Inevitable / Неизбежно

      Кожей я ещё ощущаю искусственный воздух Тринадцатого дистрикта, даже пока осматриваю свою спальню. Ту самую спальню, которая должна сейчас быть пеплом среди руин. Всё моё тело покрывается мурашками.       Я сплю? Или я только что проснулся ото сна? Было ли хоть что-то настоящим? А сейчас?       Моё дыхание начинает учащаться, и я чувствую, как рассыпаюсь изнутри. Я пытаюсь применить технику, которой меня научил главный врач в Тринадцатом, когда я больше не могу отличить реальность от того, что ею не является.       Меня зовут Пит Мелларк. Мне семнадцать лет… хотя здесь мне должно быть шестнадцать. Нет, не думай об этом. Я был на Голодных играх… ведь так? Мой дом — Двенадцатый дистрикт… который был сожжен… Нет, нет, это неправильно. Я больше не в Капитолии. А был ли я там вообще? О, Боже, это совсем не помогает.       Моё дыхание становится коротким и рваным, поэтому я прибегаю к старым привычкам и пытаюсь потянуться от ремней ограничителей, чтобы почувствовать боль и сосредоточиться. Только никаких ремней нет. Большой палец пытается впиться в старые раны на запястье, но когда я смотрю, моя кожа не содрана и не покрыта шрамами от призрачных оков. Следы есть, но они маленькие. Старые ожоги от многих лет у печей. Но ведь их стерли после моих первых Игр, разве нет? Сразу после того, как мне ампутировали…       Мой взгляд резко падает на левую ногу. Я чуть не разрываю простыни, торопливо стаскивая их с себя. Когда нога оказывается открыта, я едва не падаю от потрясения, потому что вместо холодного блестящего металла там настоящая живая плоть… моя нога. Я смотрю, как шевелятся мои пальцы, и чуть не начинаю плакать. Нет ни фантомного ощущения, ни тупой боли у основания колена, где раньше был обрубок. Только настоящая реакция и чувствительность, созданные из нервов, мышц и костей.       — Кошмар? — говорит сонный голос. Меня вырывает из водоворота запутанных мыслей, и мои глаза встречаются с хорошо знакомыми небесно-голубыми глазами моего брата, наполовину закрытыми ото сна. Его голос хриплый, но я всё ещё слышу в нём нотку беспокойства.       Он должен быть мёртв, думаю я. Взорван на куски или сгоревший до тла. Нечего хоронить. И всё же он здесь. Волосы растрёпаны, такого же пепельно-светлого оттенка, как у моей матери. Длинные ресницы над голубыми глазами, веснушки на переносице и шрам над левой бровью который появился, когда в пять лет он врезался в угол стола.       Его вопрос доходит до меня, и я очень неуверенно отвечаю:       — Д-да. П-просто кошмар.       Я не могу перестать на него смотреть. Мне хочется броситься к нему и уткнуться лицом ему в грудь, как тогда, когда мы были маленькими и слышали, как мама и папа спорят внизу. Мне хочется сказать ему, что я люблю его и что так сильно скучаю по нему, что иногда думаю — я могу умереть от этой боли, что мне так жаль, что я не смог его спасти. Но разумная часть моего мозга говорит мне, что сейчас это не лучшая идея.       — Ну, не переживай. Всё кончится, ты и моргнуть не успеешь, — говорит он с усталой покорностью в голосе.       Я не доверяю себе настолько, чтобы заговорить, поэтому просто киваю, пытаясь вернуть самообладание.       — Который час? — Он щурится, глядя на маленькие стрелочные часы на его тумбочке, и стонет: — Почти шесть. Всё равно уже можно вставать.       Он свешивает ноги с кровати и долго протяжно зевает.       — Я уже всё равно не усну. Пойдёшь в ванную первым?       Я качаю головой и смотрю, как он пожимает плечами, собирает с пола одежду и выходит из комнаты. Моя голова опускается вперёд, и я закрываю лицо руками, пытаясь распутать тот беспорядок мыслей, в который превратился мой разум.       У меня всё ещё остались некоторые воспоминания обо всём, что со мной произошло, какими бы раздробленными и перекрашенными они ни были. Двое Игр, Тринадцатый дистрикт, то, что они сделали со мной в Капитолии. Но теперь они притуплены, их края размыты, словно всё это произошло очень давно, а не в течение последнего года. Детали исчезли. Я не помню точных дат, а некоторые события слишком яркие, чтобы им доверять, но ужас, который я помню, всё ещё очень настоящий. Всё это так запутанно.       Я снова осматриваю комнату глазами. Я чувствую прохладные простыни под пальцами, вдыхая неповторимый запах, который и есть дом, и мне хочется кричать от счастья и ужаса. Мне хочется блевать, плакать и смеяться. Мне хочется рассказать всем, кому-нибудь, и одновременно никогда больше об этом не думать. Вместо этого я заставляю себя делать медленные, успокаивающие вдохи. Считаю в голове, приказываю рукам перестать дрожать, и постепенно тело подчиняется.       Я делаю последний тихий выдох и встаю, слегка покачнувшись — я не привык к тому, что у меня две полностью функционирующие ноги. Я осторожно делаю шаг и чуть не спотыкаюсь, левая нога кажется деревянной, но какой-то внутренний инстинкт укрепляется, пока тело снова привыкает к изменившемуся равновесию. Как раз вовремя, потому что Рай врывается обратно в комнату.       — Ванная свободна, — говорит он и начинает натягивать ботинки.       Я умываюсь и одеваюсь почти механически, тело действует на автопилоте, пока мой разум пытается понять, где… когда?… я нахожусь. Это странное ощущение, но я делаю единственное, что могу — продолжаю двигаться дальше.       Я принимаю решение. Будь это сон, галлюцинация или реальность, я не могу сейчас думать о всех возможных последствиях. Это только запутает меня. Я могу думать лишь о том, что способен сделать прямо сейчас, и идти от этого.       Дом выглядит именно так, как я его помню, вплоть до тихого поскрипывания лестницы, по которой я спускаюсь. Эта мысль заставляет меня остановиться внизу. Я понимаю, что некоторые воспоминания, более старые, из детства, стали яснее. Но другие, например те, что связаны с Играми, остаются такими же туманными, возможно даже хуже, чем раньше. Что же говорила доктор Галл о воспоминаниях?       Воспоминания это способ, упорядочить окружающий мир. Мы переживаем событие и сохраняем его как воспоминание. Даже то, что ты называешь настоящим, на самом деле является лишь запоздалой реконструкцией сигналов мозга и биологических реакций организма, им требуется несколько миллисекунд, чтобы пройти свой путь туда и обратно. Всё это иллюзия. Значение имеет лишь окружение, та реальность, которую твоё тело пытается осмыслить.       Хм. Кажется, теперь я лучше понимаю, что она имела в виду.       Осматривая пекарню, я борюсь с желанием впитать в себя каждую её деталь, укрепить память о ней, насладиться окружающей меня реальностью. Для этого будет время позже, думаю я. Папа уже занят замешиванием новой порции теста, сёрбая кофе во время работы, а ручка дымящейся кружки покрыта толстым слоем мучной пыли. Я слышу что мама уже работает у прилавка — она протирает полки, проверяет витрины, готовясь открыть пекарню сегодня. Я открываю рот, чтобы поприветствовать папу впервые за несколько месяцев, но быстрый стук в заднюю дверь прерывает меня как раз в тот момент, когда слова готовы сорваться с губ. Я остаюсь молча стоять, пока папа вытирает руки о фартук и идёт открыть дверь.       — Доброе утро, — говорит папа. Его обычный жизнерадостный тон немного приглушён по сравнению с тем, каким я его помню. — Что у тебя сегодня для меня?       — Доброе утро, сэр. Сегодня две белки.       Я едва не отступаю назад, когда узнаю низкий тембр голоса Гейла Хоторна. В моей голове происходит странное искажение, пока два разных воспоминания сталкиваются друг с другом. Образ Гейла с напряжённой челюстью и стальными серыми глазами в столовой всего несколько часов назад то появляется, то исчезает, смешиваясь с тем, каким я помню его этим утром, больше года назад. Та же яркая линия челюсти, но расслабленная поза — поза подростка, а не солдата. Мне приходится ухватиться за перила, чтобы пол не начал наклоняться подо мной, пока волна тошноты угрожает сбить меня с ног. Так же внезапно, как появилось, головокружение проходит. Это воспоминание ощущается чем-то вроде дежавю, но тошнота остаётся. Потому что я понимаю две вещи: я уже проживал это самое утро, только тогда именно я замешивал тесто, а папа просматривал заказы перед тем, как открыть дверь. И, что ещё важнее, меня осеняет — это утро Жатвы семидесятых четвёртых Голодных игр.       Я пропускаю большую часть разговора между Гейлом и папой, пока пытаюсь осознать открытие, но слышу, как папа желает ему удачи перед тем, как закрыть дверь, с пухлой белкой, свисающей из его руки. Мне хватает времени, чтобы избавиться от последних следов дурноты на лице, прежде чем он замечает меня.       — Пит. Ты уже встал, — говорит он, и на его лице уже появляется печальная улыбка. — Я не хотел тебя будить. Думал, пусть бы сегодня поспал подольше.       Он уже говорил мне это в прошлый раз, только гораздо раньше утром, когда я спустился вниз после того, как всю ночь ворочался без сна. Мои губы двигаются раньше, чем мозг успевает придумать ответ.       — Не смог уснуть, — слышу я собственный голос, и это именно то, что я сказал в прошлый раз. Ответ приходит мгновенно, почти как мышечная память, словно другого варианта этого разговора никогда не существовало. Словно именно эти слова всегда должны были быть сказаны.       — Понимаю, — говорит он и вздыхает. — Хочешь закончить следующую партию булочек или заняться расписанием сегодняшних заказов?       Я следую за позывом воспоминания, времени — или судьбы — и отвечаю:       — Булочки. Я хочу занять чем-нибудь руки.       Так происходит ещё несколько раз в течение дня. В следующий раз это случается после того, как мама просит меня собрать высохшее бельё с верёвки на улице. Затем она заставляет меня встать перед ней, пока поднимает две мои рубашки и осматривает каждую. Она вздыхает, прежде чем отложить их в сторону, потом роется в одном из нижних ящиков и говорит мне примерить белую хлопковую рубашку на пуговицах, которая когда-то принадлежала папе.       — Ты уверена? — автоматически спрашиваю я, когда это чувство дежавю снова обрушивается на меня. Я произношу это, хотя понимаю, что именно эту рубашку я надевал, когда занял своё место на главной сцене после того, как Эффи Тринкет назвала моё имя столько времени назад.       Она сухо кивает и молча протягивает руку за рубашкой, когда я примеряю её и обнаруживаю, что она идеально подходит.       — Я поглажу её и оставлю тебе на кровати, — говорит она, не глядя на меня, отпуская меня. Я знаю, что сегодня она просто возводит стену, чтобы защитить себя. Я знал это и тогда, но всё равно чувствую боль от отвержения.       Это происходит снова, когда папа спрашивает Рая, какое угощение мы хотим после.       — Печенье, — говорит Рай.       Папа поворачивается ко мне и спрашивает, какой вкус.       Я отвечаю ещё до того, как понимаю, каким будет мой ответ.       — Миндальное, — говорю я и с болью осознаю, что именно миндальное печенье мы делили в Доме Правосудия, когда они пришли попрощаться после Жатвы.       В другие моменты нить времени становится слабее, и я способен вспомнить событие всего за несколько мгновений до того, как оно происходит. Например, когда наступает двенадцать часов, и мы с Раем играем в камень, ножницы, бумагу, чтобы решить, кто первым пойдёт на перерыв.       Когда мой кулак опускается вниз, воспоминание о ладони Рая всплывает в моей голове, и в последний момент я меняю свой выбор на ножницы.       Рай стонет:       — Ну чёрт! Я через пять минут должен был встретиться с Фелисити у типографии!       В прошлый раз я оставил камень и проиграл, поэтому сейчас лишь улыбаюсь и пожимаю плечами:       — Иди. Я всё равно ещё не голоден.       — Спасибо, Пит. Ты мой спаситель, — говорит он, подмигивает и хлопает меня по плечу перед тем, как выйти за дверь.       Я улыбаюсь, глядя ему вслед, пока в моей голове начинает формироваться план. Наши отношения после игр рассыпались, как недельное песочное тесто. Его чувство вины столкнулось с моей депрессией. Его неспособность говорить со мной сделала меня озлобленным, а отчаяние, охватившее меня, пока я боролся с ночными кошмарами и обидой, напугало его. Думаю, мы стали чужими друг другу, потому что с самого начала отказывались признавать трещины между нами, а под давлением камер, вины и кошмаров они только становились всё шире.       Я намерен исправить это до того, как они успеют превратиться в пропасть, через которую уже невозможно будет перебраться.       Когда Рай возвращается через полчаса, я решаю прогуляться, чтобы привести мысли в порядок. Я должен вернуться домой не позже часа дня, чтобы успеть подготовиться и быть на площади к двум.       Город уже изменился. Развешаны знамёна с эмблемой Панема, установлены большие громоздкие камеры, а у входа уже собирают стол регистрации. Ужас в моём желудке медленно становится всё глубже с каждой проходящей минутой.       — Эй, Пит!       Я оборачиваюсь и вижу, как Делли идёт ко мне, махая рукой и улыбаясь. Но всё равно замечаю напряжение под её глазами. Видимо, она тоже плохо спала этой ночью.       Она выглядит иначе, чем в последний раз, когда я видел её в Тринадцатом. Она немного полнее, её волосы светлее, вероятно, из-за июльского солнца. Но главное, что она больше не выглядит такой сломленной. Несмотря на день Жатвы, её улыбка выглядит легче, и когда она обнимает меня, она не вздрагивает от прикосновения, как в Тринадцатом. Я даже не осознаю, насколько разительной является эта разница, пока она не отпускает меня.       — Ты как? — спрашиваю я.       — О, ты и сам понимаешь. Очевидно, нервничаю. За себя, но в основном за Дэйви. Для него это первая Жатва.       Точно. Я забыл, что это первая Жатва для младшего брата Делли. Теперь напряжение на её лице становится более понятным.       — Всё кончится, ты и моргнуть не успеешь, — говорю я, повторяя слова, которые мой брат сказал мне этим утром. Не то чтобы я мог рассказать ей правду.       — Я знаю, это глупо. Он настолько в безопасности, насколько это возможно, — говорит Делли. — Ему не нужно брать тессеры, слава богу. Просто никогда не угадаешь.       Я ободряюще улыбаюсь ей.       — Это не глупо. Ты имеешь полное право чувствовать то, что чувствуешь. И ты права, никогда не можешь знать наверняка.       — Меня тут мама попросила сделать кое-что, но я бы немного прошлась с тобой, если ты не против? Она всё утро была на нервах, — говорит она, и последнюю часть произносит со смехом, который не достигает её глаз.       Её мать очень внимательна к деталям, и это делает её отличной хозяйкой обувной лавки, но это также превращает её в тревожную катастрофу, когда ей приходится сталкиваться с тем, что вне её контроля. Например, Жатва. Обычно она очень добрая, но я знаю по опыту, что быть рядом с ней, когда она в таком состоянии, значит только усилить собственную тревогу.       — Я буду рад компании, — говорю я.       С Делли приятно разговаривать. Мы говорим о вещах, которые раньше так сильно меня волновали, но теперь кажутся глупостями. Кто что сказал о ком-то на уроке математики. Кого видели поворачивающих с кучи шлака в прошлые выходные поздно вечером. Какие родители пытаются найти свои детям пару к Празднику урожая. К концу дня всё это не будет иметь для меня никакого значения, но мои улыбки и удивлённые возгласы не наиграны. Приятно ненадолго притвориться кем-то другим.       Мы примерно в двадцати ярдах от дома мэра, когда я снова чувствую, как мир содрогается. На этот раз сила этого ощущения едва не сбивает меня с ног, пока внутри меня спутывается клубок эмоций.       — Ты в порядке? — спрашивает Делли, а затем прослеживает мой взгляд. — Аа…       Китнисс идёт рядом с Гейлом от дома мэра, без сомнения, только что закончив обмен. Тот жалкий мальчишка внутри меня поднимается наверх, пронзённый тоской и ревностью. Но почти сразу его сменяет моя привычная обида. Она выглядит почти точно так же, особенно рядом с Гейлом: хмурый взгляд, уверенная походка. Злая, будто считает, что мир уже ей что-то должен.       — Может, подойдет поздороваемся? — спрашивает Делли. Я резко поворачиваюсь, готовый отвергнуть эту идею, но она уже улыбается видя ужас на моём лице. — Расслабься! Я просто шучу. Ты когда-нибудь вообще собираешься с ней заговорить?       Будто бы у меня есть выбор, думаю я. Вместо этого говорю:       — Может быть.       Они с Гейлом уже превратились в маленькие фигурки, уходящие в сторону Шлака. Я уже сейчас испытываю к ней обиду за ту роль, которую она сыграет во всём этом. Ведь я уже решил, что на этот раз не стану ей помогать. Посмотрим, как долго Огненная Китнисс сможет гореть, если я не брошу себя в пламя вместе с ней.       Делли, должно быть, замечает что-то на моём лице, потому что говорит:       — Я где-то слышала, что они двоюродные брат и сестра.       Она думает, что презрение на моём лице вызвано ревностью. Я качаю головой.       — Они не родственники.       Делли одаривает меня грустной улыбкой.       — Пойдём, мне нужно вернуться, пока мама не оторвала мне голову, — говорю я, чтобы сменить тему.       Она всегда избегает конфликтов, поэтому просто следует за мной, а потом рассказывает о новой книге, которую купила за копейки, потому что у неё нет обложки.       Мы с Делли расходимся перед пекарней. Она снова желает мне удачи, уходя всё с той же улыбкой. Она понятия не имеет, насколько сильно она мне понадобится.       В нашей общей комнате мы с Раем молча переодеваемся в одежду для Жатвы. В прошлый раз, как и каждый год до этого, мы не разговаривали, каждый был слишком поглощён собственным страхом. В этот раз я собираюсь начать строить мост между нами, пока ещё не стало слишком поздно.       — Рай, — говорю я, закончив завязывать ботинки, мои пальцы легко скользят по икре, всё ещё не веря, что касаюсь себя, а не металла.       — Да? — Он не поднимает взгляда от пуговиц на рубашке.       — У меня есть просьба.       — И какая же? — Его слова звучат отрывисто.       Это его последний год Жатвы, и я знаю, что он думает только о всех восьми бумажках со своим именем.       — Если… если это буду я. Мне нужно, чтобы ты пообещал, что не вызовешься добровольцем.       Его пальцы замирают. Он оставляет последнюю пуговицу и смотрит на меня, нахмурив брови и сжав челюсть. Ему неуютно. Мы не разговариваем так друг с другом, и впервые я думаю, что именно этого Капитолий и хотел бы добиться. Братья и сёстры, слишком напуганные, чтобы попытаться протянуть руку друг другу.       — Что? — спрашивает он.       Я уже знаю, что он не вызовется. В прошлый раз он этого не сделал. Но мне нужно начать избавлять его от чувства вины сейчас, пока оно не пустило корни и не распространилось.       — Если это буду я, — повторяю я. — Пообещай, что не вызовешься. Я не хочу, чтобы ты это делал.       — Зачем ты это говоришь?       Я пожимаю плечами.       — Просто хочу быть готовым, знаешь, на всякий случай.       Повисает неловкая тишина.       — Так что, я могу рассчитывать на твоё слово?       Всё его тело разворачивается ко мне.       — А если это буду я?       Хм, об этом я не подумал. Сразу же я понимаю, что вызвался бы. Я уже прошёл через это дважды. У меня больше шансов. Но поскольку я не могу этого сказать, я спрашиваю:       — Ты бы хотел, чтобы я вызвался?       Он не отвечает сразу, и я понимаю, что он действительно обдумывает свой ответ. Его глаза встречаются с моими и так пристально смотрят, что я начинаю задаваться вопросом, может ли он видеть мои мысли. Это жутко напоминает мне то одностороннее зеркало в моей больничной палате в Тринадцатом.       — Нет, — наконец говорит он. — Я бы не хотел, чтобы ты это делал.       — Хорошо. Тогда мы договорились. Никто не вызывается добровольцем.       Я протягиваю ему руку, чтобы он пожал её. Он сперва смотрит на неё, а потом всё же накрывает и сжимает своей.       Я ободряюще сжимаю его руку, прежде чем отпустить.        —Увидимся на месте, — говорю я, жалея, что я не могу сказать больше.        —Увидимся на месте, — отвечает он, прежде чем снова возвращается к пуговицам на своей рубашке.       Солнце уже палит над толпой, собирающейся на площади. Родители стоят за ограждением, лица у них напряжённые, у кого-то мрачные, но почти все молчат. Я прохожу мимо тех, кто делает ставки, и на мгновение думаю поставить свою, ведь я знаю исход, но одна только мысль о взаимодействии с ними оставляет неприятный привкус во рту. Они лишь на одну ступень ниже капитолийцев, которые пускают слюни от предвкушения бойни невинных ради собственного развлечения.       После регистрации я направляюсь к секции шестнадцатилетних. Я вижу группу своих школьных друзей и иду к ним. Я стараюсь не думать о том, что в моём времени они все мертвы.       —Эй, Мелларк, — приветствует меня Гейб. Он сын плотника, и мы любим шутить, что его голова набита опилками, потому что его способность концентрироваться и сохранять внимание может посоревноваться лишь с золотой рыбкой. — Ты же эксперт. Скажи Джуни, что виски не портится.       —Я не говорила, что он портится, — говорит Джун, чей отец владеет единственным книжным магазином в городе. —Я сказала, что тот, который я нашла, не годится на сегодня, потому что его уже открыли.       —А каким образом это делает меня экспертом, Гейб? — спрашиваю я. —Я пеку хлеб, а не делаю алкоголь, помнишь?       —Да, но ты же разбираешься в дрожжах, разве нет? В виски ведь есть дрожжи?       —Думаю, ты путаешь его с пивом, — вставляет Делли, появляясь рядом со мной.       Мы все тихо смеёмся, изо всех сил стараясь игнорировать нависшую над нами угрозу.       —Неважно, — говорит Гейб. —Если мы все ещё будем здесь после этого, мы всё равно его выпьем.       —Я даже не знаю, сколько он уже открыт, — возражает Джун. —Мы можем отравиться.       Гейб пожимает плечами.       —Бесплатный алкоголь — это бесплатный алкоголь.       —Тебе же хуже, — говорит Джун.       И после этого смех затихает.       В груди что-то болезненно сжимается, пока я наслаждаюсь тем, что, возможно, является последним беззаботным общением в моей жизни. Так быстро над толпой повисает тишина, когда мэр подходит к микрофону.       Это всё та же старая история, которую он каждый год рассказывает о Истории Панема. Экологические катастрофы, война, Панем. Тёмные дни, восстание, Голодные игры, на один дистрикт меньше. Только теперь я знаю, что этот дистрикт не просто жив, он процветает глубоко под землёй.       Как раз когда он заканчивает свою речь, появляется Хеймитч. Он выглядит иначе, но не хуже и не лучше. Он более плотный, с мутными глазами и сильно пьяный — ничуть не лучше высохшей оболочки, которую я помню из Тринадцатого дистрикта. Это словно выбирать между буханкой хлеба, покрытой плесенью, и той, которую изгрызли паразиты. Я не могу сдержать гримасу, наблюдая, как он выкрикивает что-то невнятное, а затем пытается неуклюже обнять Эффи Тринкет, она едва успевает увернуться от его рук.       Цокающий звук её каблуков — единственный звук в напряжённой тишине, пока весь Двенадцатый дистрикт готовится, наблюдая, как она занимает место перед микрофоном. Мои собственные нервы на пределе, хотя я уже знаю, что произойдёт. Всё равно никогда не бываешь готов к моменту, когда вся твоя жизнь меняется, даже если уже видел это однажды.       —Счастливых вам Голодных игр! — сияет она, её розовые волосы и наряд выглядят ещё более нелепо неуместными на фоне покрытого угольной пылью Дома Правосудия и совершенно не воодушевлённой толпы. —И пусть удача всегда будет на вашей стороне!       Она улыбается, совершенно не замечая отсутствия реакции со стороны людей.       —Дамы вперед!       Я напрягаюсь, когда она подбегает к одному из огромных стеклянных шаров, заполненных бумажками с именами всех девушек дистрикта.       Мои воспоминания о времени в Голодных играх туманные, а те, что есть это либо отполированная ложь, либо болезненная правда, но я помню одну вещь: Китнисс Эвердин сама вызвалась участвовать в Играх. Капитолий снова и снова напоминал мне об этом, подкрепляя это отрывками интервью и нашей записью с Игр, где это упоминалось десятки раз.       Мои зубы скрежещут от ненависти, которую я испытываю. Только один тип людей вызывается на Игры. Кто-то жестокий, безжалостный, высокомерный. Например убийца. Или—       — Переродок, — подсказывает шёпот в моей голове.       Словно взорвавшаяся бомба, образы её пролетают сквозь мой разум. Жестокие серые глаза, наполненные ненавистью, пока она направляет пылающую стрелу мне в сердце, улыбаясь острыми, заточенными зубами. Крылья из огня, платье, стекающее жемчугом, который при ближайшем рассмотрении оказывается зубами, и она выглядит такой самодовольной своей победой, когда гнездо ос-убийц падает на меня.       Я делаю глубокий вдох через нос, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Я не могу потерять контроль здесь. Меня не просто снова свяжут и накачают препаратами — меня могут застрелить. Я не могу умереть так. Я стискиваю зубы, впиваюсь ногтями в ладонь, делаю всё, что угодно, лишь бы удержаться в этой реальности.       Наконец, что-то помогает. Но дело не во мне. Дело в следующих словах Эффи.       —Примроуз Эвердин!       Шок возвращает меня с пограничного состояния, как раз вовремя. По толпе прокатываются сердитые перешёптывания и возгласы. Я слежу за взглядами всех остальных и вижу, как её лицо бледнеет, когда она начинает осознавать происходящее.       Прим? Но она же такая маленькая! Я помню, как она всё ещё заглядывается на витрину с тортами в пекарне. Я вспоминаю её застенчивые “спасибо”, когда отец тайком давал ей печенье или сладости, если мог. Она такая хрупкая, вряд ли весит больше сорока килограмм. Я знаю, что это её первая Жатва, и мне тошно от всей этой несправедливости.       Но тогда… это означает…       —Прим!       Её сдавленный крик проходит через меня ударной волной. Я никогда не слышал в её голосе такого страха и понимаю, что этот страх не за неё саму… он за её сестру.       —Прим!       Она кричит снова, на этот раз легко пробираясь сквозь толпу, которая расступается перед ней.       Какое впечатление она производит на всех, — говорит голос в моей голове. Что-то глубоко внутри моей груди меняется.       Это происходит настолько внезапно и настолько сильно, что у меня кружится голова. Это знакомое жжение, но одновременно совершенно новое ощущение. Это снова две линии времени накладываются друг на друга. Боль, которую я чувствую сейчас, удваивается эхом от первой Жатвы. Я чувствовал это тогда, чувствую сейчас, и, думаю, буду чувствовать всегда.       —Есть доброволец! Я хочу участвовать в Играх! — кричит она так, словно боится, что её никто не услышит и они всё равно заберут её сестру.       В этом нет смысла, думаю я. Тогда другой голос отвечает: Конечно есть. Только в этом и весь смысл и заключается.       Но почему я не помнил эту часть? Она кажется такой невероятно важной.       Капитолий не хотел, чтобы я помнил эту часть, — подсказываю я себе сам.       На сцене происходит какой-то разговор, который я не воспринимаю, всё ещё приходя в себя. Капитолий не солгал — она действительно вызвалась добровольцем, но они исказили историю. Как я мог об этом не подумать? Разве я сам меньше часа назад не признался, что сделал бы то же самое ради Рая? А она даже не знает того, что знаю я...       Истеричный крик Прим вырывает меня из мыслей. Гейл уносит её, а её худенькая рука всё ещё тянется к сестре, которая уже поднимается по ступеням. Ужас на её лице исчезает, а затем хмурое выражение возвращается так легко, будто она сменила один наряд на другой. Вот такую Китнисс я знаю. Каменное лицо, колючая, готовая к драке. Как она может просто игнорировать крики своей сестры? Разве она ничего не чувствует? Она всегда так делает? Потому что она жестокая и бесчувственная?       Нет, — говорит голос внутри меня. — Это потому, что у неё нет другого выбора.       Я отбрасываю голос того жалкого мальчика, которым когда-то был. Здесь, в этом времени, он сильнее, понимаю я. Наверное, потому что это его территория, но я всё еще главный, поэтому я силой отталкиваю его прочь.       — Вот он, дух Игр! — щебечет Эффи. — Как тебя зовут?       — Китнисс Эвердин.       Её голос сильный, непоколебимый. Я стараюсь не восхищаться им.       — Держу пари, это твоя сестра. Не дадим ей увести славу у тебя из-под носа, верно? Давайте все вместе поприветствуем нового трибута!       Никто не присоединяется к Эффи. Затем один за другим, сначала медленно, а потом словно волной, каждый человек поднимает три средних пальца левой руки, целует их, а затем протягивает в её сторону. Традиционный жест на похоронах, прощание. Я не помню этого с прошлого раза, но это первый раз на моей памяти как Двенадцатый Дистрикт объединился в какой-либо форме сопротивления.       Какое впечатление она производит на всех, — снова повторяет шёпот в моей голове.       Хватит!       Но моя решимость под вопросом, когда я вижу эмоции, грозящие прорваться на её лице. Она держится из последних сил, но я вижу что она не ожидала этого. Я заворожённо наблюдаю, как маленькие трещины в её маске начинают расходиться: дрожь подбородка, напряжение сжатых кулаков, частое моргание. Боль в моей груди удваивается, словно что-то внутри раскололось пополам, боль растекаясь по лёгким и мешая дышать. Я едва не захлёбываюсь ею.       Хеймитч внезапно появляется, запинаясь и невнятно произнося:       — Посмотрите на нее. Посмотрите на эту девочку. Вот это я понимаю! Она… молодчина!       Он обхватывает её за плечо, затем кричит, обращаясь к кому-то неизвестному:       — Не то что вы!       А потом прямо в камеры:       — Вы – трусы!       После чего спотыкается и падает на землю, теряя сознание.       Все взгляды, как и все камеры, прикованы к нему, пока он выставляет себя на посмешище, но я не отрываю глаз от неё. Я вижу, как её грудь вздрагивает, и она прячет дрожащие руки за спиной, возвращая на лицо свою пустую маску.       У меня нет времени решить, что я чувствую по поводу этого нового образа Китнисс, потому что Эффи снова берёт шоу под контроль, поправляет парик и восклицает:       — Какой волнующий день! Но праздник еще не окончен! Пришло время узнать имя юноши-трибута!       Она хватает первую попавшуюся бумажку, а я, потому что знаю, что сейчас произойдёт, не свожу глаз с неподвижной девушки на сцене.       — Пит Мелларк!       Я слышу резкий вдох Делли, и кто-то хватает меня за руку, крепко сжимая её. Думаю, это Джун. Я не уверен, потому что слишком сосредоточен на едва заметной перемене эмоций на лице Китнисс. Её глаза чуть расширяются, и она напрягается. В её взгляде есть узнавание, но как? Какое-то воспоминание пытается всплыть, но выходят лишь обрывки. Ливень, боль на лице, мой взгляд, прикованный к грязным ботинкам. У меня нет времени это анализировать, потому что внезапно я оказываюсь на экране.       Я возвращаюсь в настоящее. Тяжело сглатываю, и мой пульс снова оживает. Путь к сцене кажется мне похожим на движение сквозь густое варенье, пока я пытаюсь подобрать правильное сочетание храбрости и потрясения для своего лица, в то время как настоящий страх и паника заполоняют всё моё тело. Хотя я знаю, что ждёт впереди, я всё равно в ужасе. Даже больше, чем раньше.       Мэр читает Договор с повинными в мятеже дистриктами, затем Эффи представляет нас как трибутов Двенадцатого Дистрикта на Семьдесят-четвёртых ежегодных Голодных играх и приказывает нам пожать друг другу руки.       Я смотрю на её встревоженное лицо и признаю: возможно, она не тот огнедышащий переродок, каким Капитолий заставил меня её считать, но это не значит, что она не опасна. Мне достаточно вспомнить то, что произошло со мной в Капитолии из-за неё, чтобы моя решимость окрепла. Я решаю, что больше не позволю Китнисс Эвердин воспользоваться моими чувствами, и что на этот раз победитель Голодных игр будет только один — и это будет не она.       Мы пожимаем друг другу руки. Разряд электричества проходит по моей руке от места, где соприкасается наша кожа, и я игнорирую его. Вместе с ним вспыхивает воспоминание. Так же, как тогда, когда мы с Раем играли в “камень, ножницы, бумагу”, образ прошлого возникает перед моими глазами за мгновение до того, как должен был произойти. Я вспоминаю: когда в прошлый раз стоял здесь перед ней, я чувствовал безнадёжность, злость от всей этой несправедливости, но вместе с этим и глубокую боль из-за неё. Я помню, что хотел дать ей что-то, например уверенность, утешение, что-то, что показало бы ей: бояться нормально. Я вижу этот момент за мгновение до того, как он должен был случиться.       В этот раз я выдёргиваю руку из её ладони прежде, чем успеваю что-либо сделать. Она больше от меня ничего не получит. Даже простого ободряющего рукопожатия.