Эпикриз

            Пропустило стук, второй             И сердце неуклюже шепчет             Ведь может - это день такой?             Ведь может, завтра будет легче?             K. Notice                         ..- ... - .- .-..       Мокрое и влажное чувство, мокрое и вонючее чувство. Нет, мокрое, вонючее и влажное чувство. Такое бывает, когда твоя собака лижет тебе лицо и пытается разбудить, чтобы ты плеснул ему уже корма в миску, погулял и скрылся где-нибудь до обеда. Чон Чонгук открыл глаза. Пёс по кличке Тэри уже чуть ли не превратил свой язык в тряпку и не сломал хвост от возбуждения утра. Потому что утро предвещало две вещи: прогулка и еда. Что ещё нужно собаке?       Правда.       Ничего.       Чон уже давно встаёт с утра с ощущением того, что этот мир совершенно потерял краски. Нет, серьёзно, кто делал этот чёртов ремонт в квартире? Всё серое и такое тусклое, всё походит на больничные палаты. Ах, точно, он же врач. Каждый его серый день — как вся его жизнь последние три года.       Работа.       Дом.       Дом.       Работа.       Собака? Откуда собака? Возьмём, не скучно, весело, хотя бы не одиноко. Но так ведь было не всегда?       Он сам уже не знал.       Чон сел на край кровати, смотрел на Тэри, поглаживая его мягкую макушку. Лабрадор, который смотрел в сторону кухни, ожидая свой завтрак. Знаете, а ведь собаки не люди, их поведение можно считать, предугадать и обуздать, взять под контроль. А людей? Почему у людей всё так сложно, почему человек так устроен? Почему же, а? Вот и Чон однажды задался этим вопросом. Ответы нашёл, но об этом позже.       Чон уже брёл до своей просторной кухни под лай пушистого друга, который чуть ли не снёс его с ног, пока тот пытался прийти в чувства и понять, какой сегодня день. А какой сегодня день? Да такой же, как был и вчера, и позавчера, и десять дней назад, и, чёрт возьми, как это угнетало.       Кухня была достаточно просторная, да и сама квартира тоже. Стиль минимализма, всё на своих местах, и не дай бог вы включите основное освещение. Оно вообще зачем тут? Нет, серьёзно.       Зачем вообще придумали основной свет, когда есть торшер и тёплый бриз из него. Жил Чон в Сеуле, не прямо в центре, ему и не сдался этот центр, и так людей по горло. Окраина Сеула подходила больше всего. Ближе к работе, меньше проблем. Панорамные окна давали свой шарм, только вот автоматические шторы бесили. Сколько уже батареек-то поменяно в этом пульте — и не счесть же.       Полетели камушки в тарелку, слышится приятный хруст. Собачка ест, а на балконе натюрморт, только вот вместо яблока — сигарета, а ваза — Чон Чонгук, стоящий как богема. Ну, как сказать богема, тоже некий середнячок. Не выспался, бывает. Сигарета пошла как по маслу. Опять не едим, а всё курим, прямо как в студенческие годы, прямо как тогда.       С клубком дыма пришли воспоминания. Вот он сдал экзамен Сунын, а потом уже и не помнит, как пролетели студенческие годы под натиском клинического цикла. А всё потому, что спать было некогда, перед глазами буквы да цифры. А в голове: «Ты звони, миленький Гуки, пиши». Б-р-р-р, Чон встряхнул головой, как водой холодной окатило. Не любил вспоминать, не хотел, оно само как-то.       Время семь утра, приятный апрельский воздух продувал всю оставшуюся сонливость, а девственность утра была прекрасная. Ни дождя, ни снега, только орущие дети и такие же зомби с собаками, как и он.       А что Тэри?       Обычная счастливая собака, которая сделала все свои дела и ждала свою палочку. Чон опять курил на лавочке около своего дома, под деревом вкусно пахнущей сакуры, которая скоро начнёт опадать, как и окончательное желание идти на работу.       Он зашёл домой ровно в семь двадцать, закинул бутерброд в рот, зашлифовал его кофе и взял ключи от машины. Одет он был, как обычно, строго, а как иначе — всё-таки заведующий в государственной психиатрической больнице в Кёнгидо.       Причёску уложил руками, повертелся около зеркала буквально секунд десять. Вроде бы всё на месте, даже лицо, особенно лицо. Тэри, если бы мог говорить, он бы сказал: «Хозяин, ты как типичный главарь корпорации». Но Тэри только и мог, что улыбаться и воображать пропеллер из своего хвоста.       — Как обычно хорош, да? Тэри одиночно гавкнул и, как гусеница, радовался всем телом. Ну это ведь самая лучшая оценка и самая искренняя из всех, что может вообще быть! Чон ещё раз провёл рукой по волосам и коротко улыбнулся псу, погладив его по макушке.       — Пеленка, Тэри, не смей ссать на палас. До вечера.       Вышел он из дома так же быстро, как и хотел на работу. А если быть точнее — медленнее некуда.       Дорога до больницы занимала около тридцати минут. Радио рассказывало новости, ничего необычного, всё как всегда: пожары, скорые, обычные проблемы. Припарковав машину, пошёл озноб. Двенадцать часов, снова. Но что поделать, такова работа, сам ведь выбрал. С пеной у рта стоял и доказывал родителям, что хочет копаться в людях, как в капусте. А маменька да папенька крутили руки у головы, потому что пальцев у виска было недостаточно. Да и пошли они куда подальше, да куда побольше.       Чон Чонгук шёл к парадному входу с твёрдой уверенностью, что этот день сдохнет так же, как и вчерашний. Работа, обход, эпикризы, сигареты. Больница возвышалась серым бетонным чудовищем. И неудивительно. Куда-то ведь надо складывать человеческое безумие. Не по квартирам же.       Обычному человеку сразу бы по носу ударил запах хлорки, металла, какой-то горелой котлеты со столовой и кислоты от немытых тел. Но Чон уже настолько принюхался, что шёл с невозмутимым лицом. И на лицо упала некая картина, точнее на глаза, и он остановился. А около него его коллега, который приезжал на работу на полчаса раньше. Какой работящий.       — Мин Юнги.       — Доктор Чон.       Они переглянулись. Мин Юнги качался с ноги на ногу, не зная, как объяснить текущий феномен. Почему пациент стоит в холле около стены и не двигается снова? Буквально вчера он был вроде как человеком.       — Что на этот раз? Стена? — Чон уже ничему не удивлялся, потирая переносицу у глаз.       — Стена, — улыбнулся Юнги.       — Неделю назад был кирпичом, — Чонгук подошёл к бедолаге, потому что этот пациент был как заноза, которая никак не хотела принимать тот факт, что он всё-таки человек с душой, а стена — неодушевлённый предмет.       «Иногда я таким завидую», — подумал Чон, поправляя рукав больного. — «Мне кажется, намного проще прикинуться стеной, и вот вам здрасьте, никаких дел и забот. Через год уже здание, а через два в вашем сознании голоса». Мысли он вслух не возлагал, да и зачем они вообще.       Тут и так всё ясно.       — Он ел?       Пролетающая мимо медсестра чуть не покатилась кубарем по полу, но, поприветствовав докторов, остановилась. Она нервно поправила халат, озираясь на Мин Юнги, и глаза с Чонгуком всё-таки встретились.       — Немного.       — Спал?       — В перерывах.       Чон ничего не стал отвечать, ему уже всё сказали, всё, что нужно, чтобы сделать вывод и записать его в анамнез. А что до пациента? Всё так же стоял лицом к стене, как статуя в саду. Да лучше бы статуей в саду, чем так. Паршиво.       В ординаторской, как обычно, шумно и многолюдно. Так думал Чон, всегда. Если в комнате больше двух человек — для него уже толпа, а тут целая толпа в прямом смысле.       Вот же чёрт.       Ночная смена менялась с дневной. Был некий утренний дух свободных ночников и угрюмых дневников. В больнице насчитывалось два психиатра, Мин Юнги был один из них. Медсестёр и братьев было семь человек, а санитаров чуть меньше.       Чон поздоровался со всеми короткими кивками и уже сидел за своим столом, перебирая бумаги. Восемь утра — то время, когда персонал собирается в ординаторской. Обсуждают ночные происшествия: кто пытался сбежать, у кого приступ, кто отказывался от еды.       Чонгук, как и всегда, слушает молча, задаёт короткие вопросы, делает пометки. Ну вот и справедливость — ночники свободны, бегут весёлые домой, как будто не работают в психбольнице. Но они ведь не были психами. Всегда после работы хочется оставить работу на работе, но не всегда так получается.       В девять утра Чон уже шёл на обход, обычная процедура дня. В коридоре встретил пациента с синдромом бродяжничества, в глазах у которого пусто, как в банке, да и голова была как банка. Конечно будет, на нейролептиках-то. Бедолага уже неделю скитается по коридору, оставляя за собой только шорканье тапок, и окно ему приглянулось. Хоть что-то, наверное, поэтому он стоит там часами без внимания и движений.       А вот тут в палате свербит в носу так, что хочется проветриться, но Чон уже привык. Сколько же ещё времени вам осталось, сколько же ещё вам нужно пережить, чтобы рухнуть в руки смерти? В палате лежали пациенты с апато-абулическим синдромом, у врачей «овощи». Они лежали как мёртвые, потому что есть, пить и мыться для них была сложная задача. Да настолько сложная, что аж до чёртиков тошно.       Заметки в анамнез, и пошли дальше.       — Вы слышите меня?       Перед Чонгуком сидел безглазый и уродливый с виду человек. Опасный, как оказалось, для себя и для общества. Он выколол себе глаза вилкой дома, пока ел и спорил с голосами до психоза, а они, представляете, сказали выколоть их. Зачем тебе глаза, когда жить в темноте теперь намного тяжелее? Конечно тяжелее, голоса теперь громче и отвлекаться в пустом изоляторе без грамма звуков не на что.       — Хоть вас слышу. Хоть вас — не их.       Любого другого человека пробрало бы чувство жути, когда мурашки по коже, поджилки трясутся, а на глаза мокро от полноты картины. Но Чонгук сидел без эмоций. Он каждый день задаёт этот вопрос ему уже на протяжении года, и ответ меняется изредка, а вот пациент, к сожалению, нет.       — Что сегодня говорили проколоть?       — Медсестру, есть заставляет.       — А я думал, уши.       — Без ушей, я их не слышу.       — Они у вас под коробкой.       Чон выходил из кабинета, на ходу продлевая ему атипичные нейролептики, но в конце поставил жирное слово «КОРРЕКТОРЫ». Потому что за год они перешли от типичных до атипичных, а кто побочные действия лечить будет? Конечно, корректоры. Он знал, что пациент обречён танцевать жуткую ламбаду в своей голове с гостями его жизни. Это как коптиться на вертеле. Сгорит. Поставив ещё одну галочку для себя, двинулся дальше.       Он прошёл всех.       От убийц, поджигателей и тех, кто бросался в рубашках на него, до бредовых стариков, которых бросили родственники. А что ещё делать со стариком, когда он даже не в силах дома обои не сдирать? Конечно в психушку. Кого щадит эта чёртова старость с деменцией в кармане? И ведь непонятно. С одной стороны, мучиться с таким родителем — это ставить крест на себе, а с другой — да он же не помнит ничего! Ни тебя, ни себя. А какой год вообще? А зовут как… Одно слово — хроники.       С одиннадцати часов он занимался новыми поступлениями и разговорами о важном с родственниками. Тяжелее всего было слушать тех, кто кричал о том, что лечение — выход, конец болезни.       Идиоты, неучи.       Практически все под одну гребёнку даже не могли и соизволить подумать о том, что человек душевнобольной не сможет принять таблетку и расцвести как роза. Роза тоже вянет. Человек, который ищет спички, больше никогда не потухнет, а будет гореть, как воду ни лей. И это вдолбить родне было тяжелее всего.       В обеденный перерыв уже хотелось сбежать домой. Он сидел в столовой и думал, когда закончится этот порочный круг у тех, кто этого не заслужил. Ну не заслужили люди такого. Если ад и есть, то он здесь, в его больнице, с прочерком на эпикризе.       Сигарета во дворе. Чонгук на лавочке вместе с ней, а тут и ещё один врач подоспел. Тоже закуривает и, подбирая штаны, садится рядом, склонившись вперёд, потирая лоб.       — Ким Намджун.       — Доктор Чон.       Сигаретный дым сплетался воедино, и казалось — покой пока над ними. Но это лишь мнимое восприятие, они всё ещё во дворе больницы.       — Не спите?       — Я спал.        Намджун врал.       — Круги под глазами как повесть о бессоннице.       Намджун тихо смеётся, сплёвывая табачную атмосферу во рту вместе со слюной на землю.       — От вас не скрыться.       — От меня-то?       Чонгук испускает смешок, и сигарета эта кончается, ты погляди. Зачем? Почему нет сигареты по метру, можно было бы продлить. Перерыв тогда бы увеличился.       — Хочется пива.       — Хочется рыбы.       — По пиву и рыбе?       — По пиву и рыбе.       Намджун и Чонгук были оба интровертами. Но бывало, что пиво и рыба соединяли их схожесть, и они после смены коротали последние часы дня. Такие выходки были редкостью, когда сил уже трезвым ходить не было — хоть морфий колите, до дури уже.       — Доктор Чон Чонгук!       Опять он слышит своё имя. И уже хочет стать лавочкой, прямо около дома. Там хотя бы сакура украшает и покрывает покрывалом из лепесточков до уюта. А тут что? Ну сколько уже можно? Ни отдыха, ни сигареты в метр, да и рыба, похоже, отменяется с такими криками. Хоть имя меняй, желательно и гражданство.       Медсестра с миловидным лицом, запыхавшись, упёрлась руками об ляжки и трясёт рукой в сторону больницы. Что же там такого могло произойти? Пациент всё-таки стал зданием?       — Доктор Чон... новый поступил.       — И? У нас больница.       — Он...       Медсестра сглотнула, продышавшись, выпрямилась, не обращая внимания на его саркастичный настрой.       — Балет танцует.       Пауза.       — Простите?       Недоумение.       — Балет.       Чонгук встал со своего места и направился в холл. За ним устремились и Намджун, и медсестра. Они зашли с заднего двора и тут же краем глаза увидели нечто: стоит и танцует балет, не реагируя ни на что. В холле было многолюдно, даже пациент-стена стоял на своём месте, хоть какой-то якорь надёжности и постоянства. Полиция стояла как ненужный локомотив, пробуждая агрессию у Чонгука. Ну не понимают люди ничего, пытаются держать и перебить картину маслом в балетном бреду. Санитары тут как тут, уже тянут руки к пациенту, но осекаются, когда видят Чон Чонгука.       Полиция протягивает пакет с остатками свободной жизни пациента, ведь приехали они прямиком из суда.       И что же ты натворил?       Что наделал?       Пакет разрывается, так же как и картина происходящего. Пока читает, слышит напевы. Он мычит, то ли урчит, не поймёт, но танцует. Перед глазами выписка из уголовного дела: убийство, обстоятельства задержания. А пациент всё танцует и, увидев того в белом халате, подплыл незаметно. Первичный осмотр: «острый психотический эпизод, подозрение на параноидную шизофрению», в момент задержания: «танцевал, на вопросы не реагировал, контакт малодоступен». Ясно. Он поднимает взгляд, а голова-то уже перед лицом.       — Учитесь балету?       Он не реагирует, то ли не хочет, то ли не может, то ли вообще с концами ушёл в себя.       — Братик, тяни носочек… правильно?       Он наклоняет голову, слушает.       — Неправильно? А как правильно?       Чон Чонгук прищурился и наблюдал. Пошла работа в голове: «Интересно, кататония? Нет, стереотипии?» — он чертит наброски в черновик, смотрит на пациента: «Возможно, онейроид, нужно проверить контакт, речь и узнать анамнез».       Мысли шли потоком, как оползень.       «Интересно, что стереотипии оформлены в танец. Обычно это просто раскачивания или манерность. Здесь другое».       Занавес.       Тут зачесалась репа.       Да и вообще всё зачесалось, потому что мурашки у всех маршировали парадами. Вы только представьте: психическая больница, холл и он. Танцует балет, неказисто, старается тянуть носочек прямо посередине зала, и казалось, что он прямо сейчас свободный от невзгод. Будто бриз морской волны щекочет пятки, а соль, осевшая на кожу, оставляет горечь на языке, если слизать. Вот и здесь так же.       Чон наблюдает за ним, да весь хол с холодными ладонями и мокрыми спинами. Разве что пациент — стена, так и стоял, ведь он уже решил, что стал стеной, а вот пациент — балет, еще только на своем пути и куда он его ведет? Носочек то не тянется, совсем.       — Он убил сестру.       Что?       Рикошетом прямо в голову, стреляет слово изо рта полицейского. От этого ещё мучительнее, ещё больнее.       — В изолятор. Мягкая палата. Фиксация на всякий случай.       — Да, доктор Чон.       От Чонгука звучит как приговор. Санитары уже сдерживают, а пациент, изгибаясь в спине, делает последний реверанс. Как последний выдох. И дальше туманный бред, тащат, палата белая, дни суровые.       Вечером того же дня Чон заходит в палату. Он уже знает, как его зовут, сколько лет, чем дышит. Но он никогда не полагался на предписания дураков в судах. Чонгук сел на стул с личным анамнезом пациента, нужно же с чего-то начинать.       — Пак Чимин, вы помните, сколько вам лет?       Чимин сидел на мягких матах на коленях, уже в халате, уже не свой. Его длинные блондинистые волосы были в грязи. Само лицо излучало пустоту, то ли тоску — непонятно. Его руки лежали на коленях, голова опущена.       — Вы помните, как вас зовут?       Тишина кромешная, как тьма.       «Контакт формальный. На вопросы не отвечает. Мышление разорвано», — ручка побежала по листу, собирается его досье. Как оказалось, Чимин не лечился, это же всё усугубляет. «Рисперидон» появился следом, пока его, пока полегче, непонятно чем его кормить.       Чон поднимает голову, тот даже не шелохнулся. «Ну ничего, после рисперидона заговорит, а может и нет, посмотрим». Чонгук встаёт и без единой огласки на него направляется к двери. Что сидеть-то? Смысла нет, всё равно не заговорит. Ручка поворачивается, как и язык Чимина.       — Доктор Чон?