Погоня за Шутом

      Про те тяжёлые деньки селяне ещё долго рассказывали приезжим, да друг другу. Каждый бахвалился, сколько мертвяков обратно к праотцам отправил. Про каждый рваный шрам на теле находилась своя жуткая, а порой и смешная история. Впрочем, и без шрамов таких историй хватало.       К примеру, поговаривали, как одним утром в грозу, дескать, прибило к берегу утопца.       Забыл... Тут тоже без шрамов не обошлось. Мой батя завсегда клянется, да божится, что-де тот самый мертвец ему плечо до кости раскроил одной своей рукой. Да прям под дверь к нему подходил, да помощи просил. Шрам-то имеется, да кто ж ему поверит-то?       Был бы утопец как те мертвяки давеча, что половину мужиков в деревне загрызли — вот тогда бы на веру приняли. А так… Прибило к берегу мёртвого юношу. Лицо наполовину обглоданное, тело всякими тварями пожранное, из одежды — штаны странные, синие, да рубаха без рукавов чёрная, где чёрт, али колдун изображен, словно на иконе.       Так вот, прибило, дескать, этого утопца к берегу. Мой батька полдеревни созвал, да священника привёл. Дескать, преследует его этот мертвец, извести желает: помогите, люди добрые, упокоить несчастного.       Собрались мужики. Научены уже горьким опытом — топоры похватали. Наскоро к берегу бросились, а тот… лежит мордой в песок, да не шевелится.       Как дождь плакать перестал, за солнышко ясное выглянуло из-за туч — не возгорелся, и даже не задымился. Никак несчастный утопец просто мертвец, что отпевания и погребения требует…       Перевернули его тут мужики, да узнали. Не юношу узнали, а лицо, что на рубахе нарисовано. Видали тут мертвеца, что такую рубаху таскал. Анютку, сестру дровосека убил. А, может, и не убил, а она сама на себя руки наложила, брата спасая — так уже бабы поговаривают. Но не суть.       Стали мужики и священник затылки чесать да бороды себе дёргать. Коли труп на солнце не возгорелся, знать не бесовская нежить. Всем селом же видели, как те горят замечательно поутру. Но ведь этот замечен непокойным был! А кто-то его, кажись, и в набеге припомнил. Как смирного. Всего пару глоток вспорол, а в остальные бесчинства не вмешивался, а потом и вовсе с глаз пропал.       Так отчего же не горит на солнце-то, и как его теперь хоронить?       Порешили, что как безвременно почившего, отпеть всё-таки надобно. Но раз один раз уже хоронили, да бестолку, огню предать тело, всё же придётся. Тело сожгли. Прах закопали. Всё там же, на проклятом кладбище. Куда его ещё девать-то? Не над добрыми людьми, да в местах заветных развеивать же…       А я… просто рос. Сызмальства талантов особых не имел. Умом не отличался. Но был прилежен. Охотника из меня не получилось — зверюшек больно жалел. Рыбачить я и сам не любил. Для плотника, да гончара — усидеть на месте долго не удавалось. Сызмальства любил я рассказы про лешаков, утопцев, упырей и прочих нечистых слушать от бати, да соседей. Батя мой, жалко, выпивал часто. А как я стал покрепче, да раздался в плечах, так и стал брать меня с собой на питейки.       Ох и веселые же бывали посиделки! Правда, приходилось тащить его домой на себе. Но ничего, я — крепенький. Настолько, что меня вскоре в ученики кузнецу отправили. А я — что? Знай себе, мехи раздувай, да опускай молот по команде. С этим я справлялся.       О чём же я сказывал… Ах, да! Ох и веселые же бывали посиделки!       Так, однажды, сильно напившись в гостях у конюха, батя снова завёл разговор о том, что произошло в ту самую ночь, после чего он стал пить совсем безбожно. Да я начало его рассказа наизусть уже знаю! «Я бы это с радостью забыл… Как вспомню, так кидает в дрожь. Hо расскажу вам все как было…»       Вот, сколько лет прошло, а ничего не меняется. Только деталями обрастает. Да морда утопца всё страшнее год от года в его рассказах.       Что до праздника у конюха…       Гости собирались долго и шумно. И я, если совсем честно, так и не понял, а повод-то какой? Впрочем, это дела мудрых и сильных мужей. Баб на такие попойки не водили почему-то. А иногда и водили. Но детей тогда выгоняли. Обидно даже.       В общем, батя мой опять рассказывает про утопца. Народ гомонит, смеётся. То и дело слышу:       — Ну, Фома, ну сколько ж можно?       Мужики слушали батю. Болтали. Ели мясо. Пили пиво.       А конюх сидел, что-то, мрачнее тучи и кислый, словно у него в кружке не пиво а… не стану так говорить, а то подзатыльник получу. От бати, да.       Впрочем, пиво у конюха в кружке, али не пиво — не ведаю. Но то, что там было, в голову ему знатно вдарило. Понёс какую-то странную чушь… И хорошо, что его толком никого не слушал:       — Я узнал недавно, все вы, как ни странно, — прохрипел он, — с моей бабою встречались в тайне от меня. И поэтому всех вас собрал сегодня я!       Я только криво на него покосился и поправил съезжающий с головы любимый колпак. А конюх посмотрел на меня. Он что, всерьез думает, что я бы позарился на… Да ну не… Ну… Нет, она, конечно, женщина красивая, дородная, смешливая. И никогда не упустит случая бубликом, а то и калачом детвору угостить. Очень уж вкусно готовила. Да и сейчас расстаралась. Вон какое мясо сочное, да душистое вышло! Никогда такого не пробовал. Привкус странноват, да мало ли в чём мариновала! Да и не я один — всем селом мужики уплетают, да с пальцев жир слизывают. Конюх тем не менее продолжил, стукнув кружкой по столу так, что пиво расплескалось, а не него-таки уставилось несколько десятков пьяных глаз:       — Я за ней не уследил! В том моя вина! Но скажите, правда, вкусная она?       Мужики дружно взоржали. И стали нахваливать стряпню. Я же вжался в стену на лавке и не смог продохнуть. Воспоминания хлынули на меня как та вода в лёгкие. Совсем как тогда. Когда я пошёл ко дну, будучи… живым мертвецом. И не больно, и не смертельно, но… противоестественно и неприятно.       Не знаю, на какой эффект там рассчитывал конюх, и поверят ли ему в итоге мужики… Вот вообще не до того мне стало в этот момент. Я пулей вылетел на задний двор, и меня обильно рвало. Колпак отлетел в сторону.       Человечиной! Я поверить не могу! Но мне приходилось верить! Воспоминания приходили лавиной. Обо всём. Ну, может не обо всём, но о, видать, последних событиях, в том числе с придурковатым жутким Шутом в переулке, когда я шёл домой…       Домой?       Я со стоном привалился к стене избы, обхватил себя руками и заскулил, от внезапного осознания и ощущения свой чуждости. От осознания себя Собой. Пашкой. Пашкой, говорю! Какой, к чертям собачьим, Ерёма?       Что же делать? Как отсюда выбираться? Спустя нескольких минут хватания ртом воздуха в панике, разум посетила вроде бы правильная мысль, что надо найти Шута. Он-то всё знает! Он и сможет отправить меня домой! Только вот ни в одной “байке” батькиных завсегдаев подобного… существа… не встречалось. Может быть, есть иные средства? Да и где искать-то этого Шута, ежели мне тут, в этом теле уже шестнадцатый годок пошёл? За столько лет ни разу не объявился. Гад бубенчатый…       Я зло поднял с земли колпак, отряхнул, прижал к себе и стал перебирать пальцами. И тут я… кстати, а может, и зря, вспомнил специфический способ «перемещения во времени», некогда увиденный в одной из старых франшиз… Ну и словечки всплыли. Как бы не ляпнуть ничего такого невпопад, а то, глядишь, сожгут за ересь или колдовство. Или утопят…       В общем, не было вообще никаких гарантий, что это сработает. Но попаданства в реальности не существует, правда ведь?       А за неимением Шута в ближайшем доступе, все средства будут хороши.       Либо летальны.       Хотя бы частично…