Погоня за Шутом

      В том, что это незатейливое, словно вышедшее из дремучего средневековья строение — лесничья строжка, у Пашки не было никаких сомнений.              Да, он всё-таки принял приглашение зайти внутрь. Слишком уж он нуждался в помощи. А “приветственную” фразу списал на специфическое чувство юмора хозяина этого жилища. Да сам бы так наверняка делал, если бы поселился в какой-то глуши! По приколу…              Внутри царил полумрак, рассеиваемый лишь тусклым светом, проникающим сквозь узкие оконца. Воздух казался густым и тяжелым, пропитанным запахом дыма, сушеной травы и старого дерева. Сразу у двери, слева, располагался огромный очаг, закопченный сажей, с покосившимся дымоходом. Над очагом на цепи висел видавший виды котелок.              Вдоль стен тянулись грубые деревянные лавки и полки, заваленные всякой всячиной: связками целебных трав, пучками сушеных грибов, мотками веревок, заячьими шкурками, лисьими хвостами и прочими трофеями, которые длительно разглядывать Пашка посчитал невежливым. На одной из полок лежал старый потрепанный арбалет и колчан со стрелами.              В дальнем углу, укрытый за самотканой занавеской, находился узкий деревянный настил, застеленный грубым шерстяным одеялом. Под этой скромной “кроватью” виднелись глиняные горшки и пара старых кожаных сапог.              Хозяин же, когда Пашка отвернулся, успел сныкать своё ружьё, и принялся совершенно добродушно и радостно обхаживать внезапного гостя в Пашкином недоверчивом и чутка дёрганном лице.              Мужик оказался — само радушие во плоти. Сразу для гостя нашлась вкусная похлёбка и кусок чутка зачерствелого хлеба. Небольшое разогревание этого куска над очагом — и есть его оказалось вполне сносно. Пашкины сапоги водрузили на металлические штыри прямо возле очага, где точно таким-же образом сохли стоптанные и затёртые сапоги хозяина. На плечи незваному гостю лесник закинул чью-то шкуру.              Пашка от такого приёма разомлел, расслабился и изрядно повеселел.              У хозяина сторожки чувствовался явный недостаток общения. Впрочем, на его реплику “множество историй, коль желаешь, расскажу”, Пашка лишь убедился в том, что товарищ просто слишком сильно… вжился в роль.              И это, в самом деле, на какой-то момент успокоило. Потому как лесничий начал рассказывать всякую дичь. Например, о двухголовом младенце, которого несколько лет назад селяне закопали на кладбище. Про то прознали местные святоши, окрестили тех, кого там хоронят “проклятыми”, и с тех пор в селениях рядом творится всякая жуть. Что, дескать, поселился в этом же лесу колдун. Да и он же привёл в деревню знахарку. Хороша девица — глаз не отвесть. Да с младенцем. Сам колдун на рожу страшён, словно чёрт кривой. С рожей обожженной, горбатый, без передних зубов. А девица в нём души не чает. Знать, заколдована. Священник её пожалел, позволил и в церковь заходить, и дитя своё приносить. Да и стала та рыжая местной травницей-целительницей. Селяне её оберегали по-своему.              Пашка слушал и кивал, не зная, как реагировать. С одной стороны… Да всё, что говорится, по тексту. Может, тут этакий фестиваль проходит? И он просто вписался в фанатский движ, сам того не ведая?              Но спросить напрямую было даже не то, что неловко, а просто ссыкотно.              — А сами вы… Как сюда попали? — неловко спросил Пашка, ежась и закутываясь поплотнее в серую шкурку.              Лесник на то взгрустнул и тяжело вздохну.              — Да вот… Кобыла, знаешь, невовремя понеслась. Места здесь дикие. До селения далеко. Деда схоронить пришлось. Жаль, не было ружья…              Пашке померещился отдаленный волчий вой откуда-то снаружи. Он нервно хохотнул:              — Ну… Зато сейчас есть!              — Это да! Вещь в хозяйстве очень полезная, знаешь ли. — лесник чуть склонил голову и прикрыл глаза, будто бы выставляя ухо, чтобы прислушаться.              — А что, тут в округе м-м-ного диких зверей? — заикнулся Пашка и затравленно глянул в окно. Поутихшая было паника снова всколыхнулась внутри. И он лишь надеялся, что голос не слишком дрожал.              Лесник тонко и мечтательно улыбнулся.              — Не переживай ты так. У меня нет врагов среди зверей.              — И вам нравится подкармливать волков? — не удержавшись, нервно хохотнул Пашка.              Лесник тихо скупо рассмеялся и начал вставать, отчего вызвал у Пашки желание вжаться в стенку.              — Обожди маленько, я мигом. — сказал лесник Пашке, и вышел за дверь.              Пашке ждать уже было невмочь. Он схватил свои горячие от близости огня сапоги, наскоро в них вделся. Сквозь зубы ругнулся, накинул куртку и ломанулся через заднее крыльцо наружу.              Если это — парк, то волков тут быть не может. А если происходит то, что подсказывает разбушевавшаяся фантазия… Лучше уж найти Медведя. Шустрому улепётыванию сопутствовали протяжный волчий вой и ухание одинокой совы.                     

***

      Бежать всё-таки пришлось относительно осторожно. Луна весьма ярко освещала окрестности и подсвечивала корни деревьев. Пашка же бежал, проламываясь через кустарники. Ему казалось, что он шумит на весь лес. И что его всенепременно догонят! В ушах стучало так, что Пашка не мог разобрать: то ли это его собственный топот и треск сломанных веток столь сильно отдает звуками по натянутым нервам, или же это погоня психопата с ружьем и его прирученной стаей.              Лёгкие нещадно жгло. Ноги сводило судорогами. Наконец, Пашка понял, что выбился из сил. И, как назло, луна скрылась за облаками, окутывая лес непроглядной тьмой. Пашка бесхитростно врезался в дерево, даже успев снизить скорость. Упал, и начал задыхаться. Сердце казалось, сейчас выпрыгнет из груди!              А где-то сбоку Пашка отчетливо расслышал хруст веток под ногами и шуршание. Он зажал себе рот ладонью, в надежде загасить шумный звук дыхания, запоздало сообразив, что волки его легко смогут найти по запаху. Засада!              Руки тряслись крупной дрожью. Глаза щипало. Лёгкие всё ещё жгло огнём, и горло сдавило так, будто бы некто накинул на него удавку. Ни зги не видно!              — Почто шумишь? — раздался со стороны шороха уже знакомый скупой бас.              Трясясь, словно осиновый лист, Пашка заставил себя встать, смахивая с рассеченной брови кровь, и даже не замечая боли от ссадины. И кинулся. На голос. От радости перейдя чуть ли не фальцет.              — Мишка! Миха, родненький. Друг ты мой дорогой! Выведи меня отсюда, а? Домой. В… в село! — лепетал Пашка, нефиругально выражаясь, повис на шкурах “более адекватного местного мужика”. Он совершенно не подумал о том, что мужик ему, вообще-то, так и не представился. И не обратил внимания на то, что мужика такое обращение вполне устроило.              — Домой? — сухо переспросил Медведь, — Туда, где село?              Пашка часто закивал, тихо всхлипнув, и наскоро протёр рукавом по щеке.              — Домой… — вновь задумчиво проскрипел Медведь. В отличие от Пашки он никуда не торопился. — Далеко.              — Путь далеко. Главное, домой. — пискнул Пашка. Ему уже было совершенно до фене, куда конкретно выведет его лесной попутчик, главное, чтобы к людям хоть в относительную цивилизацию. А там дальше наверняка должен быть участковый полицейский участок. Или телефон. До хоть что угодно!              Медведь вздохнул и мощно втянул носом воздух.              — Ну что же. — пойдём, провожу…              Сказать, что Пашка чуть было не рухнул в обморок от облегчения, ничего не сказать.                     

***

      Шли по лесу молча. И довольно быстро.              Медведь прокладывал путь. Пашка трусил за его широкой спиной, уворачиваясь от веток и спотыкаясь о корни.               Молчали. Периодический вой в спину не способствовал беседе.              Периодическое “медвежье” утробное ворчанье/рычанье — тоже.              В какой-то момент Медведь резко замер. Пашка от неожиданности врезался в него, и мягко отпружинил. Но хоть не упал. Где-то неподалёку слышались голоса. Вполне себе человеческие голоса! И виднелся блеск пламени между деревьев!              груди Пашки колыхнулась надежда. Люди! Он спасен!              Медведь же развернулся, крепко, но не больно схватил Пашка за локоть и хмуро провёл по дорожке… по самому краю глубокой ямы. И сам стал идти значительно тише. В отличие от нервно перебирающего ногами парня.              И свернул в сторону от костра.              — Хэй, Миха! Может… Мы того? Свернём к ним? — Пашка перешёл на шёпот, поняв, что навряд ли будет хорошей идеей излишне привлекать внимание, раз его спутник вдруг включил своеобразный “стелс” режим.              Медведь лишь коротко мотнул головой в знак отрицания и пошёл дальше, отпустив его локоть.              Пашка помялся несколько секунд. Но всё-таки пошёл за уже привычным Медведем.              И в тишине ночной… Раздался пронзительный свист. Медведь остановился, тихо зарычал и коротко зыркнул на небо, где плыли неспешные облака, ласкающие око луны, но не отпускающие её взглянуть на то, что творится внизу.              “Вдруг разбойники из лесу вышли целою толпой”  — пронеслось в насмешливой искрой в разуме Пашки, когда из-за деревьев начали приближаться люди. С факелами. Мужики. Вооруженные.              — Кто тут бродит в ночи в чаще лесной? Стар ли, млад? Живой, аль нежить? Аль нечистые вас принесли? — протянул элейным голосом широкоплечий детина с обветренным, покрытым шрамами лицом.              — Никто не принёс. Сами идём. Человек. И этот… малохольный. Тоже человек. — проворчал Медведь, скрестив руки на груди и выпрямившись, отчего стал выше разбойника головы на полторы. — Сами каких кровей будете?              Разбойник поцокал языком с паскудной ухмылкой. Пашка только сейчас в полной мере проникся идеей реального существования нежити и всего прочего, так что кровь застыла в жилах.              — Ай! Не хорошо врать, любезный! Ай, не хорошо! Объясни мне, тогда… Вот, пусть твой друг объяснит… Да что прячешься? Ай… Да, подтащите его поближе, в самом-то деле.              Медведь не шелохнулся. Один из мужиков моментально образовался рядом с Пашкой, схватил его за шкиряк и выволок на дорогу перед говорящим разбойником. От Медведя послышалось только тихое сопение, едва не переходящее в рык, но он не шелохнулся. Пашка же натурально дрожал, предчувствуя недоброе.              — Встанька-ка, малец. Дай на тебя посмотрю. — Пашку поставили перед, видимо, атаманом, и держали за руки, разведя их в стороны.              Атаман же небрежно подошел, и коротко ощупал Пашкин пуховик.              — Знатный кафтан! Заморский. Никак пушнина? — поинтересовался атаман с любопытством взглянув парню в глаза.              — С-синтепон, — выпалил Пашка, слегка заикнувшись.              Охотники замерли и замолчали. Любое шушукание прекратилось. Атаман, да и еще несколько будто бы присели, и посмотрели по сторонам. Пашка вообще не понял их реакции, но на всякий случай смолчал.              — Вестимо, всё же, заморское. — заключил Атаман через несколько мгновений, и щелкнул пальцами, вновь скрещивая руки на груди. Но взгляд при этом стал колючим и жестким.              К Пашке подскочили ещё парочка мужиков, и буквально в пару движений расстегнули и стянули с него куртку. И снова схватили за руки. Пашка просто замер, боясь шелохнуться и нервно дышал.              — Хм… Что тут у нас, ну-ка, Тихон, подай свету.              Один из разбойников подошёл с факелом поближе. Снова воцарилась гнетущая тишина.              — Негоже… На груди икону с ликом колдуна носить. Кощунственно. Богохульно. — заключил Атаман с тяжелым взглядом рассматривая изображение Пашкиной футболки.              — И надписи ещё эти… Письмена бесовские…  — поддакнул другой разбойник.              — Что? — пискнул Пашка растерянно.              — Прочесть можешь? — небрежно спросил Атаман              — Если бы… Да и умел бы читать — не взялся. Вдруг призовёшь кого. Али проклянёшь…              — Твоя правда, — протянул Атаман чуть ли не мурлыкнув, и обратился к растерянному Пашке. — Слышь, юноша… А что за заклинание ты давече произнёс?              — Я?              — А кто?              — Вы про что? Синтепон? — совершенно обалдевше выпалил Пашка.              Все снова напряглись и заозирались. Разбойник рядом прошипел:              — Второй раз произнёс, паскуда! Авось на третий сработает. А может, ну его! Язык его вырезать?              — Язык вырезать — дешевле продастся. — меланхолично заметил Атаман.              — А как проклянёт? — не унимался разбойник с факелом, и ткнул этим факелом чуть ли не в лицо Пашке так, что Пашка отпрянул и чуть заскулил, слегка ослепленный светом.              — Как по мне, неча с нечистыми лясы разводить и любезничать. На кол, на костёр, или в пруд. Вот и выясним — не помрут, так точно нечистые. Тогда и добьем.              — Твоя правда, — вновь флегматично согласился Атаман. — А жаль. Что за кафтан, что за юношу выгоды много получить можно.              — Мужики, да вы чего? — Пашка оторопело переводил взгляд с одного сурового лица на другое. — Это же… Это же вместо пуха! Подкладка! Ну то есть, внутри куртки!              — Проверь, что там внутри, — бросил Атаман не глядя.              — Штопать придется, — вздохнул один из разбойников, и тем не менее, сделал надрез на подкладке куртки и запустил руку внутрь.              — Что же… Итак, любезный мой маленький друг. Объясни мне, каким образом твой большой приятель идёт сквозь чащу в столь кромешной тьме, коли он человек? Скажи на милость… — с элейной улыбочкой обратился Атаман к Пашке.              — Я… Я не знаю,  — совершенно искренне признался Пашка, по совиному хлопая глазами.              — То есть, он твой друг, ты идёшь за ним следом ночью в заветном лесу, доверив ему свою жизнь и… не знаешь, как он видит в темноте? А куда вы шли, напомни-ка мне?              — Д-домой… — заикнулся Пашка.              — Атаман… Внутри… Облако. — хмуро произнёс разбойник, словно приговор, и протянул атаману горсть синтепона.              Тот осторожно тронул её и растёр между двумя пальцами. Потом брезгливо отпустил, и встряхнул кистью, задумчиво глядя на небо с лёгким наклоном головы.              — А знаешь… Я передумал. Вздерните малого. От греха подальше… Благое дело сделаем, от колдунца, али от его прихвостня землю избавим. Да ещё и душу его спасем. После зачтется. — Атаман отвернулся от Пашки, будто бы потеряв к нему интерес, и стал задумчиво рассматривать хмурого Медведя.              Пашку тотчас перехватили с запястий под локти, и рывком потащили назад, где на высокий сук уже перекинули толстую веревку.              — Вы чего? Мужики? Ребята! Перестаньте! Ну вы же актеры, не! Хватит шутить! Отпустите! — разорался Пашка, пытаясь вырваться.              — Оставь мальчонку. — тихо сказал Медведь. — Не его вина, что на твоём пути оказался. Как и не моя, что колдуну попался. Оставь, пока все целы. Целы и уйдёте. Разойдёмся мирно.              Атаман хмыкнул, проследив взгляд Медведя, на ставшие жидковатыми облака. И поморщился от воплей Пашки, уже переходящий на визг:              — Опустите меня! Я все сделаю! Все исполню! Пустите!              — Вот значит, как… Человек, — тихо себе под нос пробубнил Атаман, пожевывая губу. Затем тонко улыбнулся одной стороной губ, и снова щелкнул пальцами.              — Слышь, малец, жить хочешь?              Пашка, получив небольшую передышку рвано выкрикнул:              — Хочу!              Ему уже было не до стыда. Он натурально впал в истерику, не в силах вырваться из цепких рук разбойников, которые уже успели приладить ему на шею петлю. Он зажмурился. Из глаз лились щипучие слёзы, воздуха заходил в горло рваными рыками. Он весь сжался, стоя на коленях и наклонил голову. И лишь услышал, что к нему подошли. И на траву перед ним с глухим тихим звуком что-то упало.              Пашка открыл глаза. Сквозь пелену непрошенной влаги увидел острый нож, более похожий на кинжал.              С удивлением поднял взгляд на подошедшего к нему Атамана.              — Коль хочешь жить, убей друга своего. — тихим, вливающимся в уши едкой патокой голосом произнёс Атаман.              Удавку с Пашки тут же сняли. Руки отпустили. Отошли на несколько шагов.              “Шутка! Пусть это будет шутка!...” — проносилось в разуме раз за разом, словно заезженная пластинка. Пашка оцепенело смотрел на нож, не в силах пошевелиться. Глаза вылезали из орбит, и сердце колотилось в груди столь сильно, что казалось, будто оно вот-вот проломит кости и выпадет рядом.              — Ничего, малыш, ничего. Ничего, ничего… — тихо выдохнул Медведь и начал развязывать держащие на нем верхнюю одежду тесёмки, обнажая мощное нагое тело.              Пашка в ужасе затряс головой и зажмурился. Не может быть, чтобы это происходило на самом деле! Это жестокий розыгрыш! Пранк! Какого хера всё такое реалистичное?! В суд подать на всю контору. Или группу. Совсем офонарели, косплееры чертовы…              — Давай, малыш. Бери нож. И закончим. Я давно этого жду. Слишком давно. — тихо и устало выдохнул Медведь.              Пашка поднял на него взгляд и с ужасом увидел в глазах лесного мужика… облегчение. Да что за бред! Наверняка, это фантазия дорисовала.              — Восьми нож. Друг… Вставай. — настаивал Медведь.              Пашка, словно завороженный, начал подниматься. Спохватился, прихватил нож, и крепко зажал в кулаке, продолжая дрожать. “Может быть, это — финальная сцена? Всё закончится после этого? Меня, позорно пересравшего простебут и выведут, наконец? Ну так же просто не бывает! Извращенцы… Трусы бы хоть надел, оборотень недоделанный…”              — Вот так. Теперь, давай. Вот сюда. — Медведь ткнул двумя пальцами себе куда-то в ребра и показал угол. — Вот так.              Пашка начал подходить, стараясь не смотреть на наблюдателей. Очень хотелось проверить нож как-то… “Ну наверняка же бутафорский! Лезвие обязано будет втянуться в полость в рукоять. Как раз по размеру, кажется, похоже…”              — И оборвётся тут, словно нить… — тихо прошептал Медведь, прикрывая глаза, когда Пашка, набравшись дурости, храбрости, решимости и пика паники одновременно, занес руку.              Луна, заинтригованная происходящим, любопытствуя, выглянула из-за тучки, и осветила кусок лесной глуши, где творилось сие сомнительное действо.              На глазах у изумлённого Пашки, под кожей Медведя словно начали перекатываться какие-то валики, и послышался хруст. Между обычным человеческим волосяным покровом начала прорастать тёмная жесткая шерсть.              Разбойники забеспокоились. Отпрянули, кто-то успел выхватить револьвер, иные с лязгов вытащили клинки.              Но Медведю словно было всё равно.              — Мой дар… На двух… Ногах… Ходить… — с каждым словом голос становился всё более грубым и хриплым. И словно каждое слово давалось с трудом. Последнее слово он скорее прорычал, чем проговорил.              Для Пашки это оказалось последней каплей. С криком, то ли для придания сил, то ли от отчаяния, он вонзил острый нож под рёбра Медведю.              И с чавкающим звуком выдернул.              С недоумением и все более расширяющимися глазами уставился на открытую рану, из которой толчками стала выливаться кровь, обильно заливая тело.              Не открывая глаз, Медведь только улыбнулся, и чуть откинулся назад.              И грузно рухнул в яму, мимо которой он ранее столь старательно проводил Пашку под локоть.              Проглотив противный ком в горле, Пашка на подкашивающихся ногах подошёл к краю и заглянул внутрь. И ничего не увидел, поскольку лунный свет не мог туда проникнуть.              Помог один из разбойников. Подошел и бесхитростно кинул вниз свой факел.              Тот шваркнул о торчащее колье, пронзившее тушу Медведя, и с шипением плюхнулось в небольшую лужицу на дне, открыв взору любопытных идеально сработавшую ловушку на медведей.                     

***

      Пальцы разжать не удавалось. Пашка забыл про нож в своих руках. Самообладание окончательно его покинуло. Ноги подкосились. Он ударился коленями о мокрую траву, не обращая внимания на мелкие веточки, впившиеся в кожу. Зажал рот свободной рукой. Протяжно скулил и раскачивался из стороны в сторону.              “Слишком. Слишком. Слишком. Слишком!!!” — разум выдал фатал эррор, и отказывался дать нормальное объяснение настолько реалистичному представлению. “Может, это манекен? ММожет, где-то там есть скрытый “погреб”, куда спрятался актёр? Но он сам же видел! Сам же ощутил, как лезвие входит в тело! Он видел рану! Он же ощутил запах крови! Как? Ну не может такого быть! Чтобы одобрили настолько жесткий сценарий!”              Атаман какое-то время понаблюдал за скулящим Пашкой. Потом тихо бросил:              — Взять мерзавца. Его свяжите. Бросьте в яму вместе с трупом.              — Отвали! — взвизгнул фальцетом Пашка, когда к нему подошёл первый разбойник, и рефлекторно отмахнулся ножом.              На что разбойник лишь хмыкнул, ловко перехватил Пашкину руку, больно вывернул. Кисть отпустила нож.              Пашка верещал, отбрыкивался, истерил и орал. Ему вообще было безразлично, кто или что может услышать эти вопли в ночи. Да он вообще не думал. Мозг от животной паники совершенно сорвало с ручника.              Но что мог сделать тепличный паренек из спокойного мира с бывалыми разбойниками, кто каждый день выживает, а не живёт?              Его скрутили и связали быстро. И, не обращая внимание на его вопли и протесты отправили в яму.              Пашка проскользил на заднице по чуть пологому склону, чудом не насадившись на колья. Зато ободрал себе об выступающие корни и камешки затылок. И “уселся” как раз напротив лица укоризненно повесившего голову, недообращенного “Медведя”, смотрящего на Пашку мертвыми глазами.              — Веревку-то забирать или оставить?              — Раз нечистого коснулась, пусть висит. Нето задушит нас во сне, али ещё что случится. Что в лесу оставили, то лесу подарено. Оставь.              Голоса и смех разбойников вскоре совсем растворились в ночной тиши. И факел, что потрескивал в лужице, тоже вскоре погас, оставив Пашку один на один с его ужасом и чувством вины.              Никто не увидит его позорной истерики. Никто не оценит его тщетных попыток вывернуться ужом из верёвок. Ноги скользили по грязи внутри ямы, и выбраться без участия рук, даже если опираться на колья, не получалось. Соскальзывал и падал, набивая синяки и ссадины.              Минута за минутой проходили в отчаянных попытках выбраться, всё более вымывая остатки надежды с каждым возвращением на дно.              Вдруг наверху послышались странные шорохи. Будто-то множество мягких лап приближались к яме. Вскоре к этому звуку добавилось неспешное шарканье. Порыкивание. Попискивание и поскуливание.              Луна милостиво подсветила острые кончики ушей, вытянутые морды, да блеск голодных глаз, заглядывающих с края ямы.              Пашка затихорился на дне и постарался не дышать. Потому как ничего хорошего ему эта стая явно не предвещала.              И тут послышался вполне человеческий присвист. Как собак подзывают. “Может, спасатели? Или, как их… кинологи… Да не, вроде б это не про то.”              Как же хотелось закричать: “Я здесь! Помогите! Вытащите меня отсюда!”.              Но дыхание спёрло. Мозг разрывался от диссонанса. Как же хотелось спасения! Но уже внутри поселился жестокий голос рассудка, что этого не случится. И будет только хуже.              Головы лесных созданий тем не менее обернулись на звук, и они временно отхлынули от края ямы. Вдалеке послышалась будто б щенячья возня.              Пашка осторожно и рвано выдохнул.              Чтобы в следующий момент его прошиб холодный пот. Он узнал этот голос:              — Ах, вы мои лапушки. Ну, что там? Что, мои хорошие, нашли такого? Чего нервничаете, носами водите? Опять Мишка где-то рядом ходит?              Меньше всего ему сейчас хотелось встретиться с этим лесником. Но выбирать не приходилось. Особенно потому, что тот аккуратно заглянул за край ямы.              — Ой! Надо же, как неудобно получилось… Парень, ты там как, живой?              Пашка попытался сделать вид, что не очень-то он и живой.              К руке лесника приластился один из волков, и тот потрепал зверя по холке.              — Конечно, живой. Эвон как мои друзья испереживались за тебя. Ну ничего. Это дело поправимое. Сейчас мы тебя достанем. Не бойся, дружок. — елейным успокаивающим голосом говорил лесник. И несмотря на дружелюбный контекст у Пашки все волоски на теле встали дыбом.              На какое-то время лесник попал из виду. Волчья стая же крутилась по кромке ямы, сбрасывая вниз мелкий сор и пуская крошки землицы. Через какое-то время в яму съехало бревно с ветками и уперлось на попа́ в дно между ног медведя.              Пашка вжался в стену.              Спустя еще несколько минут зашелестела листва, и на Пашку свалился моток верёвки. Он не удержался и взвизгнул:              — Уйди!              — Куда ж уйди, когда я ещё не пришёл. — хмыкнул лесник, аккуратно съезжая вниз по земле.              — Сгинь! — вновь взвыл Пашка и попытался отбрыкнуться.              — Я не чёрт, чтобы сгинуть. Да и успокойся ж ты! В конце концов, это невежливо! Я же тебя вытащить пытаюсь! Ну как? Думаешь, останешься тут, лучше будет от голода помереть? Сам не выберешься.              — А… А ты меня развяжи! — нашёлся Пакшка.              — А как же я тебя развяжу? Узлы охотники, да разбойники хорошо вяжут. Тут резать надобно.              — Так разрежь! — вскрикнул Пашка, не желая сдаваться.              — Конечно разрежу! Как выберемся. Я с собой только ружьё взял. Не думал, что ты себе такие приключения найдёшь. Вот выберемся, да срежу с тебя верёвки!              — Сейчас разрежь, я сам выберусь!              Лесник вздохнул и небрежно облокотился на колье, подвернув ногу, чуть задев сапогом Медведя.              — Парень. Ну я же тебе человеческим языком говорю. Забыл я нож! Дома забыл. В сторожке. А как уйду — а вдруг тебя кикимора утащит? Али чёрт по твою душу придёт, торговать начнёт. Думаешь, сладишь с нечистым? Я же вижу, что сам ты совсем неместный. Законов здешних не знаешь. Авось ляпнешь что-то не то, да оскорбишь духов ненароком. Они ж так проклясть могут! м-м-м… Да похлеще, чем вот, его, — Лесник пнул труп Медведя по ноге.              Пашка часто дышал, не в силах справиться с паникой. Но то, что он видел… Да, доводы лесника казались логичным. Тут слишком странно! Да и стал бы тот с парнем возиться, если бы хотел скормить волкам, как в песне? Ну, пристрелил бы. Чтобы не брыкался. Да, ведь? Зачем уговаривать?              Говорить Пашка по-прежнему не мог. И лишь часто закивал. И чуть отодвинул свою ногу в знак смирения.              Лесник довольно улыбнулся на одну сторону лица. Пашка дал себя обвязать. И спокойно сидел, пока лесник по тому бревну выбирался из ямы. Терпел, и даже не шипел, когда веревка впилась в плоть и больно сжала его, пока лесник тащил его наверх, перекинув верёвку через сук. Где-то с долей иронии Пашке подумалось, что, может это даже та самая веревка, на которой его чуть не повесили… И даже внутренне хохотнул с такой мысли. Потому что он болтался над ямой на этой веревке, а вокруг бегали несколько волков.              — А ну-ка ребятки, расступись! Дайте дороги! — скомандовал лесник стае, которая крутилась под ногами, и отдельные особи привставали на задние лапы, будто пытаясь дотянуться до Пашки и потрогать его первыми. Впрочем, послушались и расступились.              “Может, это всё же, собаки, а не волки? Есть же порода, которая очень внешне похожа…”              Спасательная миссия подходила к концу. Мужик схватил качающегося вялой сарделькой Пашку, и сдёрнул его на землю.              Из Пашки от неожиданности чутка вышибло воздух. Но как же он был рад оказаться на земле, а не под землёй! И не в воздухе!              — Ну…  Вот и всё. — мягко констатировал лесник, потирая руки после верёвки.              Пашка пытался перекрутиться на спину, чтобы лучше видеть, что происходит. И даже попытался встать. Лесник тем временем отходил небольшими шагами назад. Стая же, ранее давшая “дорогу” для приземления Пашки на почву, вновь закружила перед глазами. Поугасшая было паника вновь всколыхнулась внутри.              — Друзья хотят покушать. — мягко пояснил Лесник и прицокнул.              Пашка даже не успел ничего сказать или сделать. Волки с рыком сорвались со своих мест. Они впивались зубами в руки, бока, рвали джинсы, тряся головой. Пашка мог только исступленно орать от боли. Пока один из волков-таки не вгрызся ему в глотку, прекратив мучения.              Когда стая насытилась, от тела остался обглоданный труп с ошмётками одежды, да сапоги. Лесник, как и обещался, вытащил из своего сапога небольшой ножичек и перерезал остатки веревки с Пашки. И снял с ветки ту, что использовал для “спецоперации”. А что? В хозяйстве пригодится. Свистнул стае, и они скрылись в чаще леса.                     

***

      Сознание приходило к Пашке крайне медленно. В теле… не было никаких ощущений. Ничего не болело. Ничего не могло пошевелиться. Один глаз вообще не открывался. Другой… не моргал. И зрение было расплывчатым.  Только по зубам и горлу разливался какой-то странный… привкус. Да в ушах стоял смутно знакомый голос. И мерещилось позвякивание бубенчиков.              — ... что первый акт тебе не слишком понравился, мой дорогой друг… — продолжал тем не менее голос. — Увы, и ах. Искусство, и не только искусство требует жертв.              Зрение, наконец, прояснилось, и перед взглядом Пашки оказался тот самый Шут, что придушил его в переулке, который перекатывал между пальцами полупрозрачный флакон.              “Ах ты гнида!”              — Разумеется, ты можешь со мной не согласиться...              “Урою, скотина!”              — … но ты не может не согласиться, что помимо ярких впечатлений, ты получил бесценные уроки.              “Урод”!              — Ах!... Наверное, ты  интересуешься, что это? — Шут театрально выставил вперед флакон и изящно указал на него другой рукой.              “Пидр!”              — Видишь ли, за мою долгую насыщенную жизнь мне пришлось многое изучить. Алхимия, демонология, трансмутация, некромантия, химеро… впрочем, сейчас это для тебя все эти слова пустой звук, не так ли?              “Гандон!”              Шут театрально вздохнул и печально покачал головой, звякнув бубенчиками.              — Стараешься, стараешься… И никакой благодарности! Вообще! Ни от кого! Представляешь, как обидно? — он сплеснул руками, хлопнул себя по бёдрам и подался вперёд, заглядывая Пашке в глаза.              “Сука крашенная!”              — Ну… понимаю, что не представляешь. Знаешь, и я даже прекрасно тебя понимаю! Я без твоего согласия влил тебе в горло неизвестный тебе субстрат, и ты имеешь удовольствие ощущать на себе его эффект… Ещё бы ты не был… возмущён подобным самоуправством!              “Мудак психованный!”              — Поверь, я совершенно искренне, — Шут приложил руку к сердцу, — радею за твоё будущее! И хотел бы рассказать тебе чуть больше, но… Увы. Судьба, дама капризная. Так что, мой дорогой, уверен, позже ты обязательно оценишь мои старания и заботу по достоинству.              Разум Пашки совсем захлебнулся от накопившегося яда и желчи, что он даже не мог придумать неповторяющегося ругательства. Шут же похлопал Пашку по относительно уцелевшему участку плоти, и встал, протирая руки о карнавальные штаны.              — Что же. Засим мне придется тебя временно покинуть. Развлекайся…              Шут подхватил стоящие возле него старинные часы и исчез.              Пашка же остался лежать, там, где и лежал, пылая от бессильной злобы и паники от того, что никак не мог пошевелиться, либо ощутить тело. Хотя, учитывая, что он прекрасно помнил, как его раздирали волки, “почувствовать тело” — не казалось такой уж хорошей идеей.              Через пару часов Пашка понял, что про “развлекайся”, это был жесткий сарказм. Потому что не происходило… Ничего.              Ну, или почти ничего. Только слетелись птицы, да стали склёвывать остатки мяса с костей. Насекомых Пашка не чувствовал, но не сомневался, что они есть. Думать о том, что сейчас происходит с организмом — не хотелось. Но думалось. Из плюсов — рвотный рефлекс отшибло вместе со всеми остальными сигналами организма. Из минусов — чувство брезгливости и ужаса от происходящего никуда не делось.              Оставалось только ждать… Неизвестно чего.              Часы тянулись мучительно долго. И вот, ближе к вечеру, насколько можно было судить по цвету лучей солнца, Пашка издали услышал невнятное пение и пришаркивание.              Спустя какое-то время к нему подковылял всклоченный мужичок невнятного возраста и состояния. С любопытством взглянул в яму, крутанул своим топориком, и закинул его не плечо.  Вздохнул, перекрестился. Развел руками, когда его взгляд наткнулся на Пашку. Снова перекрестился.              Подошёл поближе. Со слегка скривлённой мордой лица изучающе осмотрел Пашкин труп. Крякнул. И стащил один из сапог. Протёр от грязи не особо чистым рукавом. Попробовал согнуть подошву. Поставил рядом со своей ногой. Поприценивался. Снял поношенную обувку. Натянул Пашкин сапог. Встал. Чутка потоптался рядом с ним.              Снова довольно крякнул.              — Эх, возьму их себе! — мужичок махнул рукой.              У Пашки несуществующая шерсть на загривке зашевелилась так, что аж стало щекотно. “А, ну, вот, возможно, это как раз и жуки” — отстраненно подумал про ощущения Пашка.              — Как они будут на мне? — приговаривал мужик, стягивая с Пашки и второй сапог.              “То, что я не могу пошевелиться, это же хорошо… ведь правда?” — пронеслась полная надежды мысль вслед уходящему в его сапогах дровосеку.              Чем дальше отдалялся мужик, тем сильнее в Пашке разгоралось странное, необъяснимое желание во что бы то ни стало эти самые сапоги себе вернуть.