дремоты.             — К Вашим пожеланиям. Что-нибудь ещё? — монотонность в чужом голосе выбивает Тэхёна из мимолётного созерцания. Камердинер протягивает салфетку ближе к подбородку и отточенно подворачивает её в воротник пижамы.             — Поведай новости. Хм... Папá сейчас у себя?             — Спешу опровергнуть Ваши предположения, Господин. Месьё Себастьен сегодня... — с вдумчивой паузой в речи, Мишель прищуривает глаза и стреляет ими куда-то в сторону, предаваясь воспоминаниям.             Тэхён, опасаясь попадания горячей жидкости на одежду, тянет губы к ложке и тягуче отпивает глоток бульона, и он чувствует, как приливает движение крови в теле.             — С утра копошится с новой коллекцией одёжки для предшествующего пышного бала у одного уважаемого Месьё.             Спокойные брови дёргаются волной неподдельного удивления, и глаза обретают более округлую форму, благодаря которым юного омегу можно было соотнести к оленёнку. В глазах приближенных в усадьбе сей умилительный жест стал полноценной ассоциацией с самым младшим из сыновей Антуана.              Из припухших уст выходит непроизвольное, почти детское:             — Очередной бал? Без моего ведома? — Монсо замирает с ложечкой у уголков губ. Внутри что-то сжалось — и тут же отпустило.             Его никто не предупредил о таком важном и, говоря с предельной честностью, удушливом во всех его смыслах, событии. И, к сожалению, это было той самой областью фатума в повседневности его жизни. Тем не менее, на эти пиршества можно было взглянуть и с более приятной стороны: открытые салоны и последующее игры в сплочённом кругу знати разбавляли омежье личико широкой улыбкой и отдавалось детским любопытством и искренней открытостью, достигая своего пика.             Сердцебиение учащается от предвкушения, и грудь вздымается с таким благоговением, будто по ней только что ветер прошёлся лаской. Омега пальцы сжимает, сдерживает в себе улыбку тонкой полоской, не ведая, что и делать с нахлынувшим вдохновением.             Тому так и бывать, лениво шепталось эхо в голове светловолосого, разберёмся на месте.             — А Отец?             Прислуга наливает вино с завидным изяществом: струя напитка падает на дно рюмы глухо журчащей нитью, и исходящий аромат заставляет зажмурить глаза. Тэхён аккуратно зажимает края стаканчика меж ладонью, преподносит её к губам и шипит: кислота, граничащая с приятной, еле ощутимой горечью, ласкает стенки горла.             — Месьё Граф принимает обеденную трапезу. Вполне вероятно, что он ожидает Вашей весточки. — кивок к двери.             Намекает о необходимости спуститься.             На что Монсо уже, безусловно, решается в чуть более ускоренном темпе, призывая камердинера помочь.             Тэхён чувствует, что вечер обещает, какой бы то ни был, соблазн: он отмечает про себя странное ощущение, что его, помимо бала и Отца, ждало что-то ещё, пока безымянное. Бережно нежное... ㅤ

Сегодня я чувствую в сердце

неясную дрожь созвездий.