Экзистенциальное безумие

Раз в месяц наступал день, которого все узники ждали с отчаянным, животным нетерпением — день кормления. Не обычная баланда в мисках, а настоящая еда: горы жареного мяса, свежих плодов, хлеба и сладостей. Охранники называли это «профилактической подкормкой», но для обитателей клеток это был единственный час, когда можно было забыться. Когда железные двери распахнулись и узников погнали по коридору, Лирра уже дрожала от предвкушения. Её ноздри раздувались, улавливая доносящиеся из столовой запахи — жареный жир, карамелизированный сахар, пряные травы, дымок от копчёного мяса. Слюна наполнила рот, и она судорожно сглатывала, пока шла, придерживая свой чудовищный живот обеими руками. Живот колыхался при каждом шаге, огромный, тугой, набитый выводком, который тоже, казалось, чуял еду и начинал беспокойно ворочаться. Селена шла рядом. Её лицо   с тонкими, благородными чертами, с высокими скулами и полными губами — было спокойно, но в янтарных глазах горел голодный огонь. У неё не было ни крыльев, ни рук — только это прекрасное, бледное лицо, шея, плечи и изувеченные обрубки, которые когда-то были её гордостью. Она шла, прижимаясь плечом к Лирре, и её тепло успокаивало неко лучше всяких слов. Столовая встретила их ослепительным светом и какофонией звуков. Десятки узников уже рвались к столам, отталкивая друг друга, рыча и шипя. Охранники стояли вдоль стен, лениво поигрывая дубинками. Лирра добралась до своего места и поняла: она не влезет. Промежуток между столом и скамьёй был рассчитан на обычное тело, а не на неё — распухшую, растянутую до предела, с животом размером с добрый валун. Она попыталась протиснуться, но живот упёрся в край стола, и она застряла, беспомощно дёргаясь. — Да чтоб тебя, — выругалась она сквозь зубы, чувствуя, как краска стыда заливает щёки. Селена, не сговариваясь, наклонилась и плечом подтолкнула её, помогая забраться на скамью с ногами. Лирра, пыхтя и отдуваясь, закинула ноги на стол, уложила живот прямо на холодную стальную поверхность и откинулась спиной к стене. Поза была неприличной, но ей было плевать. Её живот расплылся по столу, занимая место, предназначенное для троих, и она наконец выдохнула с облегчением. — Вот так, — выдохнула Селена, приваливаясь плечом к её плечу. — Теперь ешь. Перед Лиррой уже выставляли еду, и она забыла обо всём. Жареный поросёнок — целая туша, с хрустящей золотистой коркой, которая лопалась и брызгала жиром при малейшем прикосновении. Его глаза запеклись, превратившись в мутные белые шарики, а в приоткрытой пасти торчало яблоко, истекающее соком. Лирра схватила поросёнка обеими руками, даже не пытаясь использовать приборы — их здесь и не было. Её пальцы вонзились в хрустящую шкуру, прорвали её, обнажив сочное, белое мясо, от которого шёл пар. Она оторвала ногу — с влажным, хлюпающим звуком выдирая сустав, — и вгрызлась в мясо. Жир брызнул ей на щёки, потёк по подбородку, закапал на грудь. Она жевала с открытым ртом, жадно, некрасиво, издавая влажное чавканье. Хвост её бешено метался из стороны в сторону, уши стояли торчком. Она отрывала кусок за куском, глотала почти не жуя, и горячее мясо опускалось в желудок тяжёлым, обжигающим комом. — Хорошо-то как, — простонала она с набитым ртом, и крошки полетели на стол. Креветки были следующими. Огромные, каждая размером с её ладонь, розовые и блестящие, они лежали горой в металлическом тазу. Лирра схватила одну и с хрустом переломила пополам. Панцирь треснул, брызнул солёным соком, и она высосала мясо, громко втягивая его ртом. Затем отбросила пустой панцирь и взялась за следующую. Она давила их, ломала, высасывала, выплёвывала хитиновые ошмётки прямо на стол. Её пальцы стали липкими, скользкими от сока, она облизывала их по очереди, засовывая в рот целиком и вынимая с влажным чмоканьем. — Пальчики оближешь, — хмыкнула она сама себе и издала короткий смешок. Селена сидела рядом, прижавшись к ней бедром. Без рук она не могла есть так же жадно. Она наклонилась к столу и захватила губами ломоть хлеба, затем макнула его в миску с мясным бульоном, размочила и втянула в рот. Бульон тёк по подбородку, капал на грудь, но она не обращала внимания. Иногда она поворачивалась к Лирре и, поймав её взгляд, облизывала губы, слизывая капли жира. — Ешь, не смотри на меня, — сказала она с тёплой усмешкой. — Тебе нужно кормить не только себя. Лирра кивнула и схватила кувшин с шипучим молоком. Галлон холодной, пенящейся жидкости. Она поднесла его к губам и начала пить. Молоко потекло по горлу, пузырьки ударили в нос, она закашлялась, но не остановилась. Молоко лилось мимо рта, стекало по шее, по груди, капало на живот. Она пила жадно, захлёбываясь, и когда наконец оторвалась, громко рыгнула — долго, со вкусом, даже не попытавшись сдержаться. — Хорошо пошло, — выдохнула она, вытирая мокрый рот. Селена кивнула и плечом подтолкнула к ней блюдо с пирогом. Лирра не заставила себя ждать. Другие узники ели так же неистово. Старый волк Гарм в углу рвал зубами телячью ногу, мотая головой из стороны в сторону, и шерсть на его морде слиплась от крови и жира. Братья-лисы, Рен и Тен, жрали наперегонки, запихивая в пасти целые рыбины, хрустя костями, и рычали друг на друга, если один пытался стащить еду у другого. Тен на мгновение поймал взгляд Лирры и подмигнул ей, облизывая клыки длинным розовым языком — от этого у неё по спине пробежал холодок, и она отвернулась. Близнецы-арахны давились пирожными с муравьями, запихивая их в рот обеими лапками сразу. Они тоненько, истерически хихикали, опьянев от сахара и свободы. Змеехвостая кобра глотала голубей целиком — её челюсти раздвигались неестественно широко, горло раздувалось, проталкивая добычу, и было слышно, как хрустят птичьи косточки внутри её пищевода. А Лирра всё ела. Она нашла пирог с мясом — огромный, с маслянистой, слоёной коркой — и вонзила в него пальцы, прорывая тесто, добираясь до горячей, дымящейся начинки. Мясной сок обжёг пальцы, но она только зашипела и сунула их в рот, облизывая. Затем вырвала кусок пирога и запихнула в рот целиком. Жевать было трудно — слишком много, — и она сидела с раздутыми щеками, пытаясь справиться с этим объёмом. — Осторожнее, — сказала Селена, наклоняясь ближе. — Не подавись. Я не смогу помочь, у меня нет рук. — Не подавлюсь, — пробормотала Лирра, дожёвывая. — Я теперь за двоих… за многих. Не имею права. Покончив с пирогом, она перешла к десертам. Медовые соты истекали золотым сиропом, и она погрузила в них пальцы, вытаскивая липкие, капающие куски. Мёд тёк по запястьям, капал на живот. Она облизывала пальцы, вылизывала ладони, собирая каждую каплю. Затем взяла шоколадный торт — целый, нетронутый, — и, не утруждая себя тем, чтобы резать его, просто отломила половину и вгрызлась. Шоколад таял во рту, смешиваясь с солёным привкусом креветок и жирным послевкусием поросёнка. Этот коктейль вкусов был отвратительным и восхитительным одновременно. Живот раздулся ещё больше. Кожа натянулась до блеска, сквозь неё проступали голубые прожилки вен. Внутри ворочались дети — придавленные грудой пищи, но всё ещё активные. Лирра положила ладонь на живот и почувствовала, как кто-то толкается прямо в центр. — Терпите, — пробормотала она. — Мама ест. Вам тоже достанется. Селена придвинулась ближе, их плечи соприкоснулись. — Ты справляешься, — сказала она тихо. — Ты сильная. — Я похожа на свинью, — ответила Лирра, вытирая жирный подбородок тыльной стороной ладони. — На огромную, обожравшуюся свинью. — Ты похожа на мать, которая выживает, — возразила Селена. — На ту, кто кормит себя и своих детей. Это достойно уважения. Лирра всхлипнула — то ли от благодарности, то ли от нахлынувших чувств. Она взяла холодную отбивную и вгрызлась в неё, уже не чувствуя вкуса, просто заполняя желудок до предела, до той точки, за которой начинается боль. Селена молча сидела рядом, подставляя плечо, чтобы Лирра могла опереться. Когда прозвенел гонг, Лирра не могла встать. Её живот раздуло до такой степени, что она казалась неподъёмной. Селена наклонилась, подставила плечо, и вместе, шатаясь, они побрели к выходу. — Я сейчас лопну, — простонала Лирра. — Честное слово. — Не лопнешь, — спокойно ответила Селена. — Дыши глубже. Идём домой. И они побрели по коридору обратно в камеру — перемазанные жиром, шоколадом и креветочным соком, воняющие едой и потом, измученные и сытые. Впереди были ещё долгие недели баланды, холода и страха. Но сегодня они ели. И этого было достаточно — пока что. Три дня после кормления прошли в тяжёлом, вязком оцепенении. Лирра отсыпалась, приходила в себя, ощущала, как пища медленно усваивается её телом и уходит в рост детей — живот стал ещё больше, ещё туже, ещё невыносимее. Селена почти не отходила от неё, они сидели плечом к плечу, иногда переговаривались тихими голосами, иногда просто молчали. Это молчание было единственной отдушиной в аду, где они оказались. На четвёртое утро дверь лязгнула снова. Лирра проснулась мгновенно, её уши встали торчком, хвост напрягся. Она знала этот звук. Знала, что он означает. Охранников было трое. Один остался в дверях, двое направились прямо к их клетке. Лирра прижалась спиной к прутьям, заслоняя собой Селену, но гарпия уже поднялась — без рук, без крыльев, опираясь только на ноги, — и вышла вперёд. — Тебя, — бросил охранник, тыкая дубинкой в её сторону. — Снова в экспериментальный корпус. Шевелись. — Нет! — Лирра попыталась встать, но огромный живот придавил её к полу, она завозилась, цепляясь за солому. — Нет, не забирайте её! Возьмите меня! Охранник даже не посмотрел в её сторону. Селена обернулась, бросила на неё последний взгляд — долгий, тяжёлый, в котором было всё: прощание, страх, решимость и что-то ещё, что Лирра не успела расшифровать. — Береги их, — сказала она тихо. — И береги себя. Дверь клетки открылась и закрылась. Селена вышла, не опуская головы, всё такая же гордая, несмотря ни на что. Последнее, что видела Лирра, — как её уводят по коридору, и на мгновение свет ламп отразился в её янтарных глазах, а потом дверь захлопнулась. Три часа. Три часа Лирра сидела, не шевелясь, вцепившись пальцами в прутья. Она не плакала. Не молилась. Она просто ждала, и каждая минута этого ожидания была острее ножа. Внутри неё дети беспокойно ворочались, чувствуя её состояние, но она не обращала на них внимания. Когда дверь открылась снова, она вздрогнула всем телом. — Лирра, — голос охранника был ровным, почти скучающим. — На выход. Приказ из лаборатории. Она поднялась с трудом, держась за прутья. Ноги не слушались. Живот тянул вниз. Охранник схватил её за плечо и потащил по коридору, не давая времени опомниться. Их путь лежал не в ту комнату, где ей делали укол и где погиб Кейл. Их привели в другое помещение — меньше, темнее, с низким потолком и стенами, выложенными тёмным кафелем, на котором бурыми пятнами запеклась старая кровь. Посередине стоял длинный металлический стол. За столом сидели двое учёных — мужчина и женщина, оба в белых халатах поверх гражданской одежды. Они пили чай из пластиковых стаканчиков и о чём-то негромко переговаривались, словно заурядные офисные работники на обеденном перерыве. Перед ними на столе, на огромном подносе, лежало жареное тело. Лирра сначала не поняла, на что смотрит. Её мозг отказывался складывать увиденное в осмысленную картину. Золотистая корка. Запёкшаяся кожа, покрытая пузырями жира. Обрубки, из которых торчали обломанные кости — такие же, какими они были, когда Селена вернулась без крыльев, только теперь обугленные, почерневшие на концах. Длинные стройные ноги, которые когда-то прижимались к ней под соломой, теперь были скрючены неестественно, как у жареного цыплёнка. Стопы с когтями обгорели, и когти треснули от жара. Голова. Лицо — человеческое, прекрасное лицо Селены, с высокими скулами и полными губами, — теперь было обезображено тепловым воздействием. Кожа натянулась, губы обуглились, обнажив зубы в жуткой, застывшей гримасе. Но глаза — её янтарные глаза — всё ещё были на месте. Они спеклись, превратились в мутные белки, но смотрели прямо на Лирру. Лирра закричала. Это был не крик даже, а вой — низкий, утробный, животный вой, от которого задрожали стёкла в шкафах. Она рванулась вперёд, но охранник удержал её, заломив руки за спину. — Тише, тише, — произнёс мужчина-учёный, делая глоток чая. — Мы понимаем, вы были близки. Но не стоит так бурно реагировать. Это всего лишь утилизация биоматериала. — Вы… вы… — Лирра задыхалась, слёзы градом катились по щекам, — вы убили её… вы её зажарили… — Ну, строго говоря, она умерла ещё до жарки, — женщина-учёный поправила очки. — Сердце отказалось во время предыдущей процедуры. А раз уж материал свежий, мы решили не пропадать добру. В конце концов, вы, монстро-люди, вполне съедобны. Мы давно хотели провести тест на предмет вкусовых качеств и пищевой ценности. А кто может оценить лучше, чем сородич? Лирра не могла дышать. Комната плыла перед глазами. Запах — вот что добивало её окончательно. Запах жареной плоти, который заполнял всё помещение, проникал в ноздри, в горло, в лёгкие. Он был… аппетитным. И от этого осознания её желудок сжался в спазме, и она согнулась пополам, насколько позволял живот, исторгая на пол остатки вчерашней баланды. Рвота была жгучей, кислой, она заливала ей грудь и живот, но она не могла остановиться. Охранник брезгливо отступил на шаг, но удерживать её не перестал. — Фу, — сморщился учёный. — Приберите за ней потом. А пока — приступим. — Мы настаиваем, — произнесла женщина-учёный ледяным тоном, — чтобы вы попробовали. Это приказ. В случае отказа мы проведём ещё одну операцию на вашем животе. Без анестезии. И извлечём плоды раньше срока. Выбирайте. Лирра подняла голову. Её лицо было перемазано рвотой, слезами и жиром, который ещё оставался на губах после дня кормления. Она посмотрела на тело Селены, и в этот момент что-то внутри неё окончательно сломалось. То, что держало её на плаву после смерти Кейла, — присутствие Селены, её тепло, её голос, — исчезло навсегда. Осталась только пустота. — Я… — голос её сорвался. — Я не могу… Охранник дёрнул её за волосы, заставляя выпрямиться. — Можешь, — прошипел он на ухо. — Ещё как можешь. Ты жрала поросёнка три дня назад, жрала так, что за ушами трещало. А теперь давай, открывай рот. Он схватил с подноса кусок — оторванную ногу Селены, ту самую, что когда-то прижималась к ней под одеялом, — и втиснул ей в лицо. Запах ударил в ноздри: жареное мясо, горелая кожа, что-то сладковатое, тошнотворное. Лирра зажмурилась, попыталась отвернуться, но охранник сжал её челюсти, раздвинул их и буквально вдавил кусок мяса в рот. Вкус. Вкус был… обычным. Как курица. Как свинина. Как что угодно, что она ела раньше. И это было самой чудовищной частью. Её язык ощущал текстуру — волокнистую, сочную, — её зубы жевали, её горло сглатывало. Её тело предавало её, принимая пищу, как любую другую. — Вот так, — удовлетворённо произнесла учёная. — Хороший объект. Продолжайте. Лирра жевала и плакала. Слёзы смешивались со слюной и мясным соком, тёкшим по подбородку. Она проглотила первый кусок, и её желудок немедленно взбунтовался, но внутри уже почти ничего не было, только спазмы, только жгучая желчь, которая поднималась к горлу и обжигала. Охранник оторвал ещё кусок — на этот раз с груди, той самой, куда она утыкалась лицом в минуты отчаяния. Лирра замотала головой, но её снова схватили за волосы, и она замерла, понимая, что сопротивление бесполезно. Она открыла рот сама. Сама приняла мясо. Сама прожевала. Сама проглотила. Третий кусок. Четвёртый. Кожа, мясо, жир. Кости ей не давали — только мягкое. Учёные наблюдали с интересом, женщина что-то записывала в планшете, мужчина доедал свой чай. Охранник, который кормил её, криво ухмылялся. — Ну как? — спросил он. — Вкусно? Говорят, мясо гарпии — деликатес. Вам повезло, не каждого угощают. Лирра не ответила. Она стояла, покачиваясь, с перемазанным жиром лицом, и смотрела на то, что осталось от Селены. Обглоданные кости. Пустая грудная клетка. Голова, всё ещё лежащая на подносе, с застывшими, спекшимися глазами. — Достаточно, — сказала учёная, закрывая планшет. — Образец продемонстрировал нормальную пищевую реакцию. Можете увести её. Лирру развернули и поволокли обратно в камеру. Она шла, не чувствуя ног, не видя стен. Внутри неё, в желудке, лежало мясо Селены. Оно смешивалось с остатками рвоты и желчи, переваривалось, становилось частью её тела. Частью её детей. И от этого осознания ей хотелось разодрать себе живот голыми руками, вырвать всё, что там было, выбросить, выжечь. Когда её втолкнули в клетку и дверь захлопнулась, она упала на колени и застыла. Братья-лисы на верхнем ярусе притихли. Даже они не осмеливались что-либо сказать. Старый волк в соседней клетке глухо заскулил. Лирра сидела в темноте, прижимая ладони к животу, и чувствовала, как внутри неё ворочаются дети. Они не знали, что произошло. Они просто продолжали жить, расти, питаться тем, что давала им мать. В том числе — плотью их защитницы. — Прости, — прошептала Лирра одними губами, обращаясь не то к Селене, не то к детям, не то к самой себе. — Прости меня. Прости. Никто не ответил. Только капли воды падали где-то в углу, отсчитывая время до следующего ужаса. Прошло ещё три дня с тех пор, как Лирра вернулась в камеру. Три дня она почти не двигалась, не ела баланду, которую просовывали сквозь прутья, не реагировала на звуки. Она сидела в углу, привалившись спиной к холодной стене, обхватив живот обеими руками, и что-то беззвучно шептала. Её губы шевелились непрерывно, иногда она замолкала, склоняла голову набок, будто прислушиваясь к ответу, а затем кивала и продолжала свой тихий, никому не слышный диалог. Живот стал ещё больше. Теперь он покоился у неё на коленях, поднимаясь почти до самой груди, и кожа на нём блестела от напряжения. Внутри постоянно что-то двигалось — перекатывалось, толкалось, жило своей бурной жизнью. Лирра гладила живот медленно, ритмично, и иногда её пальцы останавливались в одном месте, словно она здоровалась с кем-то конкретным внутри. — Ты проснулась? — шептала она. — Хорошо. Я знаю, там тесно. Потерпи. Скоро выйдете. Все выйдете. И она тоже выйдет. Она обещала. На верхнем ярусе братья-лисы наблюдали за ней с растущим беспокойством. Первые два дня они держались на расстоянии, помня предупреждение Селены. Но теперь, когда гарпия исчезла, а неко явно теряла рассудок, любопытство пересилило осторожность. Рен спустился первым, за ним, помедлив, последовал Тен. Они приблизились к Лирре, обошли её по дуге, словно хищники, оценивающие добычу, но в их движениях уже не было прежней наглости — только напряжённая, нервная неуверенность. — Эй, киска, — позвал Рен, останавливаясь на безопасном расстоянии. — Ты нас слышишь? Лирра не ответила. Она продолжала гладить живот и что-то нашёптывать. Тен присел на корточки, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Лирра, — позвал он громче. — Где птица? Куда её дели? Она не вернулась. При слове «птица» Лирра замерла. Её рука остановилась на полпути. Медленно, очень медленно она подняла голову и посмотрела на Тена. Её глаза — когда-то янтарные, живые — теперь были тусклыми, словно покрытыми тонкой плёнкой льда. Она смотрела сквозь него, куда-то в пустоту, и на её губах расцвела странная, блаженная улыбка. — Птица? — переспросила она тихим, певучим голосом. — Ах, птица… Птица не улетела. Птица здесь. Она похлопала ладонью по животу, и раздался глухой звук. — Прямо здесь. Мы все здесь. Кейл, Селена, я, дети. Мы становимся одним целым. Понимаете? — она перевела взгляд на лисов, и в её глазах мелькнуло что-то почти радостное. — Когда я съела её, она стала мной. А когда я умру и меня съедят — я стану ими. Круг замкнётся. Как задумано. Как всегда было задумано. Лисы переглянулись. Рен нервно хохотнул. — Ты чего несёшь? Какая ещё «съела»? Ты что, сожрала её? Лирра не ответила прямо. Вместо этого она погладила живот и наклонилась к нему, словно прислушиваясь. — Они не понимают, — прошептала она. — Они думают, что есть — это страшно. Но есть — это любить. Разве не так? Мы едим то, что любим. Мы становимся тем, что едим. Селена стала мной. Она не умерла. Она просто… переместилась. Переехала в новое жильё. — Она тихо хихикнула. Тен попятился. — Ты больная, — сказал он, но в его голосе уже не было насмешки. — Ты реально больная. Ты что, с катушек съехала? — Сумасшедшая кошка, — подхватил Рен, пытаясь удержать привычный тон. — Заговорила живот, бредит про поедание. Слушай, ты нам скажи нормально: убили её? Зажарили? Ты поэтому так воняла, когда вернулась? От тебя жареным несло. Лирра снова подняла голову. На этот раз её улыбка исчезла. Она посмотрела на Рена долгим, немигающим взглядом, и в этом взгляде была такая бездна, что лис осёкся на полуслове. — Запах жареного, — произнесла она медленно, — это запах превращения. Ты тоже будешь пахнуть, когда придёт твой черёд. Мясо, жир, хрустящая корочка. Вкусно. Очень вкусно. Хотите попробовать? Она протянула к ним руку — медленно, ладонью вверх, будто предлагая невидимое угощение. Лисы отшатнулись. — Убери руки, дура! — рявкнул Тен. — Мы не хотим твою жрачку! — Не хотите? — Лирра наклонила голову набок, и это движение было каким-то неестественным, птичьим. Её уши дёрнулись. — А зря. Мясо — это истина. Мы все — просто мясо. Просто ходячие куски мяса, которые ждут, когда их съедят. Люди поняли это. Учёные поняли. А вы всё ещё цепляетесь за иллюзию, будто вы — не еда. Она снова погладила живот и заговорила с ним, игнорируя лисов: — Вы не еда, нет. Вы — мои. Вы особенные. Вы будете жить. А они… — она бросила короткий взгляд на братьев, — они просто мясо. Может, и их однажды съедят. Может, я. Может, вы. Посмотрим. Рен и Тен переглянулись. В их глазах больше не было ни злорадства, ни желания поиздеваться. Там был страх — чистый, первобытный страх перед существом, которое перешло какую-то невидимую черту. Лирра не просто сошла с ума. Она ушла туда, где их шутки и оскорбления не имели смысла, где не действовали привычные законы доминирования. Она была в своём мире — мире, где поедание подруги было актом любви, а собственное тело — лишь временным сосудом для мяса. — Она жуткая, — прошептал Тен, пятясь к стене. — Рен, она реально жуткая. Я не хочу с ней рядом сидеть. — Да погоди ты, — Рен попытался сохранить лицо, но его хвост предательски поджался. — Лирра, слушай. Ты просто устала. Ты не выспалась. Ты… ты просто… Он осёкся, потому что Лирра вдруг начала смеяться. Это был тихий, булькающий смех, больше похожий на всхлипы. Она смеялась, запрокинув голову, и её живот трясся от этого смеха, и внутри что-то возбуждённо заворочалось. — «Просто устала», — повторила она сквозь смех. — «Просто не выспалась». О, как вы добры. Как вы заботливы. А где вы были, когда они давили мой живот? Когда они заталкивали Кейла в глотку? Когда они заставили меня есть Селену? Где вы были, маленькие рыжие трусы? Она резко перестала смеяться. Её лицо застыло, превратившись в маску. — Вас не было. Вы были здесь. Вы смеялись. Вы тоже мясо. Просто мясо. В наступившей тишине было слышно, как где-то капает вода. Лирра опустила голову и снова принялась гладить живот, нашёптывая что-то неразборчивое, словно успокаивая детей после вспышки. Лисы стояли неподвижно, боясь пошевелиться. Наконец Рен медленно, не сводя с неё глаз, начал отступать к лестнице на верхний ярус. Тен последовал за ним. Они двигались осторожно, словно боялись, что резкое движение может спровоцировать это странное существо, которое ещё недавно было их жертвой. Забравшись наверх, они забились в самый дальний угол и притихли. Долгое время ни один из них не произносил ни слова. Потом Тен прошептал: — Я больше не буду с ней связываться. Даже смотреть в её сторону не буду. — Да уж, — выдохнул Рен. — Если она до родов не помрёт, то мы отсюда выйдем — я сразу сваливаю в другой конец. От греха подальше. А снизу доносился тихий, монотонный шёпот. Лирра рассказывала своему животу сказку — о том, как однажды все люди исчезнут, и останутся только те, кто внутри. И как она назовёт их в честь тех, кого съела, потому что это правильно. Потому что только так можно сохранить любовь.