После школы

ГЛАВА 4. Два дня Юнги проснулся от того, что подушка пахла кровью. Своей, конечно. Но ощущение было таким, будто он всю ночь дрался во сне. Синяк под глазом к утру расцвёл лиловым, с желтоватой каймой по краям, как осенний лист, который уже никто не снимает с ветки. Он долго стоял перед зеркалом в ванной, поворачивая голову то влево, то вправо, будто примерял чужое лицо. Пальцы осторожно ощупали скулу — больно. Губа тоже болела. В зеркале отражался парень, которого он не совсем узнавал. Мать заглянула через плечо, когда он уже натягивал футболку. — Откуда это? — взвизгнула она, кивнув на синяк. Ужас расплылся в ее глазах . — Упал на тренировке, — ответил Юнги, не глядя в глаза. Схватил рюкзак, сунул ноги в кроссовки, проверил, на месте ли телефон. Мать помолчала. Она хотела помочь, но понимала, что её сын такой помощи не будет рад. Потом подошла, положила ладонь ему на затылок, как в детстве, и ничего не сказала. Просто постояла секунду и вышла. Юнги знал — она не поверила. Спросит снова, но не сейчас. Сейчас она даёт ему пространство, в котором он может врать дальше. В школе их снова загнали в кабинет соцпедагога. Та самая высокая женщина с лицом, которое никогда не знало улыбок, сидела за столом, перебирая какие-то бумаги. Она даже не подняла голову, когда они вошли. Только махнула рукой в сторону стульев. — Сегодня убираете спортзал, — сказала она, всё ещё глядя в документы. — Оба. После уроков. Инвентарь получите у тренера. Она не спросила, согласны ли. Она вообще никого ни о чём не спрашивала. Юнги покосился на Чонгука. Тот стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в стену. Его расцарапанная щека начала заживать, но на ней ещё виднелись тонкие красные линии — следы вчерашних ногтей. Он выглядел так, будто всю ночь не спал. Спортзал после вечерней тренировки всегда пах по-особенному. Резиной, потом, старыми матами, в которых кто-то когда-то пролил сладкую газировку, и этот запах въелся намертво. Пахло ещё усталостью. И каким-то застарелым одиночеством — может, от пустых трибун, может, от эха, которое никто не ловит. Тренер встретил их у входа. В спортивном костюме, с неизменным свистком на шее и лицом, которое не выражало ровно ничего — ни злости, ни разочарования, ни даже обычной усталости. Просто знал. Он всегда знал кто дерётся, кто прогуливает, кто списывает. А кто из-за своей дурости теперь таскает швабры по спортзалу. Он окинул их взглядом — расцарапанную щёку одного, синяк под глазом другого — и молча протянул Юнги швабру. Древко оказалось скользким от старой влаги, и Юнги перехватил его поудобнее. Чонгуку тренер сунул ведро, почти полное, так что мыльная вода плеснула через край, и тряпку — серую, отстиранную до дыр, которая пахла хлоркой и чем-то чужеродным. — Полы, скамейки, маты, — перечислил он. — Мячи соберите. Чтоб блестело. И ушёл, оставив их вдвоём. Чонгук стоял с ведром в одной руке и тряпкой в другой, как человек, который впервые видит эти предметы. Он повертел тряпку в пальцах, помял её, будто проверял на прочность — хватит ли на один рывок или рассыплется раньше. Потом наклонил ведро, зачерпнул из него ладонью воду, прикинул вес, будто собирался швырнуть баскетбольный мяч через всю площадку. И одним резким, размашистым движением выплеснул пол-литра на пол. Мимо. Прямо на свои дорогущие фирменные кроссовки. Тёплая мыльная жидкость хлынула в дышащие сеткой дырки, промочила носки, затекла под стельки — те самые, за которые он отдал сумму, равную недельной выручке магазина Юнги. Чонгук выругался сквозь зубы, отступил на шаг, оставляя мокрые следы на линолеуме. Ведро звякнуло, ударившись о колено. Тряпка шлёпнулась в лужу и начала медленно впитывать воду, темнея по краям. Казалось, даже инвентарь издевался над ним сегодня. — Ты вообще полы когда-нибудь мыл? — спросил Юнги, наблюдая, как капитан отряхивает мокрую штанину. — А это сложно? — огрызнулся Чонгук. — Вода, тряпка, пол. Чего там уметь. — Руки не из жопы, например, растить, — буркнул Юнги и отвернулся. Он начал методично водить шваброй по линолеуму, выводя мокрые дуги — одну за другой, ровно, без спешки. Дома он делал это сотни раз. В магазине — тысячи. Швабра в его руках двигалась, как продолжение тела. Чон попробовал повторить. Получилось хуже некуда. Вода не слушалась, тряпка всё время пыталась соскользнуть в ведро, а полосы после него оставались грязными, будто он просто размазывал пыль по поверхности. Он злился. Это было видно по напряжённой спине, по сжатым челюстям, по тому, как он несколько раз выпрямлялся, глубоко дышал и снова наклонялся. — Да ёбаный в рот! — выругался он, когда очередная лужа растеклась не туда, куда надо. Юнги вздохнул. Долгий, тяжёлый выдох, который, казалось, вытянул из него всю злость за последние полчаса. Он оставил свою швабру прислонённой к скамейке и подошёл к Чонгуку. Не глядя ему в лицо — просто взял тряпку, мокрую и холодную, выжатую кое-как. Потом, всё ещё молча, взял его руки в свои. Ладони Чонгука оказались шире, пальцы длиннее, и на них везде были чёрные татуировки — символы, надписи, узоры, которые Юнги не разглядывал. Чонгук дёрнулся было — рефлекторно, как зверь, к которому протянули руку, но Юнги не отпустил. Пальцы сжались чуть крепче, не больно, но уверенно. Жест получился странным, почти интимным и неуместным между ними. Слишком близко. Слишком.. Никто из них не прокомментировал. Чонгук замер, глядя куда-то в сторону, на баскетбольное кольцо в дальнем конце зала. Юнги чувствовал, как бьётся чужой пульс под его пальцами — быстро, нервно, совсем не как у уверенного капитана команды. И от этого почему-то стало не легче. — Смотри, — сказал Юнги, нажимая его ладонями на тряпку. — Сначала от себя, потом к себе. Нажим на края, чтобы вода не разбегалась. Он провёл его руками по полу один раз, второй. Чонгук молчал. — Да понял я, — сказал он наконец, выдергивая руки. Но через минуту снова разлил воду. Юнги закатил глаза. Рванул из его рук тряпку, бросил в ведро, повернулся к нему лицом. — Ты специально, да? — сказал он, повысив голос. Голос сорвался на хрип, потому что внутри всё кипело уже несколько дней. — Чтобы я всё делал за тебя? Как всегда? Привык, что за тобой прибирают, вот и продолжаешь в том же духе. Думаешь, если ты капитан команды, если у тебя папашка с деньгами, то можно на всех плевать? Думаешь, мы все здесь, чтобы тебе прислуживать?! Чонгук не двинулся с места. Он просто стоял, смотрел на Юнги, и в его глазах не было злости. Только пустота. Такая глубокая, что Юнги вдруг почувствовал себя мерзавцем. — Домработницы. И то через раз. Я вообще их лица не помню. Они приходили и уходили. Как все. Он отвернулся, взял тряпку, сделал несколько неуклюжих движений. Вода снова разлетелась в стороны, но он не выругался. Просто вытер пол рукавом толстовки и продолжил. Юнги смотрел на него и не знал, что сказать. Внутри смешалось что-то горькое и тёплое. Он не хотел его жалеть. Он не хотел ничего с ним делить. Но почему-то стало стыдно за то, что он сказал. — Смотри, — сказал он после долгой паузы. Голос звучал устало, будто он решил прекратить эту бессмысленную войну хотя бы на время. — Смотри и запоминай. Держи швабру под углом, вот так. Веди от себя, плавно. Не дёргай. Вода сама растекается, не надо её толкать. Он подошёл снова, но на этот раз не касался его рук. Просто показывал рядом, своим телом, своим движением. Чонгук посмотрел на него. Потом на швабру. Сделал так, как показали. Получилось. — Ещё, — попросил Мин. Чонгук повторил. Получилось лучше. — Ещё. Чонгук молча водил шваброй по полу, и в этом молчании не было враждебности. Не было борьбы. Только работа. Только два парня, которые моют пол в пустом спортзале, потому что вчера наваляли друг другу морд. Когда они закончили, Чонгук взял тряпку и вытер доску у дальней стены. Юнги не просил. Он просто взял и вытер. Молча. — Завтра снова сюда? — спросил Чонгук, не оборачиваясь. — Не знаю, — ответил Юнги. Он знал. Конечно, знал. Но не хотел признаваться даже себе, что ему вдруг стало не всё равно. На следующий день после уроков их встретила та же женщина, но в другом кабинете. Маленькая комната без окон, с серыми стенами, пластиковыми стульями и столом, на котором лежали два чистых листа А4 и две дешёвые шариковые ручки. — Садитесь, — без приветствия сказала соцпедагог, указав на стулья. Они сели. Чонгук — напротив. Между ними на столе лежала эта белая пустота, и Юнги почему-то подумал, что писать на ней так же страшно, как говорить правду. — Напишите друг о друге, — женщина постучала ногтем по бумаге. — Плохое и хорошее. Что заметили за эти дни. Честно. Без цензуры. — А если я ничего хорошего не заметил? — спросил Чонгук. Его голос сочился обычной наглостью, но глаза смотрели в стол. — Значит, напишете одно плохое, — ответила женщина, не моргнув глазом. Чонгук взял ручку, покрутил в длинных пальцах. Татуировки на его руке — чёрные, изогнутые, похожие на трещины в асфальте — сейчас, при тусклом свете кабинета, выглядели не угрожающе, а почти красиво. Словно кто-то разрисовал его кожу тонкой кистью, вкладывая в каждый завиток что-то, что сам Чонгук, наверное, никогда не объяснил бы словами. Он повертел ручку ещё раз, взвесил на ладони, будто проверял, не сломается ли от первого нажима. Потом уставился в лист и замер. Юнги тоже смотрел на пустую бумагу и не знал, с чего начать. Плохое? Да всего перечислить — до утра не хватит. Каждое утро этот стакан кофе, вылитый в мусорку. Каждый смешок друзей за спиной. Каждое «Очкарик», брошенное в спину. А хорошее? Чонгук только что сам сказал, что ничего хорошего не заметил. Юнги поймал себя на том, что эта фраза кольнула где-то под рёбрами. Не больно, но неприятно. Вчера, в спортзале, когда они мыли полы, когда Чонгук впервые не огрызнулся, а просто слушал и повторял движения.. Юнги почему-то подумал, что это хоть что-то значит. Что этот день оставил след не только в его голове. Но, видимо, нет. Ручка заскрипела по бумаге. Чонгук писал медленно, выводя каждую букву, как первоклассник, потом зачёркивал, потом писал снова. Юнги тоже начал выводить слова, но тут же остановился — всё, что он написал, казалось либо слишком злым, либо слишком личным. Он смотрел на исписанный лист и чувствовал, как внутри растёт глупое, непрошеное раздражение на самого себя. Потому что вчера, в спортзале, когда они стояли рядом и молча водили тряпкой по полу, Юнги вдруг увидел в Чонгуке не наглого богатого выскочку, а просто неуклюжего парня, который впервые в жизни мыл пол и злился на свою неумелость. Это не значило, что Юнги простил его или стал лучше относиться. Но это значило, что образ врага дал трещину. А Чонгук, судя по его «ничего хорошего», даже не заметил этой трещины. И почему-то это разозлило Юнги сильнее, чем утренняя колкость про сироп. — У вас пять минут, — сказала женщина, встала и вышла. Дверь закрылась с мягким щелчком. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Юнги слышал, как Чонгук дышит — ровно, глубоко, как на тренировке перед рывком. Слышал, как его собственная ручка скрипит по бумаге. Слышал своё сердце. Чонгук отложил ручку. Откинулся на спинку стула, уставился в потолок. — Задолбался, — сказал он в пустоту. Юнги поднял голову. Посмотрел на него. На белые волосы, которые уже отросли у корней, на пирсинг в губе, который он всё время трогал языком, когда нервничал. На руки, сжатые в замок на коленях. — Почему ты такой? — спросил Юнги. Не зло. Не насмешливо. Просто спросил, потому что хотел понять. Потому что вчера, в спортзале, он увидел что-то, что не вписывалось в образ наглого богатого выскочки. Чонгук медленно опустил взгляд с потолка, одаривая корейца своим тяжёлым взглядом. — Какой? — Такой, — Юнги повёл плечом, не подбирая слова. — Наглый. Уверенный. Будто тебе всё должно с неба падать. Чонгук усмехнулся. Усмешка получилась кривая, невесёлая — не та, которой он осаживал соперников на площадке, и не та, которой встречал Юнги каждое утро у шкафчика. Другая. Почти грустная. Словно он на секунду забыл, что стоит перед тем, кого сам же превратил в своего мальчика на побегушках, и позволил себе то, что обычно прятал за слоем наглости и татуировок. Юнги заметил это. И не понял. Потому что такой Чонгук не вписывался ни в одну из его картинок. — А не падает? — смешок. — Вроде нормально. — Я не про деньги. — А про что? — Про людей, — сказал Юнги. — Ты ведёшь себя так, будто мы все твои вещи. Чонгук замолчал. Не на секунду, не на две — долго, так, что тишина в комнате стала тяжёлой, как мокрая простыня. Он смотрел в сторону, на серую стену с облупившейся краской, потом медленно перевёл взгляд на свои руки. Руки, которые забивали решающие мячи, которые сжимали стаканы с кофе, которые позовчера утром вцепились в воротник Юнги. Он провёл пальцем по чёрным линиям татуировок — по изгибу дракона на запястье, по завиткам пламени, по тонким буквам, которые Юнги не мог прочитать с такого расстояния. Будто проверял, не стёрлись ли они за ночь. Не смылись ли вместе с потом и душем. Не исчезли ли, как всё остальное, что когда-то казалось ему важным. Пальцы двигались медленно, почти нежно, и Юнги вдруг подумал, что эти татуировки — не просто украшение. Что под ними, возможно, спрятано что-то такое, о чём Чонгук не говорит даже себе. — Мама умерла, — сказал он наконец. Ровно, без надрыва, будто пересказывал чужую биографию. — Мне было десять. Юнги замер. — Отец занят. Всегда. Бизнес, встречи, перелёты. Я для него — галочка в списке «семья». Иногда по полгода не видимся. Деньги приходят на карту, и всё. Он не спросит, как дела, не заметит, жив я или нет. Он замолчал. Отвёл взгляд к окну, за которым не было ничего, кроме серой стены соседнего здания. Брюнет сидел, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он думал о своей матери, которая каждое утро заглядывала к нему в комнату, поправляла одеяло, оставляла на тумбочке стакан сока, так же, как и в детстве. О том, как она вчера положила руку ему на затылок. О том, как отец каждую субботу возился с ним в магазине, учил считать накладные, взвешивать товар. — Ты поэтому.. — начал Юнги и замолчал. — Поэтому — что? — Чонгук повернул голову. — Поэтому ты такой? Отталкиваешь всех, чтобы никто не подходил близко? Чонгук усмехнулся — на этот раз мягче, теплее, словно Юнги только что сказал что-то очень правильное, но смешное одновременно. — Может быть, — согласился он. Вернулась педагог. Ничего не спросила. Забрала листы, даже не глядя на них. Скомкала, сунула в папку. — Всё, идите. Они вышли в коридор. Чонгук сунул руки в карманы, сделал несколько шагов вперёд. Юнги остался на месте, собираясь пойти в другую сторону. Чонгук, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Ты тоже. С очками. — Что — я тоже? — не понял Юнги, приподнимая одну бровь от удивления. — Не такой, как все, — Чонгук дёрнул плечом, поправил лямку рюкзака. — Я заметил. И ушёл. Быстро, не оглядываясь. Юнги смотрел ему в спину, пока та не скрылась за поворотом. И только тогда понял, что на его губах застыла лёгкая улыбка. Он тут же стёр её.