Лунный омега

they say, our hearts are connected;

i missed you, did you sense it?

Чонгук уже и не вспомнит в деталях свою первую охоту — наверняка это было в его самые щенячьи годы, еще до рождения близнецов, когда он не умел обращаться в человека, но уже хотел всех удивить силой и смекалкой. В особенности, любимого тату. Скорее всего, он поймал кого-то маленького и нестрашного, может быть, хиленького зайчонка, и притащил в молочных клыках тушку к родителям, чтобы получить поцелуй в макушку от таты и одобрительный кивок от отца. Прошло много лун, щенячий пушок давно сошел с крепкого тела, клыки стали острее, взгляд — разъяреннее, и более он не ждет награды за каждого убитого зверя от родителей или кого-либо еще.  Теперь, будучи взрослым оборотнем, будущим вожаком и главным альфой стаи, молодым и бесстрашным, он ведет остальных охотников за собой, чтобы обеспечить поселение пропитанием на ближайшие дни и в холодный сезон. Без его заботы и покровительства, внимательного учета запасов, самые юные и старые останутся без еды, поэтому Чонгук не имеет права на ошибку. Он должен — думать о безопасности других, держать уши востро, хвост на ветру.  — Юнги, возьми нескольких охотников, вы идете вперед, займите территорию у озера, мы загоним их к вам, — сухо раздает приказы находящимся поблизости через ментальную связь, считывает ответную реакцию по глазам.  Юнги отбирает всех омег и нескольких альф, но в моменте, когда Тэхен хочет присоединиться к группе, Чонгук подает голос.  — Тэхен будет со мной.  Никто не решается поспорить с вожаком, да и зачем, если это его муж — поэтому Тэхен семенит обратно и становится рядом, недалеко от самого Чона, оказываясь единственным омегой среди альф. Но так Чонгуку будет спокойнее — это первая настоящая охота для северного омеги, и во время погони может произойти всякое. Тэхен — личная ответственность вожака, он не может допустить того, что случилось месяц назад.  Группы расходятся в разные стороны с целью пересечься у озера — туда будут загонять стадо косуль, обосновавшихся неподалеку у плотной линии кустарников крыжовника. Недолго думая, волки пускаются в путь, и Чонгук слышит по ментальной связи на задворках сознания, как альфы общаются между собой, обсуждая повседневные дела. Он старается не прислушиваться, уделяя внимание внешним звукам, пока не улавливает низкий нежный голос Тэхена. Одного взгляда назад достаточно, чтобы увидеть, как омега идет в лапу с Тэилем, и бурый волк увлеченно рассказывает, в чем разница между мухоморами и бледными поганками.  Зачем ему вообще об этом знать?  — Тэхен, — вместе с требовательным голосом по ментальной связи волк пускает недовольный рык. — Иди сюда.  Через мгновение слышатся осторожные шаги, белоснежный волк пристраивается рядом и семенит в одинаковом темпе, не желая отставать, золотистые глаза безмолвно задают вопрос «что случилось».  — Мы почти дошли, — в этот раз Чонгук не делится мыслями со всеми, только с Тэхеном. Не хочет, чтобы их слушали. — Будь предельно внимателен, не лезь вперед. Косули только кажутся безвредными, но в панике они могут сильно ранить. Ты меня услышал?  — Да, — отвечает спокойно и звучит так, словно совсем не волнуется, еще и белые ушки смешно двигаются на каждом шаге. Так даже лучше.  — Держись меня. Если что-то случится, обратись напрямую ко мне.  — Я не глупый щенок, Чонгук. Справлюсь, — и вместе с ответом белый волк издает недовольное порыкивание, даже коротко бьет хвостом по боку вожака.  — Ты будешь глупым щенком, если захочешь и дальше мне возражать, — звучит строже, не может сдержать утробного рычания. Если Тэхен начнет самовольничать на поле во время охоты — Чонгук сам лично откусит его пушистую голову. Или попу. — Смотри, видишь следы? Они принадлежат кабану, потому что здесь четыре «семечка». А вон те, — указывает мордой чуть левее, где виднеются немного стертые, но все же приметные очертания копыт. — Это след из двух «семечек» побольше. Это косули. Значит, они где-то здесь.  Тэхен, на удивление, не противится объяснениям и внимательно слушает — одновременно принюхивается к следу кабана, смотрит по правую лапу, куда те могли уйти, а после переводит внимание на левую сторону, изучает новые отпечатки. Раз он захотел стать охотником, наверняка ему будет интересно узнать больше.  — Да, я видел такие же, когда поймал первую косулю, — поднимает морду, чтобы рассказать, и даже в ипостаси волка выглядит довольным от новых знаний и достижений, еще немного — и замурчит от счастья, словно кошачье существо. Интересно, умеет ли он вообще урчать?  — Внимание, — Чонгук переводит взгляд с омеги обратно на тропу, голос звучит серьезно вновь по общей связи, чтобы собрать охотников за собой.  Перед ними за низкими кустарниками малины раскрывается просторная поляна, поросшая желтыми одуванчиками, по периметру она обрамлена стволами высоких сосен, а вдали, где-то в километре, за низкими кустами, виднеется озеро — там, спрятавшись в листве, уже выжидают остальные охотники. Ничего не подозревающие косули  буднично снуют в разные стороны, ощипывая свежую траву и греясь под теплыми лучами солнца. Их достаточно — можно заметить крепких самцов с ветвистыми рогами и молодых самок с фыркающими малышами.  Оборотни ждут. Минута, две — Чонгук выбирает из всего множества несколько стареньких и болезненных на вид особей, которых будет легче всего нагнать и уложить. Едва жертвы оказываются определены, альфа первым срывается в большом прыжке на поле, остальные — следом. С грозным рыком они мчатся вперед, мощные лапы пружинятся в каждом порыве, взволнованные косули с оглушающим писком бросаются в разные стороны, желая защитить себя и детенышей, поднимается настоящий гул.  Хаджун нагоняет первую жертву и впивается ей в шею, за ним к самке подлетает еще несколько альф, и они быстро справляются с медлительной обессиленной старушкой. Часть охотников ловит еще нескольких слабо сопротивляющихся самок и укладывают тушами на траву. Чонгук увязывается за более крепким, молодым, но хромым на переднюю правую ногу самцом, потому что такое мясо будет намного жирнее и вкуснее. Он замечает, что со стороны озера к этой же косуле направляются другие оборотни во главе с Юнги — добыча окружена со всех сторон.  Чонгук не знает, как и в какой момент это случилось: возможно, он дал слабину и потерял контроль; возможно, животное, оказавшееся в ловушке, решило постоять за свою жизнь из последних сил. В один момент, подобравшись достаточно близко сбоку, Чонгук разевает пасть, чтобы цепко ухватиться за шею и уложить косулю, тянется еще немного, отталкивается лапами от земли, но получает задней ногой по морде.  — Чонгук! — проносится по общей связи истошный крик некогда мягкого голоса. Тэхен в панике.  Черный волк, мчавшийся на большой скорости за добычей, от удара отлетает в сторону с глухим рыком боли. Теряет ориентир, с минуту даже лишается идеального зрения, но слышит и чувствует — омега рядом с ним разъярен и кипит от злости, лилия отвратительно горчит. Тэхен срывается в погоню с новой силой, бездумно, словно ослепленный страхом и агрессией, бросается с громким рыком на самца и натыкается на острые рога. Косуля бодает белоснежного волка, и в панике это движение кажется смертельным.  Кровь. Чонгук чует чужую горячую кровь и насильно заставляет себя вернуть зрение, вернуть все чувства. И когда перед ним проясняется картина, ему она не нравится: Тэхен лежит в стороне с распоренным боком — трава под ним окрашивается алым, на земле формируется небольшая багровая лужица, — он болезненно тонко скулит, лапы крупно дрожат от пронизывающей боли, уши прижимаются к голове, золотые глаза слезятся.  Что было после — Чонгук плохо помнит, но приходит в сознание, когда самец под ним лежит мертвой тушей с разорванной шеей, замершие глаза безжизненно смотрят в голубое небо, рядом образовывают круг волки, а с острых клыков капает чужая кровь.  — Тэхен! — голос чужого альфы, произносящего имя его названного мужа, не добавляет покоя, и, обернувшись, Чонгук видит, как бурый волк обнюхивает открытую рану и даже пару раз аккуратно ее лижет. Грозное утробное рычание звучит громко в предупредительном жесте — словно попробуй сделать еще одно движение, посмей прикоснуться, и ты поляжешь вместе с рогатым животным.  — Отойди от него, — добивает строгим голосом вожака.  В один прыжок оказывается у неподвижного тела белоснежного волчонка, отгоняет всех остальных подальше и, не тратя ни секунды более, пытается мордой приподнять омегу, чтобы закинуть к себе на спину. Ему подрываются помочь несколько альф, но Чонгук рычит на них всех. Алые глаза не обещают ничего хорошего, если кто-либо попробует нарушить границу.  — Ханыль, иди ты, — просит Юнги, и омега подходит ближе, обращается человеком и помогает вожаку.  Едва тело безопасно устраивается на спине, Чонгук срывается обратно в лес, деревья сливаются воедино, звуки смешиваются в какафонию. Он не дает отчет своим действиям — сейчас именно волк отвечает за клокочущие в груди эмоции, неосознанное рычание, алые радужки глаз. От одного ощущения железа на кончике языка становится тошно — Тэхен теряет кровь, и на счету каждое мгновение.  Дверь в дом лекаря открывается с громким хлопком, он вваливается в просторную комнату, чем пугает Сокджина, но омега быстро осознает случившееся и надевает маску сосредоточенности.  — На большой стол его, — сам помогает, тянет тяжелое тело и укладывает боком, раной к верху. — Тэхен, Тэхен-а, ты меня слышишь? — голос не дрожит и звучит довольно громко, чтобы добраться до самого сознания. Волк вяло дергает хвостом. — Молодец, милый. Используй все свои силы и обернись человеком, хорошо? У тебя получится, малыш. Мне нужно зашить твою рану.  С тонким скулежом волк делает несколько попыткок, и уже через мгновение на деревянном широком столе лежит хрупкое голое тело с некрасивой рваной раной на боку чуть ниже ребер, кровь тонким ручейком льется по впалому животу. Тэхен тяжело дышит, словно никак не может сделать полноценный вдох, и пускает беззвучно слезы, поцелованная солнцем кожа бледнеет на глазах, на лбу появляется испарина. Чонгук обращается следом и опускает ладони на светлую макушку, чтобы помассировать виски и тем самым немного отвлечь от боли, пока Сокджин отходит взять необходимое.  — Тише, скоро все пройдет, — наклонившись, Чонгук мягко шепчет на ушко, но непонятно, кого он хочет успокоить — омегу или себя.  В один момент в дом забегает запыхавшийся Чимин и смотрит огромными блюдцами на развернувшуюся картину, но не решается задать вопросы, а только подбегает к столу и касается голых лодыжек друга, хочет поделиться теплом своего тела.  — Чонгук, — Сокджин возвращается с необходимым: ведерко воды, несколько мазей, бинты, алкоголь и иголка с ниткой. Лекарь ловит ошалелый взгляд альфы, — Нужно промыть и зашить рану. Будет больно, но это лучшее решение, прошу, не рычи на меня. — Хорошо, — кивает лекарю и себе, обещает держаться. Потому что помощь нужна не ему, а хрупкому раненному по его вине омеге на столе.  Сокджин замачивает кусок ткани в воде и аккуратно касается раны — в тот же миг по комнате разносится глухой стон вперемешку с короткими завываниями. Чонгуку плохо от этих рвущих сознание душу звуков, потому что впервые слышит, как бывает больно Тэхену — сильному омеге, который держит в своих лапах почти всю стаю. Он еще очевидно сдерживается, терпит, кусая клыками бледные губы, только дергается, желая убрать ногу, но Чимин подстраховывает и цепко хватается за лодыжку. Когда рана оказывается промыта, Джин вдевает нитку в углу.  — Сейчас я начну зашивать рану, ему нельзя дергаться. Чонгук, держи его крепко, Чимин, помоги тоже.  Чонгук аккуратно приподнимает Тэхена за подмышки и прижимает спиной к груди, но получается не очень удобно, и омега все равно сможет вырваться из захвата. Поэтому, плюнув на приличия, он залезает на стол, садится у края, широко раскинув бедра в стороны и опираясь пятками о крепкое дерево, и устраивает дрожащее тело полубоком меж своих ног, кожа к коже, чтобы обхватить омегу всеми конечностями и не дать задергаться. Сокджин молится Луне и приступает к работе.  Истошный вопль боли заполняет пространство, оглушая чуткие уши, хрупкое тело неестественное дергается от первого острого прикосновения и начинает крупно дрожать, словно при лихорадке, несмотря на крепкие тиски. Вся боль — оглушающая и резкая — делится на два: Чонгук впитывает ее всем своим естеством. Он боится не рассчитать силу и сдавить хрупкое тельце до уродливых синяков, но не может позволить игле сделать больно из-за случайного неправильного движения.  — Прекратите! — срывая голос, вопит омега, хватаясь дрожащими ладонями за левое запястье альфы. — Хватит! — Все, снежок, скоро пройдет, — громко, чтобы Тэхен услышал сквозь крики, убеждает Чонгук. — Ты справишься, волчонок.  — Больно… Мне больно… — откровенно воет в голос.  — Тише-тише, — нервно бросает Сокджин, стараясь сосредоточиться, чтобы закончить как можно быстрее и безболезнее. — Почти закончил… Комната, наполненная травами и другими пахучими ингредиентами, пропитывается мягкой амброй — Чонгук обильно пускает феромон, чтобы окружить Тэхена безопасностью, хотя не уверен, что его запах может помочь и как-либо успокоить, в голову лезут воспоминания из спальни, когда его грубо прогнали. Но он срабатывает — бледные покусанные губы не кривятся от боли, тонкие пальцы, крепко державшие запястья альфы, немного расслабляются, и омега неосознанно утыкается в могучую шею, словно слепой щенок, ищущий тепла родителя.  — Все, закончил, — устало шепчет Сокджин, скрывая зашитую рану бинтами и завершая повязку аккуратным бантиком.  Наступает тишина — слишком оглушающая после истошных криков. Вместе с ней приходит осознание произошедшего: удар по голове, рык Тэхена, капли крови на зелени, чужие альфы вокруг белого волка, быстрый путь до поселения, рваная рана. Тэхен хотел защитить Чонгука и сам попал под рога животного. Это была его первая охота, и он забыл обо всех правилах, подавшись эмоциям.  — Чонгук. Чонгук, — альфа не сразу реагирует и только на второй раз слышит голос лекаря, тот доносится словно через толщу воды. — Тэхена нужно уложить и накрыть одеялом. Ему нужен покой.  Напряженное тело альфы неосознанно реагирует на обычные слова — Чонгук крепче сжимает хрупкие плечи в желании защитить, не дать никому касаться, сделать больно. Чимин и Сокджин коротко переглядываются.  — Тэхен? — альфа опускает глаза на притихшего омегу в горячих объятиях, тот подозрительно не издает ни одного звука, но щеки влажные от слез.  — Он уснул. Ему нужно лечь и восстановиться, слышишь? — Сокджин звучит устало.  — Я отнесу его домой, там ему будет лучше.  Лекарь не противится решению. 

;;;

Вместе с Сокджином, Чимином и Чонгуком с Тэхеном на руках — омегу заранее закутали в легкую простыню — в дом будущего вожака заходит взволнованный плачущий Чонсын. Они поднимаются наверх, омеги помогают расстелить постель, и Чон аккуратно укладывает неподвижное бледное тело на кровать, сам накрывает тонким одеялом по грудь. Тэхен крепко уснул еще в доме лекаря и вряд ли проснется в ближайшее время — сейчас ему нужно восстановиться.  — Как он? — взволнованно спрашивает самый младший и подлетает к брату, чтобы крепко обхватить за торс и уткнуться в него влажным носиком. Чонгук оставляет короткий поцелуй на темной макушке.  — Все самое худшее позади, — Сокджин словно отвечает не только Чонсыну, но и всем остальным. — Регенерация возьмет оставшуюся работу на себя, Тэхену нужно отдыхать и не напрягаться.  — Я поухаживаю за ним, — предлагает младший, оглядываясь назад на омег, но чувствует прикосновение брата к затылку.  — Не нужно, я останусь здесь. Идите. Если что-то случится, Джин, я позову тебя.  Омеги переглядываются меж собой, словно что-то безмолвно обсуждая, и почти синхронно кивают, соглашаясь со словами вожака, только задерживаются, чтобы одеть Тэхена в легкую рубаху до середины бедра. На прощание Чонсын оставляет короткий чмок на щеке брата и уходит вместе со старшими.  Чонгук остается наедине со своей болью. 

;;;

Первые два дня Тэхен только спит, и Чонгук стережет его покой, не выходя из дома. Тишина давит на уши, но дарит умиротворение и позволяет о многом подумать: о бремени ответственности и постоянных ошибках, которые он никак не может перестать совершать. Пускать Тэхена на охоту, не обучив его самостоятельно, не убедившись, что омега готов, было той самой ошибкой. Терять контроль на поле в окружении своих охотников, подаваться эмоциям — тоже. Но та злость, что когтями рвала его душу уже который день, в моменте ослепила некогда чистый разум.  Только бы понять источник этой злости.  В первую ночь Чонгук привычно спит на первом этаже у камина, во вторую — неожиданно засыпает волком прямо в спальне омеги на ковре у кровати, убаюканный теплым мерцанием свеч и сладкой лилией.  На третий день Тэхен впервые открывает глаза, но не может связать и двух слов — только тонко стонет от каждого слабого движения и тихо хнычет, словно щенок. Чонгук в ипостаси человека оказывается рядом и коротко касается взмокшего лба.  — Тэхен? — спрашивает взволнованно. Сокджин заходил вчера вечером, чтобы обновить повязку, и сказал, что регенерация работает, нужно просто еще немного времени. — Как ты себя чувствуешь?  — Пи… пить, — просит ослаблено, и голос его, привычно низкий, звучит деревянно и сухо.  Чонгук наливает немного воды из кувшина в кружку и протягивает ее омеге, тот хватается дрожащими пальцами за ладони поверх керамики и так присасывается за желанной влагой. Откидывается устало обратно на подушки и, прикрыв глаза, касается живота.  — Та косуля напала на меня?  — Да, она боднула тебя рогами и ранила в бок, Сокджин зашил рану, — Чон присаживается на стул, который пододвинул ближе к кровати, чтобы коротать время.  — Сейчас тебе нужен покой. — Что… что с ним стало? С животным, — слова все еще даются тяжело, но он упрямо продолжает говорить.  — Я перегрыз ему горло, — отвечает совершенно спокойно.  Тэхен резко поднимает заплаканный взгляд, пышные ресницы слиплись от слез, и смотрит он то ли удивленно, то ли взволнованно. Пальцы хватаются за ткань одеяла — Чонгук давно заметил, что он пытается таким образом унять волнение.  — Как ты? Она… я помню, она ударила и тебя.  Чонгук тоже помнит — после того, как улеглась злость и наступила тишина, голова болезненно гудела еще несколько часов, а перед глазами плясали разноцветные мушки. В остальном — ничего страшного, удар для молодого крепкого альфы оказался не таким уж страшным.  — Со мной все хорошо, Тэхен. Я быстро восстановился.  Омега коротко кивает, и они замолкают, каждый думая о чем-то своем. Чонгук продолжает незаметно — или не очень — рассматривать лежащего на постели, словно пытается найти причину боли или зацепиться за что-то еще. Тэхен выглядит как тогда, месяц назад, — слипшиеся локоны, бледная кожа, заплаканные красные глаза — и это осознание больно бьет по сознанию. Это его и только его вина — уже во второй раз.  — Ты голоден? Я принесу мяса и овощей. Хочешь что-нибудь еще? — Чонгук встает со стула и оглядывается по спальне, думая, нужно ли принести что-то в комнату для комфорта омеги.  — Малинового чая, если не сложно, — бледные губы растягиваются в неловкую улыбку, словно омега впервые о чем-то просит. Ведь действительно — раньше даже разговоров таких не было.  — Не сложно.  Через полчаса комната наполняется головокружительными ароматами рагу из жареного на огне мяса и печеных овощей, а еще на прикроватной тумбе оказываются большая кружка малинового чая и блюдце с семью печеньками. Чонгук помогает Тэхену удобнее устроиться на подушках и отходит открыть окно, чтобы впустить свежесть ночной прохлады. Еще не потемнело, только закатное солнце окрасило небо в пурпурные тона, в отдалении слышатся голоса жителей, направляющихся на ужин.  Тэхен тянется за тарелкой с блюдом, но руки почти не держат горячую тяжесть, поэтому он с стуком возвращает ее обратно на тумбу и прячет стыдливо пальцы в складках одеяла. Чонгук вздыхает под нос — омега сильно ослаб и не сможет сам себя покормить, к тому же ему нельзя напрягать живот, чтобы рана зажила быстрее. Тихо присев на стул, он берет тарелку, зачерпывает деревянной ложкой немного рагу и протягивает ко рту омеги. Тот замирает с искренним неверием в глазах, словно Чонгук может запросто истребить несколько стай, но не накормить ослабленного.  — Не смотри на меня и ешь, — звучит строго, но с нотками заботы, словно он снова оказался юным щенком, который с умным видом пытается накормить капризных близнецов. Тэхен послушно ест.  В молчании он уплетает всю тарелку, жует аккуратно, но немного торопится, подобно хищнику, что голодал месяцами. Живот издает глухое урчание, и омега смущенно улыбается, накрывая торс ладонями поверх одеяла. Чонгук тянет последнюю плошку рагу ко рту, но, кажется, немного подвисает в пространстве и времени.  Невинный. Сильный, крепкий, с волевым упрямым взглядом, умеющий вести быт и находить общий язык со всеми, любящий изучать лес и учиться чему-то новому, терпеливый, гордый, бесстрашный. И одновременно — такой хрупкий. Смотрит бездонными лунами из-под влажных ресниц, неловко прикусывает губы, пряча улыбку. Выглядит словно воплощение Святой Луны в образе оборотня, словно сама Луноликая баюкала его в щенячестве на ночном небе.  Взгляд внимательно блуждает по лицу: от одной небольшой родинки под правым глазом к второй под левым, в самом центре пухлой щеки. Еще одна спряталась на самом кончике носа, и впервые Чонгук замечает четвертую — на контуре нижней губы. Южане считают, что родинки — это поцелуи от солнца, и кажется, что Тэхен залюблен не только Луноликой богиней.  — Что..? На моем лице что-то? — омега касается губ и рта, думая, что испачкался, но Чонгук чувствует неожиданную волну злости, что омывает сознание, поэтому отвечает сквозь сжатые зубы:  — Нет. Ешь.  Рагу уминается быстро, и Тэхен с новыми силами уже сам тянется к кружке и цепляет одно печенье. Чонгук поворачивает голову в сторону окна — пусть лучше будет наблюдать за догорающим закатом. 

;;;

Чонгук не понимает, в какой момент засыпает на стуле в спальне названного мужа, но просыпается от тонкого скулежа боли. В темноте безлунной ночи глаза оборотня быстро подстраиваются к мраку и оглядывают комнату: одеяло сбито к ногам, обнажая пышные бедра, Тэхен лежит на боку, подогнув ноги под себя, и обнимает живот руками, по щекам текут тихие слезы, но он все еще спит. Первая мысль — позвать Сокджина и попросить осмотреть омегу, возможно, рана вновь открылась или нужны травы, но что-то внутри останавливает его. Решение приходит в сердце безмолвно, словно давно уже было в сознании, и Чонгук, сняв одежду, оборачивается черным волком, устраивается на ковре около кровати и пускает феромон. Вскоре комната, пахнущая только свежей лилией, заполняется мягкой амброй с нотками мускуса, а скулеж прекращается.  Чонгук так и засыпает, сторожа покой лунного омеги. Так проходит несколько дней. Чонгук не выходит из дома, и если делает это, то только чтобы пойти за едой для себя и Тэхена. Они вместе завтракают, обедают и ужинают, пьют малиновый чай с печеньем — все сладости альфа отдает омеге — и проводят время в тесной комнате, пропахшей их смешавшимися феромонами. Несколько раз в день к ним захаживают Сокджин, Чимин или близнецы, один раз даже сам вожак пришел проведать состояние сына. Охотники тоже хотели заглянуть, принести еды, поговорить с ними, но Чонгук не захотел пускать дюжину альф в омежью спальню.  По вечерам они слушают истории птиц через открытые настежь окна, иногда Чонгук рассказывает о порядках в южной стае, например, о правилах наследования имущества, но чаще молчат, думая о своем. Моментами Тэхен едва слышно стонет, хватаясь за бок, и Чонгук, всегда слышащий любой звук, делится феромонами, окружает омегу безопасностью, на уровне инстинктов обещает защитить от любой боли. Это только его вина, что не смог сберечь уже во второй раз, что подверг опасности, почти довел до смерти. Это он должен лежать здесь и хвататься за рану, а не Тэхен, который впервые вышел на охоту. Поэтому сейчас единственное, что он может сделать — искупить вину, спрятав омегу от всего мира, позволить расслабиться и набираться сил.  Разве это не его ответственность?