голгофа

      Мазками с растекающимся маслом разрисованы в ночи непроглядной соцветья лилий белых, что платья напоминают погребальные девиц девственных, хризантем и гвоздик, прячущих глазки свои в скорбной вуали. Заплаканная луна, от которой древние цивилизации голодом своим неутолимым оторвали несколько кусков, скрылась за облаками и убежала совсем далеко. Прохладу приносит с морским бризом южный ветер; у моря, в это время, точно никого нет, одни только крабы да пухлени сейчас отдыхают на белом песочке, не тревожимые людьми.       Они прячутся от них, ибо род человеческий — самый опасный хищник, которого когда-либо знавал Тейват. За свои кровавые традиции, принципы и идеалы они борются и готовы вспороть ещё несколько глоток, ведь им не знаком поистине концепт создания чего-либо.       Люди привыкли отбирать, портить, насиловать, грабить и унижать, втаптывать в грязь, а потом забывать про своих жертв. Историю человеческую пишут исключительно победители-людоеды, и даже про братьев или детей своих они погибших не вспомнят, а рабы, отстроившие им золотые купальни, им подавно не интересны. Они называют себя рабами божьими, но честно говоря, подчинялись ли они воле богов хоть раз?       И боги, если уж пошла пора откровенничать, тоже не подчиняются желаниям людей. Им до них нынче нет дела, это может в древность они приносили себя в жертву времени и луне, на костях собственных позволяли подчинённым строить города, разливали кровь свою по рекам а священное семя закладывали в землю, дабы из той в будущем проросла пшеница.       Но не спасёт ни один бог заблудшую овечку, чья кожа спёклась, зарделась и побагровела в окружении панихидных цветов. У Мелисанд порвались и лопнули все голосовые связки, стоило только первородной воде попасть на длинную, лебединую шею, на которой когда-то сверкали бриллианты высшего общества Фонтейна. Она шаталась, руками закрыла визаж свой и вопила горьким криком, пока не рухнула наземь, но и там продолжила хрипло постанывать подстреленным зверьём.       Пеной пузырьчатой забулькало её лицо, приобрело оттенок розового и скатилось в глаза, смешиваясь там с горькими слезами и осело на траву гротескными каплями дождя. Расшитая нитками алыми шляпка её смешалась с влажной землёй, и лепестки роз невинных на ней, такие же розовые, как и прежде когда-то румянец на щёчках у Мелиссы, попросту рассыпались, и вот уже муравьи подоспевали, дабы их себе урвать.       Ни пальцев сжать, ни на помощь позвать — крадущихся насекомых образ заставил Мелисанд застыть статуей холодной и обмякнуть. Проткнут был гнусным нарушителем навеки вечные её прекрасный бутон, который лелеяли и любили её родители, и осталось от него лишь жалкое напоминание, растоптанное и смятое, словно фантик от конфеты выброшенный в озеро.       Она была сродни мусору, и как бы просыпающиеся ровно в пять дворники её не спутали с умершим тут случайно медведем или барсуком, или любым другим нелегалом, которых в Фонтейне нынче стало много. А как же хоронить её будут? Не вызовет ли бедняжка у них слишком много отвращения этой абоминацией, которым называлось её тело? Соль на щеках жгла открытые раны, разъедала кости и спускалась на лоскуты дорого платья из туфты. Глупая Мелисса, опрометчиво выбрала свой самый любимый наряд для свиданья, видно чтобы он стал её похоронным! Скорбящие не смогут ей более взглянуть в её милое личико, чья свежесть в переплёте возвышенной аристократии сводила с ума дюжину молодых кавалеров.       От него, должно быть, остался один только каркас костлявый.       Шарлотта пару дней назад ей с тем неподдельным детским восхищением в глазах показывала фотографии обглоданных скелетов животных, которых она сумела отыскать во время своей прогулки с папонькой в лесу. Мелисанд, как истинная дама, ужаснулась морде кошачьей, из глазницы которой выглядывали приветливо черви ей белые, упитанные. Мелисанд, как истинная дама, и подозревать не смела, что теперь пришла пора и ей стать пищей для червей. С чего же они начнут? С её пальцев, которые она вечно скрывает перчатками, ибо синяки от долгой игры за пианино и последующих наказаний от наставницы всё никак не хотят заживать? Иль может с бёдер, обтянутых белыми чулками, уже коричневых в грязи проливного утра?       Все фонтейновцы должны будут вернуться к морю, так почему одна Мелисанд вынуждена целоваться с семьёй и молить, дабы первородная вода ей поскорее мозг разъела и избавила от жгучей агонии и языков тела, что кишки, печень, лёгкие и сердце выворачивают наизнанку?       Где же боги сейчас, когда они так нужны?